Главная
страница 1страница 2страница 3 ... страница 7страница 8
Глава третья
С самого рассвета небо затянуло облаками, и наконец разразилась гроза. Марселино влез было на дерево, пытаясь достать гнездо; но как только небо почернело и первый раз прогремел гром, он слез и под дождём побежал укрыться в монастыре. Марселино не любил грозу и предпочитал, чтобы она прошла хотя бы днём, а не ночью. По ночам грозы казались ему куда страшнее. Молнии освещали комнатку, где он спал на единственной в доме кровати, — монахи, для покаяния и так далее спали на каких-то досках, положенных прямо на пол. Большие сентябрьские грозы будили Марселино по ночам, и ему приходилось совсем несладко из-за грома, молний, а прежде всего — из-за бесконечного шума дождя на крыше. Марселино совсем не нравилась зима; гулять можно было гораздо меньше, в монастыре он скучал, а, что ещё хуже, братья принимались его учить. С прошлой зимы он уже знал буквы. Отец-настоятель сказал, что в эту, грядущую зиму ему надо будет научиться читать. Марселино не был особенно учёным: молиться он, конечно, умел, и знал кое-что из катехизиса17, но братья, по совету настоятеля, решили пока не требовать от него больше необходимого.

Марселино смотрел из дверей монастыря, как идёт дождь, и думал о приближающейся зиме, наступления которой он совсем не хотел. Зимой всё становилось таким унылым! Птицы в большинстве своём исчезали, животные прятались по норам. У Марселино оставался только Мур, но тот был уже стар, играть не любил и порой только фыркал на своего друга. Размышляя таким образом, Марселино вспомнил о человеке с чердака. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он впервые его увидел. Марселино подумал, что с приходом зимы подняться туда уже не сможет, потому что монахи будут чаще находиться в доме, чем вне его, хоть они и не боятся ни грозы, ни дождя, ни мороза, и каждый день выходят по своим делам. Но возвращаться они начнут рань-

ше, а в доме станет тише, и его смогут услышать. Марселино решил снова подняться наверх и посмотреть на человека на чердаке, прежде чем наступит зима.

Он много думал о нём и строил самые разнообразные предположения. Во-первых, слезал ли тот человек когда-нибудь с чердака или всегда там и оставался, разведя руки и опершись о стену, как на протяжении стольких лет оставался в постели брат Негодный? Может быть, человек с чердака тоже болен? С одной стороны, Марселино с ужасом вспоминал тот миг, когда увидел его; с другой, ему было очень жалко, что тот человек совсем один и почти голый там, наверху, да, может быть, ещё и болен. От всего этого ему намного сильнее хотелось подняться и посмотреть получше. Конечно, братья говорили, что тот человек может унести его насовсем. Но если бы он хотел, — думал Марселино, — то мог бы сделать это уже давно. Сколько раз он оставался почти один в монастыре, в саду или в поле. Взрослому он не смог бы сопротивляться, и ему пришлось бы волей-неволей дать себя унести.

Когда закончился дождь и прошла гроза, Марселино уже решился. У него был план, и в плане этом нашлось место как для невидимого приятеля Мануэля, так и для Мура, который щурил полуслепые глаза возле самого очага на кухне.

— Слушай, Мануэль, нам надо наверх. Я всё сделаю, как в тот раз: пойду с палкой и с сандалиями в руке. Как дойду до двери, приоткрою её чуть-чуть и буду долго смотреть, не пошевелится ли этот. Если пошевелится — убежим. Если нет, я палкой открою ставни, и мы на него поглядим. А пока я всё это делаю, присмотри за лестницей, идёт? А то ещё вернутся братья и нас поймают.

Марселино ждал подходящего момента. Каждый раз, как он думал об этом, у него перехватывало дыхание. Но понемногу он привык и только внимательно вслушивался в разговоры братьев, чтобы лучше выбрать день своего следующего приключения.

Наконец этот день настал. Гроз больше не было, и монахи, как всегда по осени, были по горло заняты разнообразными приготовлениями к надвигавшейся зиме и прилагали, по повелению отца-настоятеля, все усилия, чтобы привести в должный порядок дом и собрать всё возможное подаяние. Зимы продолжались долго, и дороги, если не везло, становились совершенно непроходимыми. Случались годы, когда монахи оставались отрезанными от мира в своём монастыре по месяцу и даже больше, из-за снега, ветра, страшного холода и тому подобных причин, — и всё это время, конечно, никто не мог принести им ничего съестного. Таким образом, пришло время борьбы с приближающейся зимой. Братия чаще бывала вне монастыря, так что наступило благоприятное время для планов Марселино. Жди он дольше, братья, чего доброго, начали бы ремонтировать монастырь, чинить крыши, утеплять окна и заделывать все остальные лазейки, куда мог бы проникнуть мороз.

Однажды, в довольно уже прохладный и хмурый день, Марселино воспользовался отсутствием большинства братьев. Как обычно, дома оставались, не считая брата Негодного, брат Хиль в саду да брат Кашка в кухне, которому велено было приглядывать и за воротами. Марселино загодя припас длинную палку, чтобы ощупывать ступеньки и, если до этого дойдёт, открыть с её помощью ставни на чердаке. Очень тихо и осторожно (но не прекращая разговор со своим приятелем Мануэлем) он поднялся по лестнице. На четвёртой или пятой ступеньке доска громко скрипнула под его босыми ногами; мальчик очень испугался, — а ведь и так сердце чуть не выпрыгивало у него из груди!

— Мануэль, осторожно! — сказал он своему невидимому другу и продолжил путь наверх.

На этот раз мальчик не стал тратить время на чулан, а направился прямо на чердак. Он осторожно толкнул дверь, уже зная, что, открываясь, она страшно скрипит, и замер, пытаясь услышать хотя бы дыхание того человека внутри. Но нет: молчавший Марселино только и слышал, что стук собственного сердца, которое билось всё быстрее. Приоткрыв дверь ещё немного, он, как в прошлый раз, просунул в неё голову и внимательно всматривался, а слышать мог даже тихие-тихие звуки в деревянной стене, какие издают жучки-древоточцы. Наконец ему удалось различить очертания большого человека — всё там же, где в прошлый раз; никакого дыхания, однако, по-прежнему не было слышно. Казалось, человек смотрит на Марселино; но глаз его мальчик не видел, очень уж было темно. Чтобы проверить, что тот будет делать, Марселино просунул палку в щель и принялся двигать её в направлении человека. Ему было очень страшно, но хотелось знать, что же будет. Палка ткнулась человеку в ноги, и ничего не случилось. Уж конечно, этот человек болен или, может быть, мёртв. Марселино решил войти, но перед этим обернулся к лестнице и сказал тихо-тихо:

— Обязательно предупреди меня, Мануэль, если придёт кто из монахов.

Он весь дрожал, когда думал, что брат Кашка или брат Хиль, или, может, брат Бим-Бом, который всегда возвращался первым, хоть ноги его и были короче, чем у всех остальных, могут застать его там. Но больше всего он боялся отца-настоятеля, хотя и любил его тоже больше всех. Думая об этом, он сумел наконец протиснуть в щель ногу, потом туловище и под конец вторую ногу. Марселино был на чердаке. Пройдя немного вперёд, он споткнулся обо что-то невидимое, и грохот показался ему не тише грома. Он перестал дышать и весь сжался, — так замирают испуганные жуки. Сердце у него колотилось ужасно. Вот теперь-то человек проснётся от шума, схватит его и унесёт насовсем! А ему и шести-то нет, так что он и сделать ничего не сможет. У Марселино от страха стучали зубы; однако, по прошествии некоторого времени, он убедился, что ничего не случилось: ни братья не пришли, ни человек не проснулся, ничто другое не шевельнулось. Набравшись храбрости и осторожно передвигая ноги, стараясь не издавать больше ни звука, Марселино приблизился к окошку, с палкой наизготовку, и при слабом свете, пробивавшемся в щели, разглядел, как оно открывается. Оказалось, открыть его нелегко, — должно быть, этого давно уже никто не делал. Неожиданно Марселино услышал знакомый звук и рассмеялся про себя: просто испуганная крыса бросилась в свою нору. Наконец он сумел приоткрыть ставень и тут же взглянул туда, где был человек.

Марселино никогда ещё не видел такого большого распятия, чтоб совсем как настоящее, с Христом ростом со взрослого мужчину, прибитого к кресту размером с дерево. Мальчик подошёл к подножию креста, и когда старательно рассматривал лик Христа и кровь, каплями выступавшую у Него на лбу из-под тернового венца, руки и ноги, прибитые к дереву, и большую рану в боку, то почувствовал, что плачет. Глаза Христа были открыты, но голову Он слегка наклонил к правому плечу и не смог бы видеть Марселино. Мальчик стал осторожно подвигаться в сторону, пока не встал там, куда смотрел Иисус. Распятый был очень худ, подбородок Он опустил на грудь; щёки запали, а когда Марселино смотрел Ему в глаза, то начинал ужасно Его жалеть. Вообще-то Марселино уже много раз видел Иисуса — нарисованного на картине над алтарём в часовне, или на маленьких, почти игрушечных распятиях у братьев. Но никогда ещё он не видел распятия «взаправдашнего», как сейчас, которое он мог бы обнять двумя руками. И тогда, проведя рукой по худым ногам Господа, Марселино поднял к Нему глаза и честно сказал:

— Ты, наверное, голодный.

Господь не пошевелился и ничего не ответил. Тут Марселино пришла в голову неожиданная мысль, и, встав на цыпочки, чтобы Иисус его услышал, он шепнул Ему: «Ты подожди, я сейчас!», направился к двери и вышел на лестницу. Он был так взволнован увиденным, что даже не старался вести себя тихо. По дороге Марселино думал, как бы обмануть брата Кашку. И вместо того, чтобы отправиться прямо на кухню, он подошёл к дальнему окну, выходившему на огород. И там, убедившись сперва, что брат Хиль вдалеке трудится над своими грядками, закричал:

— Брат Кашка, ой брат Кашка, идите, смотрите, какая она большущая!

Едва прокричав это, Марселино побежал прятаться за дровяным ящиком, совсем рядом с дверью на кухню. Почти сразу он увидел, как вышел брат Кашка, бормоча что-то себе под нос. Тут Марселино со скоростью молнии бросился в кухню, схватил первое, что увидел из еды и побежал вверх по лестнице. Одним духом он влетел на чердак и, подойдя к большому распятию, протянул руку, предлагая Христу то, что принёс.

— Понимаешь, это только хлеб, — объяснил он, вытягивая руку так высоко, как только мог. — Больше ничего не нашёл, так торопился.

Тогда Господь опустил одну руку и взял хлеб. И прямо там, где висел, начал есть. Марселино поднял палку и сандалии, толкнул ставень и осторожно вышел, сказав тихонько Господу:

— Понимаешь, мне идти надо, а то я обманул брата Кашку. Но завтра я Тебе ещё принесу.




И, закрыв дверь, он бросился вниз по лестнице в поисках монаха. Марселино был доволен. Да, теперь у него был ещё один друг, кроме Мура, козы и — увы! — воображаемого Мануэля.
Глава четвёртая
Тут как раз подоспело время, когда Марселино стало трудно навещать нового друга: началась новенна18 святому Франциску и приближался большой праздник19. Монахи раньше возвращались домой, а еда стала хуже, потому что все они были очень заняты молитвой. Для Марселино святой Франциск Ассизский тоже был добрым другом, с которым его давно познакомили братья, и мальчик знал об этом святом гораздо больше, чем многие взрослые. (Единственно в чём Марселино никак не мог согласиться с Франциском — что тот продал свою лошадь20. Лошади — они же такие громадные и красивые! Иногда жандармы, смотревшие в округе за порядком, привязывали таких у монастырских ворот). Марселино был обязан присутствовать день за днём на молитвах новенны вместе с монахами и проводил время, рассматривая большой образ святого в алтаре21, который братья, понятное дело, в эти дни украсили наряднее, чем всегда.

Однажды ночью опять началась гроза, и нашему Марселино, который то дрожал от страха, то вспоминал своего друга с чердака, пришлось гораздо тяжелее, чем всегда. Он чуть было не решился пойти наверх, несмотря на страх и молнии, чтобы укрыть Господа одеялом, — Тот ведь совсем раздет и обречён мёрзнуть от холодного ветра и дождя, залетающего на чердак через едва прикрытое окошко!

Наконец гроза закончилась, а вместе с ней как раз подошла к концу новенна, и наступил великий день святого Франциска. Братья, покончив со своими каждодневными обязанностями в монастыре и за его пределами, торжественно отмечали праздник своего покровителя. Они даже ели немного подаренного мяса и открыли пару бутылок местного красного вина, хранимого для особых случаев.

В этом году им привезли на телеге, великого праздника ради, больше половины коровьей туши. Ни Марселино, ни Мур не отказались от нежного и жирного мяса, какого никогда ещё не видели. Но потом, когда Марселино отпустили погулять в поле после обеда, ему, при мысли о Человеке наверху, поперёк горла встало с таким удовольствием съеденное мясо. У Того-то не было ни мяса, ни хлеба, и даже нисколечко воды, и Марселино ломал голову, как же Он, собственно, живёт столько времени на той краюшке хлеба, что он сам Ему отнёс самое меньшее две недели назад. Думая об этом, Марселино вернулся на кухню и увидел, что там оставалось ещё очень много принесённого мяса. Он сразу понял, что и назавтра, и несколько дней спустя мясо не кончится. Эта мысль так его утешила, что остаток дня он посвятил любимым своим проделкам, и не было никакого покоя от его шалостей ни старому Муру, ни самой козе-кормилице, ни мирным ящеркам с монастырской стены.

По завершении новенны и праздника святого Франциска в монастыре возобновилась повседневная жизнь. Братья вновь предались заботам о приближающейся зиме. Они часто уходили и возвращались, а кладовая, по милости Господней, постепенно наполнялась, как всегда в это время года. Вышло так, что мясо на монастырском столе продержалось дольше, чем в памяти Марселино задержалась мысль о его несчастном друге с чердака. Прошло немало дней, и как-то Марселино с неожиданным страхом заметил, что оставшегося мяса едва-едва хватало, чтобы ещё раз поесть всем вместе, и совесть стала укорять его при мысли о голодном бедняге, таком блед-

ном и слабом, прибитом ко кресту. Он решил навестить его в тот же день, несмотря ни на что, подхватил свою длинную палку и стал ждать возможности уйти не с пустыми руками. Брат Кашка ни на минуту не покидал кухни, и Марселино опять пришлось нелегко, пока, улучив минутку, он не сумел припрятать в карман здоровый кусок жареного мяса, а потом большой ломоть хлеба, того самого, какой особенно охотно ели братья, когда он им доставался. Запасшись провизией, Марселино набрался храбрости и, привыкнув к благополучному исходу своих затей, взобрался по лестнице, не снимая сандалий, хоть и стараясь шагать осторожно, чтоб не производить подозрительных звуков. Он уже не боялся входить на чердак, так что направился прямо к окну, открыл его, сразу увидел, что человек пребывает во всегдашней своей позе, подошел к нему вплотную и заговорил так:

— Сегодня на обед мясо было, вот я и пришёл.

А про себя подумал: «Хорошо ещё, Он не знает, что мясо было столько дней подряд, а не только сегодня!» Но Господь промолчал, да и Марселино не придал этому молчанию значения. Он просто достал мясо и хлеб из кармана, положил их на стол, который чудом держался на ножках, и сказал, не глядя на собеседника:

— Ты мог бы сегодня спуститься оттуда и съесть всё это сидя.

Сказано — сделано: мальчик пододвинул к столу стоявшее неподалёку старое кресло, ужасно тяжёлое и слегка кривое.

Тогда Господь поднял голову и посмотрел на него очень ласково. А потом спустился с креста и встал у стола, не сводя с Марселино глаз.

— Не боишься? — спросил Господь.

Но Марселино думал о другом и, в свою очередь, спросил:


  • Ты не замёрз в ту ночь, когда была гроза? Господь улыбнулся и повторил:

  • Ты совсем Меня не боишься?

  • Нет, — заверил Его мальчик, глядя совершенно спокойно.

  • Так ты знаешь, кто Я? — настаивал Господь.

— Да, — ответил Марселино, — Ты Бог. Тогда Господь сел за стол и принялся есть

хлеб и мясо, разломив их сперва тем особым движением, как только Он умеет22. Марселино дружески положил руку на Его голое плечо.



  • Ты голодный? — спросил он.

  • Очень, — ответил Господь.

Доев мясо и хлеб, Иисус снова посмотрел на Марселино и сказал:

— Ты добрый мальчик, спасибо тебе. Марселино живо возразил:

— Я с Муром так же делаю, и с другими со всеми.

Но он опять подумал о другом и задал новый вопрос:

— Слушай, у Тебя много крови на лице, и на руках и ногах. Тебе больно?

Господь снова улыбнулся и тихо спросил, кладя, в Свою очередь, руку на голову собеседника:



  • Знаешь, кто нанёс Мне эти раны? Марселино подумал и сказал:

  • Да. Это сделали плохие люди. Господь опустил голову23, и тут Марселино,

улучив момент, осторожно снял с Него терновый венец24 и положил на стол. Господь не противился и смотрел на него с такой любовью, какой Марселино никогда ещё не видел ни в чьих глазах. И неожиданно Марселино заговорил, показывая на раны:

— А давай я Тебя вылечу! Бывает такая шипучая вода, ею помажешь — и всё проходит. Меня всегда так лечат.

Иисус покачал головой:

— Ты можешь Меня вылечить, но только если будешь вести себя очень хорошо.

— А я уже, — быстро сказал Марселино. Сам того не желая, он прикасался к ранам Христа, и на его пальцах оставались следы крови.


  • Слушай, — сказал мальчик, — а что, если я Тебе и гвозди выну?

  • Тогда Я не удержусь на кресте, — ответил Господь.

А потом Он спросил Марселино, хорошо ли тот помнит Его историю, и Марселино сказал, что вообще-то да, но лучше бы теперь услышать её от Самого Христа, чтобы знать, правда ли это. Тогда Иисус начал рассказывать, как был мальчиком и помогал отцу-плотнику. И как однажды потерялся, и как Его нашли беседующим с городскими старейшинами25. И как Он вырос, и что тогда делал, и о чём проповедовал, и какие у Него были ученики и друзья, и как Его потом избили, оплевали и распяли на глазах у Матери26. Становилось поздно, темнело, и наконец Марселино попрощался и сказал, что назавтра непременно придёт. Глаза у него были заплаканные, и Иисус Сам провёл пальцами по его щекам, чтобы братья не заметили слезинок. Марселино спросил ещё:

— Ты хочешь, чтоб я завтра пришёл, или Тебе все равно?

Иисус, поднимаясь, чтобы вернуться на Свой крест, ответил:

— Очень хочу. Обязательно приходи завтра, Марселино.

С чердака Марселино спустился в некотором ошеломлении, размышляя, как это Господь знает, что его зовут именно Марселино, а не как-нибудь иначе, как, скажем, брата Хиля или брата Кашку, или вовсе даже как Мура. И ещё думал о том, как это у него сами по себе исчезли с пальцев пятна крови.

Марселино отлично выспался, и ничего ему не снилось, ни букашки, ни гроза, ни даже вкусное мясо, которое было на обед. Назавтра он проснулся и тут же вспомнил, что обещал Человеку на чердаке, и всё утро раздумывал, как бы взять столько всего и остаться при этом незамеченным, и какую еду он может сегодня принести, чтобы накормить своего Друга.

Неожиданно всё сложилось исключительно удачно, а именно, в один из походов на кухню он обнаружил, что она пуста. Как правило, брат

Кашка встречал его там не очень-то дружелюбно, прекрасно зная по опыту, что Марселино никогда не приходил просто так, а всегда пробовал унести чего-нибудь съестного. Но в этот раз на кухне никого не было, и Марселино спокойно засунул в карман большой кусок хлеба, а потом принялся осматриваться — что бы такое взять в придачу. Правда, ничего он не увидел, кроме большого котла над огнём, да ещё нашёл бутылку вина, полную почти до половины, и безусловно, оставшуюся от прошедших праздников. Тогда мальчик быстро ухватил жестяной стакан, наполнил его доверху и уверенно направился к лестнице — он уже привык к ней и подниматься теперь не боялся. По дороге он вспомнил, что по счастью оставил свою палку на чердаке, — значит, будет чем открыть окно, — и смело вошёл. В темноте он поздоровался, и Господь со Своего креста ответил:

— Добрый день, милый Марселино.

Свет проник на чердак через узкое окошко. Марселино подошёл к столу и поставил на него сперва вино, которое всё-таки немножко пролилось, а потом и хлеб. Господь уже молча спустился с креста и теперь просто стоял рядом с ним.

— Слушай, — сказал Ему Марселино, слизывая с пальцев капли вина, — не знаю, понравится ли Тебе вино, но монахи говорят, что от него теплее делается. Да, и кстати, — продолжил он, не дав Господу ответить, — я подумал, что снова будет зима, как в том году, и что... — тут он замолчал, внимательно глядя на Господа.


  • И что, Марселино? — ободрил его Иисус.

  • Ну... — замялся Марселино, — в общем, я Тебе одеяло принесу, чтоб Ты накрываться мог хоть немножко и не мёрз бы тут так, вот только не знаю, не воровство ли это.

Господь уже сел, а Марселино стоял рядом с Ним и смотрел, как Тот ест хлеб и время от времени подносит к губам жестяной стаканчик. Потом Христос заговорил:

  • Вчера Я рассказал тебе Мою историю, а ты Мне всё никак не расскажешь свою.

  • Моя история, — начал мальчик, — она коротенькая совсем. Родителей у меня не было, и монахи меня подобрали, когда я маленький был, и выкормили молоком старой козы и кашками, которые варил мне брат Кашка, и мне пять с половиной лет, — потом смолк и вновь продолжил, в то время как Господь по-прежнему глядел на него:

  • Мамы у меня нет... — и прервав рассказ, спросил Господа:

  • У Тебя есть мама, правда?

  • Да, — ответил Тот.

  • А где она? — спросил Марселино.

  • С твоей, — ответил Иисус.

  • А какие они, мамы? — стал выспрашивать мальчик. — Я всё время думал про мою, и больше-больше всего на свете хотел бы её увидеть, ну хоть на минуточку.

И тогда Господь рассказал ему, какие бывают мамы, что они ласковые и красивые. И всегда любят своих детей, и отказывают себе в пище,

питье и одежде, чтобы отдать всё это детям. Когда Марселино слушал Господа, глаза его наполнялись слезами, и он думал о своей незнакомой маме и представлял, что волосы у нее мягче, чем шерсть Мура, а глаза гораздо больше, чем у козы, и ещё ласковее, и думал о Мануэле, — у него была мама, и он звал её «мамочка», когда заплакал, оттого что Марселино сильно потянул его за нос бельевой прищепкой.

Наконец Марселино настало время уходить — колокол зазвонил к обеду, и Господь вернулся на Свой крест. Мальчика так захватил рассказ о мамах, что он забыл снять с Иисуса терновый венец, но дал себе слово впредь не забывать, и даже сломать его раз и навсегда, чтобы он больше не мучил Христа.

Что-то странное творилось с Марселино: когда он не мог подняться к своему Другу, хоть и думал о Нём всегда, он шёл в часовню и там, на большом образе святого Франциска, на кресте, который был в руках святого, узнавал черты Человека с чердака и вспоминал, что Тот говорил ему. От этого Марселино становилось легче, но братьям такое поведение казалось несколько подозрительным, — они совсем не привыкли видеть мальчика в часовне.

— Ты что тут делаешь? — недовольно спросил его как-то ризничий, брат Бим-Бом.

Ещё много раз Марселино лазил на чердак и иногда приносил Господу самые странные угощения, от орехов до слегка подгнивших виноградин и чёрных хлебных корок. Однажды он даже пришёл с куском рыбы, слегка припорошенным землёй, потому что уронил его; но Иисус совершенно не капризничал и всё съедал, к величайшему удовольствию Марселино. Но чаще всего мальчик приносил Ему хлеб и вино. Он заметил, что их заполучить легче всего (ему удалось открыть несколько бутылок из непочатых ящиков, стоявших в чулане); кроме того, Господь более всего радовался именно этой еде. Однажды Иисус даже сказал ему, широко улыбаясь:

— Теперь тебя будут звать Марселино Хлеб-и-Вино.

Марселино имя понравилось, а Господь объяснил ему, как Он Сам, чтобы остаться с людьми и после распятия, пообещал всегда быть среди них под видом хлеба и вина на алтаре27. Эти-то хлеб и вино — а на самом деле Тело и Кровь Христовы — священники раздают на Мессе. Марселино гордился тем, что его уже звали не просто Марселино, а Марселино Хлеб-и-Вино, и даже как-то сообщил во время обеда, в тишине монастырской трапезной, очень громко, чтобы услышали все:

— А меня зовут Марселино Хлеб-и-Вино!

Одни монахи посмотрели на него с улыбкой, а другие — сердито: ведь в монастырях, в присутствии отца-настоятеля и всё такое, за едой не разговаривают. А сам настоятель о чём-то задумался и так внимательно посмотрел на Марселино, что тот задрожал, потому что этот взгляд, казалось, проникал внутрь и достигал его самых тайных мыслей и воспоминаний.

Марселино беспрепятственно продолжал дружить с Иисусом и по-прежнему носил Ему на чердак еду, и даже смог принести обещанное одеяло, уже не беспокоясь о том, не краденое ли оно. Он гораздо меньше возился с ползучими тварями, а старому Муру теперь самому приходилось искать его. Охоту на мелких зверюшек мальчик забросил, и все его банки с водой и коробки с дырочками валялись по углам. Со стороны Марселино выглядел задумчивым и немного грустным, он привык заходить в часовню... В общем, братья обратили внимание, что мальчик разительно изменился, начали что-то подозревать и принялись наблюдать за ним гораздо внимательнее, хотя сам он ничего не замечал. Марселино размышлял о таинственных вещах, и совсем позабыл про Мануэля, и уже неделю не навещал ни козу, свою кормилицу, ни брата Негодного, и не разыгрывал брата Кашку... Отец-настоятель беспокоился за мальчика и всем братьям советовал присматривать за ним; тут-то и начались кухонные происшествия.







<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Хосе Мария Санчес-Сильва Марселино Хлеб-и-Вино Большое путешествие Марселино Москва 2009 ббк 84(4Исп)-44 с 18 Серия «Тропа Пилигрима»
1304.37kb.
8 стр.
Эд Бернд, Хозе Сильва Искусство торговли по методу Сильва
3202.5kb.
19 стр.
«Кому не спится в культурной столице?» «Большое литературное путешествие»
687.46kb.
4 стр.
Светское употребление еврейского слова яин
113.37kb.
1 стр.
Х. Сильва «Искусство торговли по методу Сильва»
2865.98kb.
16 стр.
Закон о вине? Москва 2009 ббк х67
4209.82kb.
28 стр.
С некоторыми (по отдельности) присутствующие, может быть, знакомы. Но здесь все собраны вместе
25.8kb.
1 стр.
Новый курс испании
35.2kb.
1 стр.
Хлеб из пророщенных зерен пшеницы Хлеб, как его задумала природа
95.06kb.
1 стр.
XI. хлеб повседневный хлеб
53.41kb.
1 стр.
1 этап «Каравай, каравай!» Команда
12.08kb.
1 стр.
Хватит пить пора ум копить! Пьянство есть упражнение в безумии
28.59kb.
1 стр.