Главная
страница 1


Джозеф Кэмпбелл Влияние науки на миф

(1961)
Из книги: Джозеф Кэмпбелл «Мифы, в которых нам жить»

(2002)

На днях я зашел перекусить в одно кафе и по обыкновению сел прямо у стойки. Место слева от меня занял паренек лет двенадцати со школьным ранцем, а на двух табуретах за ним расположились его млад­ший брат и мама. Пока все ждали своих заказов, мальчик повернул голо­ву к матери и сказал:



— Джимми написал сегодня работу про эволюцию человека, а учи­тель сказал, что все неверно, потому что нашими прародителями были Адам и Ева.

«Бог ты мой! — подумал я. — Ну и учитель!»

—Учитель прав, — ответила мальчику мать. — Нашими прародите­лями действительно были Адам и Ева.

«Вот так-так, — снова ужаснулся я. — И это в двадцатом веке?»

— Да, я знаю, но это была научная работа, — пояснил мальчик, и за эти слова мне тут же захотелось представить его к премии Смитсоновского института. Мамочка, однако, гнула свое:

— Ох уж эти ученые! Все у них одни теории. Но мальчик оказался подкованным:

—Да, конечно, — последовал его спокойный ответ, — но уже есть и факты: они нашли кости.

Подали молоко с булочками, и разговор закончился.

Давайте теперь немного поразмыслим об освященной веками кар­тине космоса, погубленной находками и открытиями таких неугомон­ных искателей истины, как тот мальчишка.

В XII—XIII веках, когда культура средневековья достигла своего рас­цвета, бытовали два противоположных взгляда на устройство Земли. Более распространенный заключался в том, что Земля плоская, как та­релка, и плавает посреди беспредельного космического моря, где обита­ют самые разнообразные и очень опасные чудища. Эти невероятно древние представления, восходящие к началу бронзового века, встреча­ются уже в шумерских клинописных текстах второго тысячелетия до на­шей эры. Позже эта картина мира была утверждена авторитетом Библии.

Более серьезными в средние века считались, однако, представления древних греков. По мнению последних, Земля была не плоским блином, а твердым неподвижным шаром, закрепленным в центре семи вложен­ных друг в друга, как матрешки, прозрачных вращающихся сфер, на каждой из которых крепилась одно из небесных светил — Луна, Мерку­рий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн; эти же семь имен мы на­ходим в наших днях недели1. Более того, звучания этих семи сфер со­ставляли некую «музыку сфер» — ей соответствуют семь нот нашей ди­атонической гаммы. Наконец, каждой сфере соответствовал свой металл: серебро, ртуть, медь, золото, железо, олово и свинец. Дух, кото­рому предстояло спуститься с Неба и родиться на Земле, приобретал, по мере нисхождения, свойства этих металлов; потому наши тела и души состоят из основных элементов Вселенной и, можно сказать, напевают ту же мелодию.

Древние греки считали, что музыка и другие искусства предназначе­ны для того, чтобы настраивать мысли человека на вселенскую гармо­нию, от которой его отвлекают земные труды и заботы. В средние века с небесными сферами связывали также семь основных наук: грамматику, логику, риторику (так называемый тривиум), арифметику, музыку, гео­метрию и астрономию (квадривиум). Сами же хрустальные сферы пред­ставлялись не стекловидной бездушной материей, а живыми духовными силами, которыми руководили ангелы, или, как называл их Платон, сирены.

Но главным было даже не это. Где-то там, позади сфер, простиралось блистательное небесное царство, где во всей своей славе восседал на три­едином престоле Господь. После смерти душа возвращалась к Творцу; вновь проходя сквозь семь сфер, она сбрасывала на каждой соответству­ющее качество и представала перед Судом совершенно обнаженной. Император и Папа правили, как считалось, согласно законам и воле Бога и олицетворяли Его власть и могущество для всех христиан. Таким об­разом, мировоззрение средневековых мыслителей отражало безупреч­ную гармонию между устройством Вселенной, обычаями общественно­го уклада и благом личности. Беспрекословное подчинение позволяло христианину ладить не только с обществом, но и с естественным миро­устройством и лучшими наклонностями собственной души. Христиан­ская Империя была земным отражением неземной иератической орга­низации: идеи одежд, чинов и церемоний пышные имперские дворы черпали в высочайшей небесной образности, а колокольный звон и го­лоса певчих, возносившиеся над острыми шпилями соборов, переклика­лись с божественными аккордами ангельских хоров.

В «Божественной комедии» Данте нарисовал картину Вселенной, ко­торая полностью удовлетворила Церковь и соответствовала научным взглядам того времени. Когда Сатана был низвержен за свою гордыню и непокорность, он, как считалось, рухнул с небес пламенной кометой и, столкнувшись с Землей, пронзил ее до самого центра. Образовавшийся громадный кратер стал огненным адским провалом, а на другой стороне Земли вздыбилась гигантская масса — гора Чистилища, которую Данте разместил прямо на Южном полюсе. В его представлении, южное полу­шарие Земли было целиком покрыто водой, и над океаном высилась только эта могучая гора с земным Раем на самой вершине; оттуда и тек­ли четыре священные реки, перечисленные в Святом Писании.

Когда Колумб поднял паруса и пустился в плавание по «синему мо­рю», которое многие его современники (и, скорее всего, члены команды) считали безбрежным океаном вокруг плоской дискообразной Земли, то, судя по дневникам мореплавателя, его взгляды на мироустройство мало чем отличались от описанных в «Божественной комедии». Из судовых журналов известно, например, что во время третьей экспедиции, когда хрупкие суда Колумба благополучно миновали опасные воды между Тринидадом и материком и впервые приблизились к северному побе­режью Южной Америки, вода за бортом стала более пресной (рядом бы­ло устье Ориноко). Со своими средневековыми представлениями Ко­лумб и помыслить не мог, что впереди простирается новый континент, и потому предположил, что пресная вода исходит от одной из райских рек, вливающихся в южное море у подножия огромной горы Чистили­ща. Больше того, когда корабли развернулись к северу, Колумб обратил внимание на заметное ускорение хода и воспринял это как подтвержде­ние того, что теперь они движутся под гору, удаляясь от отрогов мифи­ческой райской вершины.

На мой взгляд, 1492 год знаменует завершение — или, по меньшей мере, начало конца — господства прежних мифологических систем, ко­торые с незапамятных времен поддерживали и воодушевляли челове­ческую жизнь. Вскоре после эпохальных открытий Колумба состоялось кругосветное путешествие Магеллана, а незадолго до того Васко да Гама нашел путь в Индию в обход Африки. Началось систематическое состав­ление подлинной карты Земли; рушилась древняя — символическая и мифологическая — география. Всего за два с половиной столетия до мо­реплавании Колумба Фома Аквинский утверждал, что Райский Сад на­ходится где-то на Земле: «Рай отгорожен от обитаемого мира непрохо­димыми горами, морями или знойными пустынями, поэтому о нем и не упоминается в трудах по описанию земель». Через полвека после первой экспедиции Колумба увидела свет работа Коперника о гелиоцентричес­кой вселенной (1543 г.), а еще шестьдесят лет спустя небольшой теле­скоп Галилея наглядно подтвердил эту картину мира. В 1616 году инкви­зиция осудила Галилея за распространение доктрины, противоречащей Святому Писанию, — подобно тому как мать осудила сидевшего рядом со мной у стойки мальчика. Сегодня у нас, конечно, есть телескопы по­крупнее, установленные на вершинах гор — например, Маунт-Вилсон и Паломар в Калифорнии, Китт-Пик в Аризоне или Халеакала на Га­вайях, — так что теперь мы точно знаем, что Солнце не только находит­ся в центре нашей планетной системы, но и представляет собой рядовую звезду среди двухсот миллиардов ослепительно ярких светил, сама же Галактика похожа на гигантскую чечевицу диаметром в несколько сот квинтильонов миль!

Больше того, нынешние телескопы позволяют четко различить сре­ди сверкающих солнц тусклые пятнышки — не звезды, а целые галакти­ки, и каждая из них столь же велика и непостижима, как наша! Открыты уже тысячи этих звездных скоплений. Поистине, возникает благоговей­ный трепет перед великолепием Вселенной и чудесами, которые откры­вает в ней наука. Действительность, несомненно, намного удивительнее и громаднее всего, что можно было вообразить в донаучный век. По сравнению с ней крошечная картинка мира из Библии годится разве что для детской комнаты — впрочем, судя по словам юного естествоиспыта­теля из кафе, давние сказки теперь не производят впечатления даже на малышей. «Да, я знаю, но это научная работа», — сказал он и, значит, уже нашел способ уберечь свои познания от обломков осыпающегося сред­невекового храма мамочки.

Развалились древние мифические представления не только об уст­ройстве космоса, но и о началах и ходе истории человечества. Уже в шекспировские времена опытный мореплаватель сэр Уолтер Рэйли, по­пав в Америку и увидев там огромное разнообразие совершенно неиз­вестных Старому Свету животных, тут же смекнул, что Ной просто не смог бы собрать «каждой твари по паре», каким бы вместительным ни был его ковчег. Библейское предание о Потопе оказалось несостоятель­ным: оно противоречило фактам. Хуже того, уже в новейшие времена ученые показали, что первые человекообразные существа появились на земле миллионами лет раньше библейской даты сотворения мира. Ги­гантские палеолитические пещеры Европы были «обжиты» примерно в тридцатом тысячелетии до нашей эры, земледелие возникло в десятом, а первые крупные города существовали уже за семь тысяч лет до Рождес­тва Христова. Однако Каин, старший сын первочеловека Адама, имену­ется «земледельцем» (Быт. 4:2); и далее говорится, что он построил в зем­ле Нод, к востоку от Едема, первый город Енох (Быт 4:17). Библейская теория вновь оказывается ложной: они таки нашли кости!

Кроме костей, найдены и строения, что тоже не согласуется с Писа­нием. Например, описанный в «Исходе» период египетской истории — предположительно, эпоха Рамзеса II (1301—1234 гг. до н. э.), Менептаха (1234—1220 гг. до н.э.) или, возможно, Сети II (1220—1200 гг. до н.э.) — представлен множеством памятников архитектуры и письменности, среди которых нет, однако, даже намеков на известные библейские бед­ствия, каких-либо упоминаний о чем-то подобном. Больше того, соглас­но другим хроникам, кочевые племена евреев, хабиру, наводняли Ханаан уже в период царствования Эхнатона (1377—1358 гг. до н. э.), столетием раньше правления Рамзеса. Одним словом, древнееврейские тексты, на основе которых сложились популярные иудейские предания о сотво­рении мира, Исходе, сорока годах в пустыне и завоевании Ханаана, вовсе не были начертаны Богом или человеком по имени Моисей. Они созда­ны разными авторами в разные эпохи, намного позже, чем принято бы­ло считать. Первые пять книг Ветхого Завета (Тора) приобрели закон­ченную форму уже после Ездры (IV в. до н. э.), а источники их возникно­вения датируются обширными сроками примерно с IX по II в. до н. э. Легко заметить, например, что некогда существовали две легенды о По­топе: в первой говорится, что Ной разместил в ковчеге «от всякой плоти по паре» (Быт. 6:19—20; период после Ездры), а во второй — «всякого скота чистого [...] по семи, мужеского пола и женского, а из скота нечис­того по два» (Быт. 7:2—3; ок. 800 г. до н. э., с погрешностью не более 50 лет). Можно выявить и две версии сотворения мира: ранняя входит во вторую главу «Книги Бытия», а более поздняя — в первую. Во второй главе рассказано о насаждении Сада и создании человека, чтобы тот уха­живал за Едемом; потом появляются животные и, наконец, как в сказке, из Адамова ребра создается праматерь Ева. В первой же главе Бытия Бог — один над космическими водами — говорит: «Да будет свет», после чего шаг за шагом рождается Вселенная: сначала свет, три дня спустя Солнце, затем травы, звери и, в завершение, люди — сразу и мужчина и женщина. Составление первой главы относится к IV в. до н. э. (времена Аристотеля), а второй — к IX—VIII вв. до н. э. (эпоха Гесиода).

Сравнительная культурология показала, что сходные мифические предания существуют во всех уголках Земли. При встрече с ацтеками Кортес и другие испанцы-католики тут же подметили в религии тузем­цев необъяснимое множество параллелей с собственной Истинной Ве­рой. Ацтекские храмы-пирамиды точь-в-точь напоминали Дантову гору Чистилища, где ступени символизируют последовательные этапы вос­хождения духа. У ацтеков было тринадцать небес, которыми правили свои боги и ангелы, и девять кругов ада для проклятых душ, а над всем этим, вне пределов человеческого понимания и воображения, царил Верховный Бог. Был у ацтеков даже связанный со змеем Спаситель: он родился от непорочной девы, умер и воскрес, а одним из его символов был крест. Для пояснения такого сходства католические отцы придума­ли два собственных мифа. Смысл первого сводился к тому, что святой Фома, апостол обеих Индий, добрался, вероятно, до самой Америки и проповедовал индейцам Евангелие, но поскольку их земли слишком да­леки от римского влияния, учение со временем исказилось; таким обра­зом, испанцы увидели собственную веру в чудовищно изуродованном обличье. Второе объяснение предполагало, что дьявол умышленно под­бросил несчастным туземцам кощунственную пародию на христиан­ство, чтобы сорвать миссионерскую деятельность.

В ходе методичного сопоставления мифов и обрядов разных наро­дов современные ученые почти всюду обнаружили предания о девах, да­рующих рождение героям, которые гибнут и после воскресают. Пере­полнена такими легендами, например, Индия, чьи храмы-башни, как и пирамиды ацтеков, соответствуют нашей космической горе с раем на вершине и ужасными преисподними в недрах. Сходные взгляды свой­ственны буддистам и джайнам. Если же оглянуться назад, в дохристиан­ское прошлое, перед глазами разворачивается настоящая вереница уми­рающих и воскресающих богов: египетский Осирис, месопотамский Думузи (Таммуз), сирийский Адонис, греческий Дионис — готовые об­разцы для раннехристианских сюжетов из жизни Иисуса.

Простой люд всех крупных цивилизаций склонен был истолковы­вать собственные символические образы буквально и, следовательно, считал себя в определенном смысле избранным народом, непосред­ственно приближенным к Абсолюту. Даже политеисты греки и римляне, индийцы и китайцы, взиравшие на чужих богов и иноземные обычаи вполне доброжелательно, себе отводили исключительное или, по мень­шей мере, высшее положение. Что касается исповедующих единобожие иудеев, христиан и мусульман, то для них, разумеется, все другие божест­ва — сущие дьяволы, а те, кто им поклоняется, — вероотступники. Та­ким образом, Мекка, Рим, Иерусалим и (менее явно) Бенарес и Пекин долгими столетиями были, каждый по-своему, пупом Вселенной, «пря­мой линией связи» с Царством Бога, или Света.

В наши дни, однако, ни один человек, начиная с детского сада, не вос­принимает подобные притязания всерьез. Но это таит в себе и большую опасность. И не только потому, что буквальное толкование символики всегда наиболее приемлемо для толпы. Кроме прочего, дословное пони­мание символических образов извечно было — и фактически остает­ся — опорой самой цивилизации, нравственных ценностей, сплоченнос­ти общества, его жизнеспособности и созидательной силы. Утрата по­добных корней сменяется неопределенностью, а она, в свою очередь, влечет нарушение равновесия, поскольку человеческое существование, как хорошо понимали Ибсен и Ницше, настоятельно требует жизнеутверждающих иллюзий, иначе у людей не остается ничего верного и на­дежного, никаких моральных устоев. Нам уже известно, что происходит, например, с «отсталыми» народами после вторжения цивилизованного белого человека: как только гибнут давние табу, первобытные общества тут же разваливаются, заражаются пороками и вымирают.

Но сегодня это происходит и с нами. Современная наука поколебала древние запреты, берущие начало в мифологии, — и теперь по всему ци­вилизованному миру стремительно катится лавина безнравственности и преступности, душевных болезней, самоубийств и наркомании; обыч­ными стали разрушенные семьи, распущенные дети, жестокость, наси­лие и отчаяние. Я не преувеличиваю: таковы факты, и они действитель­но дают проповедникам право призывать к покаянию, изменению взглядов и возврату к прежней религии; они же подвергают нелегким испытаниям твердость новой веры и благонадежность современного пе­дагога. Действительно, чему должен прежде всего хранить верность доб­росовестный учитель, озабоченный нравственностью своих учеников не меньше, чем глубиной их книжных познаний, — основополагающим мифам нашей цивилизации или «подкрепленным фактами» научным истинам? Действительно ли одно непримиримо с другим? Неужели не существует позиции — вне поля боя истины и заблуждений, — с кото­рой можно вернуть к единству человеческие жизни?

Я считаю, что сейчас это важнейшая проблема в воспитании детей. Именно она решалась тогда за стойкой кафе. В тот день и учитель, и мать приняли сторону отжившей иллюзии. Вообще говоря — во всяком слу­чае, мне так кажется, — большинство авторитетных блюстителей об­щественных устоев чаще всего настроено против поисков тревожных истин. Такие тенденции проявляются с недавних пор даже в спорах об­ществоведов и антропологов о происхождении человека. Их беспокой­ство легко понять и, больше того, в определенной мере разделить: ведь род человеческий живет обманом, и лишь редкие люди способны смело принять вызов истины и соответственно изменить свою жизнь.

После долгих размышлений я пришел к твердому выводу, что ответ на эти важнейшие вопросы может дать только психология, в частности те ее открытия, которые связаны с источниками и природой мифа. Дело в том, что именно на мифах основаны нравственные устои общества и именно канонизированные мифологии становятся религиями. По­скольку воздействие науки на миф ведет — судя по всему, неизбежно — к утрате морального равновесия, следует задаться вопросом: возможно ли подтвердить жизнеутверждающий характер мифов строго научными средствами и, критически взвешивая архаичное содержание древних преданий, в то же время избежать ложного толкования и отрицания ми­фов — иными словами, не выплескивать вместе с водой ребенка (точнее, целое поколение детей)?

Как я уже говорил, ортодоксы распространенных верований по тра­диции воспринимают и преподносят персонажей и события мифов как факты. Прежде всего это касается иудео-христианского мира, где свято верят, что исход из Египта и воскресение Христа действительно были. Но современная историческая наука подвергает сомнениям их фактичес­кую достоверность, а вместе с ней, увы, и следующие из этих событий нравственные принципы.

Но если увидеть в мифологических сюжетах не хронику достовер­ных фактов, а перенесенные в мир истории воображаемые события и признать, кроме того, явное сходство таких фантазий, где бы они ни рождались — в Китае, Индии или на Юкатане, — приходишь к законо­мерному выводу: хотя эти легенды нельзя воспринимать как свидетель­ства подлинных исторических событий, такие повсеместно почитаемые порождения мифотворческой фантазии представляют собой безуслов­ные факты сознания — или, как однажды определила эту загадку моя добрая знакомая, покойная Мэри Дерен, «факты сознания, проявленные в форме исторического вымысла». Разумеется, доказательство того, что мифы — ложные факты, что в нашем многорасовом мире нет никакого избранного народа, нет неоспоримой для всех Истины и одной-единственной Настоящей Церкви, должно оставаться делом историков, ар­хеологов и палеонтологов. С другой стороны, все более настоятельной задачей психологии и сравнительной мифологии становится не только выявление, анализ и толкование выраженных символами «фактов соз­нания», но и поиск средств, которые позволили бы мифам сберечь свою силу и, по мере исчезновения старых обычаев уходящего прошлого, по­мочь человеку постигать и оценивать внутренний мир души и окружа­ющий мир непреложных фактов.

За последние три четверти века отношение психологов к этим воп­росам действительно заметно изменилось. Открывая великолепный, снискавший заслуженную славу труд сэра Джеймса Фрэзера «Золотая ветвь», впервые изданный в 1890 году, мы знакомимся с типичным ав­тором девятнадцатого века, когда почти никто не сомневался, что очень скоро наука развенчает суеверия мифологии и навеки предаст их забве­нию. Фрэзер видел опору мифа в магии, а основы магии — в психике. Его психология, однако, была преимущественно рассудочной и не уделя­ла особого внимания глубинным, иррациональным побуждениям чело­веческой души; Фрэзер полагал, что, если показать очевидную неразум­ность суеверия, давнее убеждение тут же отомрет. Чтобы убедиться в том, насколько он ошибался, достаточно взглянуть на любого профессо­ра философии, играющего в кегли: глядите, как изгибается и приплясы­вает этот человек после броска, будто силится загнать катящийся шар в нужное место.

Фрэзер так и объяснял природу магии: если вещи имеют нечто общее в мыслях, то должны быть связаны и на самом деле. Потрясите погремушкой, чьи звуки напоминают шум дождя, — и скоро пойдет настоящий дождь. Проведите на поле торжественный обряд совокупле­ния — и это повысит плодородие посевов. Возьмите предмет, напоми­нающий по виду вашего врага, воткните в него булавку — и враг умрет. Для достижения того же результата вполне достаточно бывает даже предмета, имеющего какое-то отношение к сопернику — обрывка одежды, пучка волос, обрезка ногтя. Итак, по мнению Фрэзера, первый закон магии звучит так: «Подобное влечет подобное», то есть следствие сходно с его причиной, а второй: «Некогда взаимосвязанные предметы продолжают влиять друг на друга на расстоянии и после того, как связь между ними разорвана». Фрэзер считал, что главная и конечная цель как магии, так и религии — власть над природой, причем магия добивается этой власти механическими, подражательными действиями, а рели­гия — подношениями и молитвами, обращенными к персонифициро­ванным силам, которые якобы повелевают естественными явлениями. Напрашивается вывод, что автор не имел никакого представления о важности магии и религии для внутренних переживаний, а потому и не сомневался, что научно-технический прогресс рано или поздно уничто­жит все суеверия, поскольку упомянутые задачи магии и религии намно­го лучше и точнее решаются наукой.

Но одновременно с многотомной работой Фрэзера в Париже вышел ряд не менее важных публикаций выдающегося невропатолога Жана Мартена Шарко, посвященных истерии, афазии, гипнотическим состоя­ниям и тому подобным явлениям; помимо прочего, в его работах была показана их связь с искусством, в частности с иконографией. В 1885 году Зигмунд Фрейд провел целый год в общении с Шарко, а в первой четвер­ти нашего века занялся принципиально новыми исследованиями ис­терии, снов и мифов.

По мнению Фрейда, мифы представляют собой психологические за­коны сновидений; это, так сказать, общественные сны, тогда как инди­видуальные сновидения — это личные мифы. В толковании Фрейда, те и другие служат симптомами подавления младенческой тяги к крово­смешению, и потому неврозы отличаются от религии только тем, что последняя имеет общественный характер. Человек, страдающий невро­зом, испытывает чувство стыда, одиночества и отчуждения; боги же представляют собой отражение неврозов общества на экране Вселенной. Невротические расстройства и религия в равной мере являются форма­ми таящихся в подсознании заблуждений и навязчивых страхов. Боль­ше того, Фрейд считал патологией искусство в целом и, в частности, ис­кусство религиозное, — как, впрочем, и любую философию. По сущест­ву, сама цивилизация — всего лишь патологический заменитель для подсознательных младенческих разочарований. Словом, Фрейд, как и Фрэзер, относился к сфере мифов, магии и религии отрицательно и ви­дел в них ошибки, которые рано или поздно будут изобличены, осозна­ны и искоренены наукой.

Совершенно иным был подход Карла Густава Юнга. На его взгляд, образность мифологии и религии служит положительным, жизнеутвер­ждающим целям. Рассуждал он примерно так: цели и побуждения есть у всех органов человеческого тела (а не только у органов секса и агрессии); одни из них поддаются сознательному управлению, а другие — нет. На­ше обращенное вовне сознание, занятое повседневными хлопотами, по­рой теряет связь с внутренними силами, но, как утверждает Юнг, ми­фы — при правильном толковании — помогают эту связь возродить. Они образным языком рассказывают человеку о душевных силах, кото­рые следует признать и сделать неотъемлемой частью своей жизни. Речь идет о силах, извечно присущих всем людям без исключения и олице­творяющих мудрость нашего вида, выкованную в бурях тысячелетий. Таким образом, мифы никогда не будут вытеснены открытиями науки, поскольку наука связана с окружающим миром, а не с глубинами души, куда люди погружаются во сне. Диалог с душевными силами, открываю­щимися в сновидениях и мифах, позволяет узнать и открыть для себя богатства нашего более сокровенного — и более мудрого — внутренне­го Я. Подобным же образом, если общество лелеет свои мифы и поддер­живает в них жизнь, оно черпает силы в самых здоровых и богатых слоях человеческого духа.

В этом, однако, тоже таится опасность, поскольку сосредоточен­ность на собственных сновидениях и унаследованных мифах отвлекает сознание от современного мира, закрепляет архаичные, непригодные для нынешней жизни чувства и образ мышления. По этой причине Юнг и говорит, что необходим диалог, а не жесткая приверженность чему-то одному, внешнему или внутреннему; диалог этот осуществляется по­средством символических форм, которые в непрестанном взаимодей­ствии исходят от бессознательного и осмысляются сознанием.

Что же случится с детьми в обществе, которое не позволяет разви­вать подобное взаимодействие, цепляется за давние сновидения как ис­точник непререкаемой истины, пренебрегает развитием сознания и рас­судка, отвергает научные открытия и новые факты? Исчерпывающим ответом послужит одна из общеизвестных страниц истории.

Как известно любому школьнику, начала того, что называют сейчас наукой, приписывают древним грекам; накопленные ими познания рас­пространились в Азии, дошли через Персию до Индии и дальше, до са­мого Китая. Однако к тому времени все восточные страны обладали са­мобытным мифологическим складом ума и не восприняли характерную для греков объективность, реализм, пытливость и любовь к эксперимен­ту. Сравним с научной точки зрения, например, Библию — восточный священный текст, составленный главным образом после того, как Мак­кавеи отвергли греческую культуру, — с трудами Аристотеля, не говоря об Аристархе Самосском (ок. 275 г. до н. э.), для которого Земля уже была шаром, движущимся по орбите вокруг Солнца. В те же времена Эратосфен (ок. 250 г. до н. э.) подсчитал, что длина окружности земного шара составляет 250 тысяч стадий (24662 мили вдоль экватора; по современ­ным данным — 24902 мили), а Гиппарх (ок. 240 г. до н. э.) с точностью до нескольких миль вычислил диаметр Луны и ее среднюю удаленность от Земли. Теперь представьте, насколько меньше крови, пота и слез проли­лось бы, — да что там говорить, ведь за ересь людей сжигали на кост­ре! — если бы в 529 году нашей эры Юстиниан не закрыл все греческие языческие школы, а, напротив, поддержал их. Но вместо этих школ мы получили первую и вторую «Книги Бытия», что на добрую тысячу лет задержало развитие не только науки, но и всей мировой цивилизации.

Одной из самых поучительных историй отторжения науки стал при­мер ислама, который первоначально одобрял, признавал и даже разви­вал античное наследие. На протяжении пяти-шести веков мусульмане внесли впечатляющий вклад в летопись научной мысли и эксперимен­тальных исследований, особенно в области медицины. Но затем, увы, рухнула власть сунны — общего собрания и общего согласия, — неиз­менную правоту которой провозглашал сам пророк Мухаммед. Един­ственным источником истины стало Слово Божье — Коран, — а науч­ные исследования неминуемо вели к «утрате веры в происхождение ми­ра и в его Творца». Таким образом, примерно с 1100 года, едва свет греческой мысли начал наконец-то возвращаться из исламского мира в Европу, мусульманская наука и медицина постепенно пришли к полно­му застою; вместе с ними омертвел и ислам. Факел науки и самой ис­тории вновь приняла христианская Европа, и с двенадцатого века мы можем во всех подробностях следить за ее чудесным развитием, лето­писью отважных и блистательных умов, чьи открытия не имеют себе равных среди всего достигнутого за долгий срок существования челове­ка. Тот, чья нога никогда не ступала на земли, не затронутые этим евро­пейским чудом, не в силах во всей полноте оценить, в каком долгу мы перед мыслителями прошлого. Все нынешние социальные преобразова­ния в так называемых «развивающихся странах» стали, как и в минув­шие века, результатом не самостоятельного прогресса, а внешних втор­жений и их последствий. Любая малочисленная группа замыкается в давно замершей, окаменевшей мифологии, которая если и меняется, то только под давлением мощных потрясений — так случилось, например, когда исламские войска вторглись в Индию, где после этого некоторое время происходил неизбежный идейный обмен; так было и позже, когда в Индию пришли британцы, чьи поразительные, неожиданные нововве­дения ознаменовали зарю новой эпохи брожения в умах. С другой сто­роны, благодаря чистосердечным и непредвзятым исканиям горстки храбрецов, устремившихся к самим пределам беспредельной истины, современный западный мир переживает последовательное, непрерыв­ное и плодотворное развитие, почти сравнимое по своему характеру с развитием и расцветом живого организма.

Как, однако, понимает смысл слова «истина» современный ученый? Очевидно, совсем иначе, чем мистик! По-настоящему важным, удиви­тельным и многообещающим в научных открытиях является то, что на­ука не может притязать на «абсолютную» правоту. Научная истина не бывает окончательной. Это всегда лишь пробный набор «рабочих гипо­тез» («Ох уж эти ученые!» — «Да, но они нашли кости»), неплохо объяс­няющих известные факты.

Не скрывается ли за этим тайное намерение удовлетвориться неким окончательным сводом теорий или достаточно большим числом фактов?

Ни в коем случае! Поиски чего-то большего будут продолжаться, по­тому что разуму нужно расти — и пока происходит такое развитие, именно оно остается мерилом жизни современного западного мира со всеми его надеждами на будущее. Это мир перемен, нового мышления, новых изобретений, свершений и непрестанного преображения, а не оцепенения, застоя и навеки канонизированной «истины».

Итак, друзья мои, ничего-то мы на самом деле не знаем, и даже наука не может поведать нам истину, поскольку сама представляет собой, можно сказать, лишь стремление к истинам, пусть безудержное и безог­лядное. Поэтому мне кажется, что наука будущего предложит нам от­кровения более живые, яркие и величественные, чем все, что когда-либо давали и даже обещали древние религии. Старинные тексты успокаива­ют отдаленными перспективами: по их словам, где-то там есть любя­щий, добрый и справедливый отец, который взирает на нас с высоты, готов принять нас и непрестанно радеет за наши драгоценные жизни. С другой стороны, наши науки утверждают, что никто не знает, что имен­но находится «где-то там», да и существует ли где-либо это «там». Утвер­ждать можно только одно: нас окружает колоссальная панорама явле­ний, а органы чувств и особые инструменты выражают их языком разу­ма в соответствии с природой мышления. Кроме того, существует панорама совершенно иных, внутренних образов, которые отчетливее всего воспринимаются ночью, во сне, но подчас вторгаются в дневную жизнь и грозят нам безумием. Так или иначе, остается лишь гадать и по возможности строить новые гипотезы о том, что лежит в основе внеш­них и внутренних впечатлений. Что, где, почему? Эти самые обычные вопросы упираются в полную тайну, и мы точно знаем лишь то, что нам ровным счетом ничего не известно; остается просто набраться мужества и признать свое поражение.

Нет больше никаких требований — ничего такого, во что нужно ве­рить и что следует делать. С другой стороны, каждый имеет право, если пожелает, продолжать средневековую, восточную и даже какую-нибудь первобытную игру. Мы живем в сложное время, и для тех, кто теряет присутствие духа, хороши любые средства, ограждающие от сумасшед­шего дома.

Зимой 1954 года, когда я был в Индии, мне довелось беседовать с од­ним индийским господином, моим ровесником. После обычного обме­на любезностями он с довольно чопорным видом поинтересовался:

— Что вы, западные ученые, думаете сейчас о возрасте Вед?

Как вам, должно быть, известно, для индийцев Веды — то же, что Тора для евреев. Это самые древние индийские священные тексты, и по­тому к ним относятся с огромным почтением.


  • Не так давно ученые сократили возраст Вед, — ответил я. — Если не ошибаюсь, сейчас их датируют десятым-пятнадцатым веком до на­шей эры. Вы, наверное, знаете, что тут, в Индии, найдены следы цивили­зации еще древнее ведической.

  • Разумеется, — сухо, но без раздражения откликнулся мой собе­седник и с непоколебимой убежденностью добавил: — Я знаю об этом, но как благоверный индуист не могу поверить, будто на свете есть что-то старше Вед.

И он вовсе не кривил душой.

— Ну и ладно, — пожал я плечами. — К чему тогда спрашивать?

Следует, впрочем, отдать должное старой доброй Индии и завер­шить нашу тему отрывком из одного индуистского мифа. Мне кажется, его образность очень метко отражает общее ощущение перемен, кото­рое все мы испытываем сейчас, когда приближаемся к важнейшему пе­репутью человеческой истории. Миф повествует о первых днях Вселен­ной, когда боги сражались со своими заклятыми врагами, титанами. Од­нажды они решили заключить перемирие, чтобы сообща вспахтать Молочный Океан — Вселенское Море — и добыть масло бессмертия. Мутовкой для пахтания стала Космическая Гора (ведический двойник Дантовой), а веревкой — обвившая гору Космическая Змея. Боги взя­лись за голову Змеи, титаны потянули за хвост, и Космическая Гора за­вертелась. Океан пахтали тысячу лет, пока из его глубин не поднялось черное облако смертельно ядовитого дыма. Пахтание пришлось приос­тановить. Боги с титанами пробились к источнику неслыханного могу­щества, но сначала им нужно было справиться с первыми, губительны­ми проявлениями этой силы. Для того чтобы продолжать работу, кто-то должен был вобрать в себя отравленную тучу. Все знали, что на такой подвиг способен только один — архетипический бог йоги, устрашаю­щий и демонический Шива. Он собрал ядовитый газ в миску для подая­ния, одним глотком опустошил ее и, благодаря искусству йоги, задержал в горле, которое тут же налилось синевой (с тех пор Шиву начали назы­вать Нилакантха — «Синяя Шея»). После это чудесного деяния боги и титаны вновь принялись за дело. Они пахтали, пахтали, пахтали без ус­тали — как вдруг из Космического Океана начали подниматься драго­ценные блага: Луна, Солнце, слон о восьми хоботах, великолепный жере­бец, чудодейственные лекарства и — наконец! — огромная сияющая ча­ша с амброзией.

На мой взгляд, этот древнеиндийский миф иносказательно описы­вает наши сегодняшние труды и побуждает бесстрашнее, энергичнее продолжать начатое дело.


Примечания:

1 Автор имеет в виду англоязычные названия дней недели. Сходная этимология прослежи­вается практически во всех романо-германских языках. — Прим. перев.






Смотрите также:
Джозеф Кэмпбелл Влияние науки на миф (1961) Из книги: Джозеф Кэмпбелл «Мифы, в которых нам жить»
226.3kb.
1 стр.
Джозеф Кэмпбелл Источники вдохновения восточного искусства (1958) Из книги: Джозеф Кэмпбелл «Мифы, в которых нам жить»
296.93kb.
1 стр.
Джозеф Кэмпбелл Значимость обрядов (1965) Из книги Джозеф Кэмпбелл «Мифы, в которых нам жить»
226.74kb.
1 стр.
Программа R07: Ретроспектива французского кинотанца Джозеф Надж "Джозеф Надж последний пейзаж"
19.45kb.
1 стр.
Майкл Джексон родился 29 августа 1958 года в городе Гэри (штат Индиана, сша). Он был седьмым из десяти детей в семье
39.81kb.
1 стр.
Джозеф Ю. Стиглиц, Эндрю Чарлтон; пер с англ
7.27kb.
1 стр.
Джозеф Б. Пайн, Джеймс Х. Гилмор Экономика впечатлений. Работа – это театр, а каждый бизнес – сцена «Б. Джозеф Пайн II, Джеймс Х. Гилмор «Экономика впечатлений. Работа – это театр, а каждый бизнес – сцена»
4338.91kb.
26 стр.
Синопсис в фильме «казино рояль»
40.5kb.
1 стр.
Урок в 7 «А» классе «Легенды и мифы возникновения Олимпийских игр. Миф о Прометее» Цели урока: повторить понятия «мифы»,
83.2kb.
1 стр.
25 крупнейших саботажников и вредителей мировой экономики, по версии The Guardian
8.87kb.
1 стр.
«Невероятно! Устрашающее продолжение истории!» Тоуб Хупер, режиссер фильма «Техасская резня бензопилой»
25.37kb.
1 стр.
Джозеф Стиглиц
100.78kb.
1 стр.