Главная
страница 1страница 2страница 3страница 4 ... страница 9страница 10

ГЛАВА III

И ВОТ ИСЧЕЗ…

Утром друзья торопливо сделали зарядку, пожужжали своими электрическими бритвами и, неудобно ополоснувшись над маленьким умывальником, благо вода «как раз шла», спустились на первый этаж, в буфет.

За стойкой с огромным никелированным самоваром и выставленными под стеклом тарелками с сыром, кильками и салатом суетилась толстая женщина в белом халате с закатанными рукавами. Её полные, загорелые руки, удивительно ловкие и проворные, невольно притягивали взгляд.

– Молочка нашего отведайте, – приветливо сказала женщина. – Очень им все довольны. И творожок вот тоже. А сосисок нету.



Молоко оказалось действительно превосходным, как и сметана, и творог с мелко нарезанным луком. Так что больше ничего и не потребовалось.

– Молочное царство какое то, – отдуваясь, сказал Виталий.

– И царица симпатичная, – добавил Игорь.

За столиком они оказались одни, и Виталий тихо спросил:

– Чем сегодня займёмся?

– Прежде всего пойдём в горотдел, – сдержанно ответил Игорь. – Там все решим. А здесь полагается закусывать и говорить о погоде.

– Ну, если так, – усмехнулся Виталий, – то мы программу выполнили. Двинулись?



Они вышли из гостиницы и на секунду зажмурились от яркого солнечного света, показавшегося особенно резким после полумрака гостиничных коридоров.

В горотделе, у Раскатова, состоялось первое оперативное совещание. В нем, кроме приезжих и самого Раскатова, участвовали Томилин и Волов. Оба занимались расследованием по делу Лучинина, прекрасно знали обстановку, людей и все мельчайшие подробности и детали последних событий. Оба они не сомневались в правильности конечных выводов по этому делу, до вчерашнего дня не сомневались… Исчезновение Булавкина, а главное – обстоятельства, при которых оно произошло, заставило их насторожиться.

Молчаливый, хмурый Томилин сразу согласился с тем, что предложил в конце концов Откаленко. Волов согласился менее охотно. Он, видимо, был самолюбив и недоверчив, да и лично не знал никого из приезжих. Раскатов же сказал, как всегда, внушительно и твёрдо:

– Все в вашем распоряжении, товарищи. Все, чем располагаем. В этом деле совесть у нас тоже должна быть чиста и душа спокойна. Вот так.



Решено было, что Откаленко, старший группы, вместе с Томилиным и Воловым включится в розыск Булавкииа – важное, может быть, даже важнейшее звено в цепи событий, связанных с делом Лучинина. Ведь очевидно, что Булавкин что то знал, что то собирался рассказать и вот исчез.

Ну, а Виталий начнёт проверку уже собранных материалов по тому же делу. Исчезновение Булавкина требует приглядеться к этим материалам особенно тщательно, даже придирчиво, и все поставить под сомнение.

– С чего ты начнёшь? – спросил его Игорь.



Виталий указал на один из пунктов намеченного плана.

– Вот. Прежде всего хочу повидать его жену.

– А прокуратура?

– Завтра утром. Сегодня договорюсь о встрече.

– Добро. Ты адрес то Лучининой знаешь?

– А как же! Вот только как с ней говорить… Её то я совсем не знаю.



Игорь собрался что то сказать, но тут к нему обратился Раскатов:

– Звонили вчера из горкома партии. Доложил о вашем приезде. Просили нас с вами зайти, побеседовать. К первому. А я потом уж сразу на бюро останусь.

– Пошли, – согласился Игорь, отодвигаясь от стола, и, обратившись к Томилину и Волову, добавил: – Значит, прежде всего – сведения о Булавкине, все, какие возможно.

Втроём они вышли из горотдела в пыльную духоту улицы.

– Ну, мне в ту сторону, – махнул рукой Виталий.



Он расстегнул пиджак, и галстук затрепетал под лёгким, горячим ветром.

Шагая по незнакомым улицам и изредка спрашивая у прохожих дорогу, Виталий размышлял про себя.

Но вместо того чтобы думать о предстоящей встрече с Ольгой Андреевной Лучининой, Виталий вдруг с новой тревогой подумал об исчезновении Сергея Булавкина. Что с ним могло случиться? Драка, ограбление – все это исключается, раз он прислал ту странную записку. Но зачем он сказал матери, что идёт к ним в гостиницу, если идти не собирался? Зачем написал записку? Ну, это понятно: чтобы не ждали, и не удивлялись, и… не искали, что ли? Куда же он делся? И что хотел сообщить? И исчез. Странно, очень странно…

Виталий снова спросил дорогу, и вдруг выяснилось, что он уже совсем близко от цели: за первым углом начиналась нужная ему улица.

Дома здесь в большинстве были маленькие, деревянные и прятались за заборами и палисадниками. Но изредка попадались и каменные, трех , четырехэтажные, со стандартными балконами, выкрашенными то в зелёный цвет, то в красный, то в синий.

Виталий подошёл к нужному ему Дому и вошёл в прохладный полутёмный подъезд.

Квартира Лучининых оказалась на втором этаже.

Дверь открыла бледная женщина в строгом платье с высоко взбитыми, очень светлыми, почти белыми, волосами. Первое, что подумал Виталий, было: «учительница», и уже потом: «Лучинина».

– Вы Ольга Андреевна? – спросил он.

– Да, – сдержанно, без всякого удивления ответила женщина.

Виталий представился.

– Пожалуйста. Проходите, – тем же тоном произнесла Лучинина, отступая в сторону и жестом указывая на открытую дверь в комнату, откуда сплошным золотистым потоком лился в переднюю солнечный свет.



Квартира оказалась небольшой – из двух комнат, очень скудно обставленных старой, видимо, привезённой из Ленинграда мебелью. Все только самое необходимое: буфет, обеденный стол, накрытый старенькой скатертью, дешёвый приёмник у окна, потёртый диван, несколько таких же стульев, фотографии на стене – это в первой комнате. Во второй виднелись большая, до потолка полка, набитая книгами, и угол широкой, с деревянной потрескавшейся спинкой кровати.

Лучинина жестом пригласила Виталия к столу и, поправив причёску, села напротив.

– Я вас слушаю.



Голос её был сухой и усталый.

Виталий немного сбивчиво объяснил ей причину своего прихода.

– …Мы с Женей учились вместе в школе, – закончил он, словно оправдываясь.

– Да?

Впервые она с интересом взглянула на него, но тут же снова опустила глаза.

– Да. Я его хорошо знал.

– Ну, тогда… – холодно произнесла она, – тогда вам, конечно, трудно поверить, что он мог покончить с собой.

Виталий насторожённо посмотрел на неё.

– Почему вы думаете, что мне трудно поверить?

– Ведь он был таким энергичным, самоуверенным человеком. Вы, должно быть, тоже его помните таким.

– Да… Но тогда почему же он покончил с собой? – невольно вырвалось у Виталия.

– Почему? – устало переспросила Лучинина. – Я думаю, он просто запутался в своих многочисленных… делах.

Последнее слово она произнесла с каким то странным значением. И Виталию показалось, что Лучинина чего то недоговаривает.

– Он вам рассказывал о них?

– Об одних рассказывал. О других… я узнавала сама. Случайно.

И снова какая то странная интонация прозвучала в её голосе.

Виталию стало не по себе. «Мне это все кажется, – наконец подумал он. – Просто я знаю, что у них были плохие отношения. И вот теперь мне все кажется».

Но о делах Лучинина следовало узнать как можно больше. И какие бы отношения у него ни были с женой, она, видимо, многое знает. И надо, чтобы она доверилась Виталию, чтобы рассказала все без утайки, как это ей ни тяжело, ни неприятно. Правда, держится она очень спокойно. Но каждый переживает горе по своему.

– В каких же делах он мог запутаться, Ольга Андреевна?



Она пожала плечами.

– О, у него хватало неприятностей. Он просто искал их, мне кажется.

– Вы говорите, он рассказывал вам…

– Его рассказы всегда кончались у нас ссорой. Он не умел, он совершенно не умел и, главное, не желал считаться с людьми, с реальными условиями, в которых он жил, в которых мы все живём…



В ней вдруг вспыхнуло какое то давнее раздражение, она словно продолжала спор с мужем и уже не могла сдержаться. А чуткое, даже жадное внимание Виталия, так давно знавшего её мужа, как будто ещё больше подстёгивало её.

– …И он вечно ссорился с кем нибудь, вечно кого то разоблачал, наказывал или требовал наказания.

– Неужели он стал таким склочником? – недоверчиво спросил Виталий.

– Да нет же! Как вы не понимаете? У него, например, было такое выражение: «Работа по идеальной схеме». И такой работы он требовал от всех. И от себя тоже. А это же неосуществимо! Но он был поразительно упрям. И горяч. И самолюбив.



Она внезапно умолкла и, тяжело вздохнув, устало покачала головой.

– С ним было очень трудно. Очень.

– Все таки он многого добился, – осторожно заметил Виталий. – Ведь завод…

– Вы сами видите, чего он добился, – с горечью оборвала его Лучинина. – Вы же видите. И сколько людей он восстановил против себя! Да вот! – она порывисто поднялась. – Я вам сейчас покажу. Это я нашла в его бумагах. Он мне этого письма не показывал.



Лучинина стремительно прошла в соседнюю комнату и тут же вернулась, держа в руке сложенный листок бумаги.

– Вот! Прочтите.



Она протянула письмо Виталию, и тот, ещё не развернув его, привычно отметил про себя: «Вырвано из тетради, школьной. Поспешно вырвано».

– А конверта нет? – поинтересовался он.

– Конверта там не было.

Виталий развернул письмо. Что то вдруг на миг остановило его внимание, прежде чем он принялся читать. Почерк! Кажется, знакомый почерк. Но об этом потом. И Виталий стал разбирать неровные, торопливые строки.

«Я тебе это не забуду до самой могилы, – читал Виталий. – И ещё неизвестно, кто из нас туда раньше ляжет. Узнаешь меня. В землю себя закопать не дам. И управу мы на тебя найдём – не так, так эдак. Потому укоротись, пока не поздно. И поперёк дороги не вставай, завалим».

Лучинина следила за тем, как скользят его глаза по строчкам письма, и, когда ей показалось, что он дочитал до конца, она нервно сказала:

– Видите, до чего дошло?

– Вы разрешите мне взять это письмо? – подчёркнуто спокойно спросил Виталий.

Она снова пожала плечами.

– Пожалуйста.

– Скажите, Ольга Андреевна, – Виталий спрятал письмо во внутренний карман пиджака и собрался было закурить, но, спохватившись, спросил: – Вы разрешите?

– Да, да, конечно. И… угостите меня.



Но у Виталия была только его трубка; и Лучинин смущённо махнула рукой.

– Это я так. Вообще то я не курю. Но вы хотели что то сказать.

– Да. Я хотел спросить, – Виталий раскурил трубку. – Вы не догадываетесь, кто мог это написать? – он указал на карман, где лежало письмо.

Она покачала головой.

– Нет…

– Нам собирался что то рассказать заводской шофёр, – задумчиво произнёс Виталий. – Сергей Булавкин, но…

– Ах, этот, – голос Лучининой стал сразу сухим и враждебным.

– Вы его знаете?

– Ещё бы. В любимчиках у Жени ходил. А сам… гадкий человек, неискренний!



Виталий постарался ничем не выдать своего удивления. Лучинина знала Булавкина и, видно, не только по рассказам других. В запальчивом тоне её было что то личное.

Вообще в ходе разговора Виталий делал все новые и новые открытия. У Женьки, оказывается, был совсем не лёгкий характер, и эта женщина, наверное, хватила с ним горя, да и остальные тоже. Об этом, кстати, говорил вчера и Ревенко. Теперь ещё эта анонимка. Наглая, с откровенными угрозами, как все анонимки. «В землю себя закопать не дам». Нет, Женька, конечно, никого не хотел закопать. «Работа по идеальной схеме». Вот чего требовал Женька. Идеалист? Слепой упрямец? Так считала жена. И каждый разговор об этом кончался у них ссорой. Она даже сейчас не может говорить об этом спокойно. А впрочем… В её раздражительности чувствуется что то ещё, сугубо личное, недоговорённое.

И Виталий неожиданно для самого себя вдруг спросил:

– Вы, наверное, очень любили Женю?

– Странный вопрос…

– Нет, не странный. Мне неловко его задавать вам, это верно. Но я так хочу разобраться… И вы меня, надеюсь, извините.



Она слабо пожала плечами.

– Извинить гораздо проще, чем ответить. Очень любила, не очень… Я любила Женю гораздо больше, чем он меня. Вот в этом я уверена. А в любви… один писатель сказал очень точно: в любви сильнее тот, кто меньше любит.

– И что же, он во зло употреблял свою силу? – спросил Виталий, чувствуя, как начинает волновать его неожиданный поворот в их разговоре.

Ольга Андреевна чуть заметно усмехнулась.

– Хорошо. Попробую вам объяснить… – она на секунду задумалась, машинально поправив двумя руками причёску, потом, вздохнув, продолжала: – Я очень многим пожертвовала, согласившись уехать из Ленинграда. Там была моя родная школа. Я её кончала. А через пять лет пришла туда учительницей. Школа была для меня родным домом с любимыми и любящими людьми. Я имею в виду и своих старых учителей, и детей. Но я все бросила ради Жени. Он так сюда рвался. А мне здесь было плохо. Но я терпела. Пока не заметила, что Женя стал отдаляться от меня. Временами он был со всем чужим. Если вы женаты, вы меня поймёте. Ведь на поверхности ничего не было, внешне как будто ничего не изменилось. Но я чувствовала, всем существом своим чувствовала, что происходит. Когда по мимолётному слову, интонации, жесту, по самому, кажется, мелкому поступку, по глазам, наконец, улавливаешь, что творится в душе близкого тебе человека. А Женя все дальше уходил от меня. Тогда я начала бороться. У меня тоже есть характер, есть терпение. Я ведь педагог. Но дети… Это все таки не взрослые. Они мне яснее. Да и чувства здесь другие. Это главное. Я иногда срывалась, Я злилась и плакала от своего бессилия. Начались ссоры. Иногда глупые, мелкие, которые стыдно вспомнить. Но я не могла видеть, как он был груб и несправедлив, как он всех восстановил против себя. И я решила, что нам надо вернуться в Ленинград. Но это оказалось немыслимо. Он и слышать об этом не хотел. Только больше стало споров и ссор. Я ведь вам сказала, у меня тоже есть характер. Тогда я решила уехать одна и написала родителям…



Она умолкла, устремив взгляд куда то в пространство.

Виталий неуверенно спросил:

– Он так увлекался новой работой?

– Он всем увлекался, – с внезапной резкостью ответила она. – И тогда ничего не желал замечать.

– Но разве мог он украсть заводской проект, чертежи и продать их? – воскликнул Виталий.



И она, словно обрадовавшись перемене разговора, быстро ответила:

– Нет, нет! Это глупость. Ложь.

– Но кому такая ложь могла понадобиться?

Виталий незаметно для себя все дальше уходил оттого сложного, запутанного и неясного, к чему только что прикоснулся.

– Там есть разные люди, – ответила Ольга Андреевна. – Я их плохо знаю.

– Я в них разберусь! – запальчиво произнёс Виталий.

Виталий был молод и не успел ещё накопить того жизненного опыта, который нельзя ничем заменить – ни чуткостью, ни способностями, ни даже талантом. Некоторые стороны жизни, в частности жизни семейной, супружеской, ему были известны лишь понаслышке, из книг, от других людей. И потому оставались неуловимыми важные детали и оттенки таких отношений. Но – и это главное! – собственные переживания, заботы и волнения, которые только и могут сложиться в опыт и позволить понять других людей, Виталию были не знакомы.

И все же его обострённое внимание, ясно осознанная необходимость всегда и прежде всего разобраться в чувствах и мыслях людей, а уже потом судить о их поступках, наконец, врождённая чуткость помогли ему уловить в словах, в тоне Лучининой ту самую недоговорённость, которая его насторожила. Да, да, она даже сейчас не до конца откровенна, что то ещё было между ней и мужем, какие то были ещё причины тех ссор, которыми кончались их разговоры.

И ещё одно открытие: она явно недолюбливает Булавкина. Почему? «Любимчик». Это слово, конечно, никак не характеризует Булавкина, и оно вырвалось у неё невольно, потому что она всегда так думала о нем. Но в то же время это означает, что Женька как то по особому доверял своему шофёру, может быть, такое, что не доверял даже ей, жене. Или доверял напрасно, и она это видела. Скорее всего именно так. Черт возьми, до чего же сложный узел!

Одно пока ясно: Женька все таки настроил против себя людей. Даже эта подлая анонимка…

Но тут Лучинина, словно уловив, что мысли её собеседника снова вернулись к тому письму, неожиданно сказала:

– Дело, между прочим, не ограничилось им, – она жестом указала на карман, куда Виталий спрятал письмо. – Женя говорил, что подготовлена даже статья против него в газету. Правда, она не появилась.

– Статья в газету?..

– Да. А чего вы удивляетесь? Врагов у него хватало. Я же вам говорила.

– А почему статья не появилась?

– Не знаю. Может быть, Женя что нибудь предпринял.

– Когда Женя вам говорил про неё, давно?

– Точно не помню, – она устало приложила пальцы к вискам. – Но ревизия на заводе в то время, кажется, только началась.



Виталий и сам устал от этого напряжённого разговора, вернее, даже не от самого разговора, а от вереницы неожиданных мыслей, предположений, загадок, от непрестанных тупиков и вопросов, которые он рождал.

Виталий сунул трубку в карман и стал прощаться.

Выйдя в маленькую переднюю, которая была совсем не такой тёмной, как ему это показалось сначала, он заметил в углу, за вешалкой, целую груду удочек разной длины, бамбуковых, составных и самодельных. В паутине лесок поблёскивали серебристые блесны, проступали, как запутавшиеся рачки, красно белые круглые поплавки. Рядом с удочками стояли громадные болотные сапоги, резиновые длинные голенища их, перегнувшись, тяжело спадали на пол. Виталий кивнул в сторону удочек.

– Женя любил рыбачить?

– С ума сходил. Уезжал куда то на целые сутки. Каждую субботу. Доказывал, что это его единственный отдых. Уж не знаю, чем он там занимался.

Виталий удивлённо посмотрел на неё и улыбнулся.

– Рыбу то все таки привозил?

– Рыбу привозил, – сдержанно ответила она.

Они простились.
Игорь Откаленко после беседы в горкоме партии один возвратился в горотдел.

Солнце жгло невыносимо. На пыльной, засаженной чахлыми молодыми деревцами улице тени не было. Немилосердно чадя и источая жар всем своим накалённым металлическим телом, с грохотом проносились автобусы. У киосков с водой толпились люди.

Игорь сначала снял пиджак, перекинул его через руку, потом стянул галстук и расстегнул воротничок рубашки. Каждый раз на минуту другую становилось легче.

По дороге он размышлял. Виталий в плену одной только версии и уверен, что Лучинин не мог покончить с собой. Хотя скандальные результаты ревизии, передача дела в прокуратуру и предстоящий суд – достаточные основания для этого. Лучинин наверняка был не только деятельным, энергичным, но и самолюбивым, вспыльчивым человеком. Такой должен особенно остро переживать случившееся. А тут ещё нелады с женой. Что это значит, Игорь представляет отлично. Если, к примеру, у Алки плохое настроение и она «заводится» и начинает цепляться, все у тебя валится из рук. А если вообще нелады?

Нет, Виталий явно спешит с выводами. Впрочем, вчера он заколебался. Результаты ревизии произвели впечатление даже на него.

А вот исчезновение этого парня, Булавкина, явно загадочно и тревожно. Связано ли оно с делом Лучинина? Тут придётся как следует поработать. Булавкича надо найти, живым или мёртвым. Впрочем, почему же мёртвым?

Свернув за угол, Игорь увидел двухэтажное серое здание горотдела милиции с привычной красно синей табличкой у входа. Около подъезда стояли запылённый мотоцикл с милицейской полоской на коляске и знакомая коричневая «Победа».

В полутёмной и прохладной дежурной комнате, перегороженной высоким барьером, с двумя поблекшими плакатами на стенах: «Пьянству – бой!» и «Красный свет – проезда нет», подтянутый младший лейтенант убеждал плачущую навзрыд женщину:

– Ну, хватит, гражданка, хватит. Я же вам сказал: найдём. И все. И спокойно. И не надо нервов.



Женщина подняла на него залитое слезами лицо.

– Но ведь последние… А у мужа получка только через неделю… Ну как же я их кормить буду?..

– А я поясняю ещё раз: найдём, – лейтенант деловито посмотрел на часы. – Через час тут будет. И пропить не успеет. Прошу засечь время.

– Я тоже засеку время, – сказал Игорь.



Младший лейтенант быстро повернулся к нему, узнал и, обращаясь к женщине, добавил:

– Вот товарищ из Москвы тоже засекает, – потом, снова обернувшись к Игорю, он пояснил: – Это Стулкин Васька, товарищ капитан, кражу совершил. Мы его как облупленного знаем. Приметы в точности совпали. Он сейчас непременно у Вальки Спиридоновой пребывает. Участковый туда уже пошёл.



Женщина перестала плакать и, прикусив мокрый, скомканный в руке платок, посмотрела на Игоря.

А младший лейтенант сообщил, что Томилин здесь, но у него посетитель.

– Важный такой дядек, – улыбнулся он и широко развёл руки: – Во какой!



Игорь поднялся на второй этаж, по дороге надел и аккуратно подтянул галстук, но пиджак оставил в руке.

В кабинете Томилина он увидел грузного пожилого человека в светло сером костюме и белой, с отложным воротничком рубашке. Было видно, что он еле втиснулся в кресло около стола, и пиджак его топорщился над круглыми подлокотниками. Пышная, седая шевелюра и неожиданно моложавое, загорелое, крупное лицо с чёрными, собольего блеска бровями и живыми, тоже чёрными глазами делали этого человека удивительно привлекательным.

Когда Игорь вошёл, он оживлённо говорил Томилину:

– …Все только кажется просто в этой жизни, милый мой. Только кажется! Вы возьмите, к примеру… Ну, что бы такое? Да вот, хотя бы вода. Аш два о, так? Проще не придумаешь, верно? А вот, поди ж ты, открыли и другую воду. Тоже, обратите внимание, аш два о. При нуле градусов не замерзает, и при минус тридцать тоже. И тяжелее чуть не в полтора раза, и вязкость в пятнадцать раз больше. Представляете? Вот, оказывается, чего старушка «аква» выкидывает. А ведь тысячу лет её люди изучали. Казалось, уже вдоль и поперёк знаем. Так что, милый вы мой, все в жизни, как видите, не так просто. А уж про человеческое общежитие и говорить нечего. Тут знаете… – он внезапно заметил Игоря. – Но к вам, кажется, пришли.



Томилин давно уже заметил Откаленко, но ему, видно, не хотелось перебивать своего собеседника. Теперь же он поднялся, поздоровался с Откаленко и представил его:

– Этого товарища мы с вами и ждём, Григорий Осипович. Знакомьтесь.



Посетитель тяжело поднялся и, протянув широкую, волосатую руку Игорю, с неожиданной силой сжал ему пальцы.

– Мацулевич, – в свою очередь, представился он, окинув Игоря быстрым и, видимо, привычно цепким взглядом, и добавил, поясняя: – Главный инженер Барановского комбината.

– Я о вас слышал, – сказал Игорь, улыбнувшись.

– От кого, если не секрет? – осведомился Мацулевич, снова опускаясь в кресло.

– От Ревенко. Вчера только с ним познакомились.

– А а, дельный парень, – кивнул Мацулевич. – Ну да бог с ним. Я к вам зашёл насчёт Лучинина. Когда то ведь моим учеником был. Лучшим учеником, обратите внимание. А потом вот сам к нему в ученики пошёл, – и, нахмурив свои соболиные брови, добавил веско: – Великолепнейший он нам цех по своему проекту построил. От импорта из Швеции избавил, обратите внимание. А мы таких людей порой не замечаем. Вернее, слишком быстро привыкаем. Почитаем за обычное. А надобно удивляться и ценить.



Мацулевич со вздохом откинулся на спинку кресла.

Тогда Игорь серьёзно заметил:

– Но ведь ревизия вскрыла у Лучинина злоупотребления, Григорий Осипович. Ведь он вам, оказывается, заводской проект продал.

– Чушь! – воскликнул Мацулевич, и полное лицо его побагровело. – Мы ему свои технические условия поставили. И он их выполнял.

– Целая комиссия работала, Григорий Осипович, – мягко возразил Игорь. – Акт её передан в прокуратуру. И там тоже…

– А я говорю, чушь! Необъективно работала! – Мацулевич нервно сгрёб назад упавшие на лоб седые волосы. – Как он мог! Бах, бах – и руки на себя наложить! Хоть мне бы, старому хрычу, сперва написал, что у него тут заварилось. Я ведь и не знал ничего. По делам к нему прилетел. И вот на тебе! Но я так просто назад не вернусь. На ту комиссию другая найдётся. И до правды докопаемся! – он снова откинул назад волосы. – И честное имя его восстановим! Больше, к великому нашему горю, сделать уже ничего нельзя.

– Что ж, Григорий Осипович, – серьёзно сказал Игорь. – Святое это дело – до правды докопаться. Перед нами тоже такая задача стоит. Но и другая.

– Это какая же, интересно узнать, если не секрет?

– Докопаться, кто виноват. В любом случае.



Мацулевич пытливо посмотрел на Игоря.

– А что значит «в любом случае»? Какие у вас тут, разрешите знать, варианты есть?

– Письма к нам поступили, – помедлив, сказал Игорь. – Некоторые граждане не верят, что Лучинин с собой покончил.

– Господи, чепуха какая! – махнул рукой Мацулевич.



Игорь покачал головой.

– Всякое бывает, Григорий Осипович. Потому и расследовать надо все варианты, все версии, как у нас говорят. Такое уж у нас правило.

– Ну вот и договорились, – удовлетворённо констатировал Мацулевич. – Пришли к одному знаменателю, так сказать.

– Договорились, но не совсем, – возразил Игорь. – Давайте связь держать. Все, что вы там, в Москве, выясните, сообщите нам. А мы в этом плане пока тут поработаем. Идёт?

– Можно, – кивнул седой головой Мацулевич, – даже резонно, я бы сказал. – И испытующе посмотрел на Откаленко. – Выходит, я – вам, а вы, значит, – мне, так, что ли?

Игорь в ответ усмехнулся.

– Конечно. Секретов делать не будем. И ещё. В случае чего свяжитесь с подполковником Коршуновым в Москве. Он нас сюда направил и полностью в курсе дела. Вот его телефон. Запишите.

– Первый раз с милицией соглашение заключаю, – рассмеялся Мацулевич, доставая записную книжку. – Любопытно даже… Ну ладно, милые мои, – он с усилием поднялся и застегнул пиджак на громадном животе. – Пойду. Ещё о билете хлопотать надо.

– Это мы вам поможем, – сказал Томилин. – Билет будет. И на аэродром подбросим.

– Вот и первые плоды соглашения, – улыбнулся Игорь.

Расстались они дружески.

Когда Мацулевич ушёл, Игорь нетерпеливо спросил:

– Ну, Николай, есть что нибудь новое о Булавкине?



И без того сумрачное лицо Томилина ещё больше нахмурилось.

– Есть, – мрачно произнёс он. – Звонил Ревенко. Криком кричит. Этот парень, оказывается, ещё и заводскую машину угнал неизвестно куда, «газик» их. Волов уже там, на заводе.



Игорь даже присвистнул от удивления и досады. Голубые глаза его потемнели, тяжёлый, квадратный подбородок выдвинулся вперёд, придавая лицу упрямую и жёсткую решимость.

– Та ак… И никто, значит, его не видел вчера на машине, ни одна душа?

– Выясняем, – вздохнул Томилин и, покачав головой, добавил: – Машина – это дело второе, помяни моё слово. Что то парень неладное сотворил.

– Или с ним сотворили.



В это время дверь кабинета распахнулась, и появился раскрасневшийся, потный Виталий с пиджаком через плечо.

– Заседаем, мудрецы? – отдуваясь, спросил он. – Напиться у вас есть? Африка тут прямо. Термометр у горсовета сорок показывает на солнце, – и решительно добавил: – Постучат, надену.



Он запер дверь на ключ и стянул мокрую рубашку.

– Что нового? – сухо спросил Откаленко, явно отметая пустой разговор о погоде.

– Нового вагон.

Виталий налил из графина тёплую воду и в два глотка осушил стакан, потом сразу же налил ещё. Лицо и грудь его заблестели от выступившего пота.

Отдышавшись, Виталий приступил к рассказу. Одновременно он аккуратно повесил на спинку стула брошенный было пиджак, затем достал из кармана галстук и, разгладив его на колене, накинул поверх пиджака, потом так же бережно разложил рубашку, после чего развалился на соседнем стуле, вытянув ноги, и, не прерывая рассказа, принялся набивать трубку.

Игорь и Томилин напряжённо слушали.

– Где письмо? – деловито спросил наконец Игорь.

– У меня, конечно.

Виталий достал из кармана пиджака сложенный вчетверо листок.

Игорь прочёл и молча передал письмо Томилину, затем, что то обдумывая про себя, закурил, громко щёлкнув крышечкой зажигалки, и раскрыл лежавшую на столе папку. Оттуда он вынул небольшой клочок бумаги, внимательно разглядел его и сунул обратно.

Тем временем Томилин прочёл письмо и, возвращая его Виталию, спросил:

– Что же ты про это думаешь?



Тот сделал выразительный жест рукой.

– Угроза убийства. Не видишь?



В тоне Виталия чувствовалось скрытое раздражение. Он как будто и сам был не рад своему открытию.

– Я все таки предлагаю, – недовольно произнёс Виталий, – возобновить официальное следствие по делу.

– Снова поверил в убийство? – испытующе поглядел на него Томилин, и на длинном, пасмурном лице его мелькнула усмешка. – А у нас тут до тебя Мацулевич был. Слыхал про такого?

– Ну да? – насторожился Виталий. – И что говорил?

– Говорил, что не верит в акт ревизии. В Москву летит хлопотать. И ещё, что Лучинин вполне мог из за этого с собой покончить. Он его, оказывается, хорошо знал.

– Но он не знал про письмо! – досадливо воскликнул Виталий. – И мы не знали. У вас, кстати, есть опытные патологоанатомы?

– Опытные и давали заключение.

– Самые опытные?

– Ну, самый опытный – это профессор Очаков Иван Фёдорович, из медицинского института. Но он в отпуске, на море отдыхает, в Прибалтике, кажется.

– Вот бы его и вызвали.

– Скажешь, – усмехнулся Томилин. – Ему, брат, семьдесят три года. Кто его будет вызывать?

Предложение возобновить официальное следствие по делу Лучинина возникло у Виталия, когда он шёл в горотдел. Мысль эта вначале была предположительная, в форме «а что, если?..», «хорошо бы…». Но в ходе спора с Томилиным, как часто бывает с горячими, увлекающимися людьми, Виталий все больше утверждался в своей мысли, и сейчас ему уже казалось, что это самая необходимая и безотлагательная мера.

– Следователь прокуратуры такого постановления не вынесет, – покачал головой Томилин. – Я то его знаю.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – упорствовал Виталий. – Вы считаете дело законченным. Но разве тебе самому сейчас не стало ясно, что все надо проверить? Все!

– Мне другое неясно.

– А тут, значит, все ясно?

– А тут ясно, – угрюмо отрезал Томилин.

– Так. Хорошо, – процедил Виталий, снова закуривая погасшую трубку. – Ну, а что тебе неясно?

– Мне неясно, что случилось с Булавкиным. Почему он скрылся и ещё машину угнал.

– Машину? – недоверчиво переспросил Виталий. – Между прочим, мне Лучинина про него сказала так: «Гадкий человек, неискренний».

– Булавкин? – неожиданно произнёс Откаленко, словно очнувшись от раздумий, и в голосе его прозвучала какая то странная нота, заставившая Виталия насторожиться. – Да, этот узелок затягивается все туже.

– И он прямо связан с делом Лучинина. С нераскрытым делом! – все ещё не остыв от спора, воскликнул Виталий.

Откаленко загадочно усмехнулся.

– Пока что я предлагаю провести одну экспертизу.

– Какую ещё? – раздражённо спросил Виталий.

– Почерковедческую.

– Это зачем?

– А вот зачем, – Игорь протянул руку. – Дай ка то письмо.



Он взял у Виталия письмо, потом достал из папки клочок бумаги, который только что рассматривал, и, подойдя к столу, положил его рядом с письмом, бережно разгладив по углам.

– Ну ка, товарищи, взгляните, – предложил он. – Кое что, по моему, тут и без эксперта ясно.



Виталий первым подскочил к столу, за ним приблизился и Томилин.

Некоторое время оба молча и внимательно вглядывались в разложенные перед ними бумаги. Наконец Виталий озадаченно произнёс, покусывая губы:

– М да… Открытие, я вам доложу…



На столе перед ними лежали анонимное письмо и записка, полученная вчера вечером от Булавкина.

Сомнений не было: и то и другое было написано одной рукой.

<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Аркадий Григорьевич Адамов Круги по воде Инспектор Лосев – 6 Аркадий Григорьевич Адамов
3855.98kb.
10 стр.
Аркадий Григорьевич Адамов Круги по воде Инспектор Лосев – 6
3863kb.
10 стр.
Аркадий Григорьевич Адамов Злым ветром Инспектор Лосев – 1 Аркадий Григорьевич Адамов
4923.71kb.
15 стр.
Аркадий Григорьевич Адамов …Со многими неизвестными Аркадий Григорьевич Адамов
3077.92kb.
8 стр.
Аркадий Григорьевич Адамов На свободное место Инспектор Лосев – 3
6354.38kb.
22 стр.
Аркадий Григорьевич Адамов Последний
3964.18kb.
13 стр.
Лосев Юрий Григорьевич, глава ОАО «Россевзапстрой»
23.04kb.
1 стр.
Аркадий Адамов Василий Пятов
1556.57kb.
10 стр.
Аркадий Адамов Угол белой стены
7703.47kb.
24 стр.
Аркадий Хаславский и Леон Агулянский
11.58kb.
1 стр.
175 лет со дня рождения В. Перова, русского художника. Перов Василий Григорьевич
26.75kb.
1 стр.
Главный врач гбуз «Бежаницкая рб» А. М, Адамов
37.94kb.
1 стр.