Главная
страница 1
Стивен Кинг. Память.

Воспоминания своевольны. Если ты прекращаешь го­няться за ними и поворачиваешься к ним спиной, они час­тенько возвращаются сами по себе. Так говорит Кеймен. Я убеждаю его, что никогда не пытался вспомнить подробнос­ти произошедшего со мной несчастного случая. Есть такое, утверждаю я, что лучше забыть.

Возможно, да только не имеет это значения. Так говорит Кеймен.

Меня зовут Эдгар Фримантл. Раньше я был заметной фигурой в строительстве. В Миннесоте, в моей прошлой жизни. В той жизни я реализовывал американскую мечту, трудился, как проклятый, пробиваясь наверх, и все у меня получилось. Когда «Двойной город» процветал, процветала и «Фримантл компани». Когда обстановка накалялась, я ниче­го не пытался решить силой. Руководствовался интуицией, и в большинстве случаев она меня не подводила. К моему пя­тидесятилетию мы с Пэм стоили сорок миллионов дол­ларов. И мы сохранили те чувства, что испытывали прежде. Время от времени я смотрел на других женщин, но никогда не задерживал взгляд. К концу нашего семейного Золотого века одна наша девочка училась в университете Брауна, а другая преподавала в рамках программы обмена с иностран­ными государствами. Аккурат перед тем, как все пошло на­перекосяк, мы с женой собирались навестить старшую дочь.

Несчастный случай произошел со мной на строительной площадке. Так уж вышло. Я сидел в пикапе. Правую сторону моего черепа размозжило. Ребра переломало. Правое бедро раздробило. И хотя в правом глазу зрение сохранилось на шестьдесят процентов (а в хорошие дни и побольше), я по­терял практически всю правую руку.

Вероятно, предполагалось, что я потеряю и жизнь, но я выкарабкался. Потом обещали, что я останусь растением, вроде Симпсона-Гомера-в-коме, однако обошлось. Придя в себя, я попал в число тех американцев, которые пребывают в вечном замешательстве, но ушло и это. К тому времени, правда, ушла и моя жена. Стала женой парня, которому при­надлежит сеть боулингов. Моей старшей дочери он нравит­ся, а младшая считает его выскочкой. Бывшая жена говорит, что они еще притрутся друг к другу.

Может, да, может — нет. Так говорит Кеймен.

Когда я говорю, что пребывал в замешательстве, то имею в виду, что поначалу я не узнавал людей, не понимал, что произошло и почему меня мучает такая ужасная боль. Сей­час я не могу вспомнить характер и степень болевых ощуще­ний. Я знаю, она терзала меня, но теперь тема эта представ­ляет собой интерес чисто теоретический, вроде фотоснимка горы в «Нэшнл джиографик». Тогда, конечно, было не до теории. Тогда происходящее скорее напоминало восхожде­ние на гору.

Возможно, больше всего досаждала головная боль. Она не прекращалась. За моим лбом всегда царила полночь, ко­торую отбивали самые большие в мире башенные часы. Из-за повреждения правого глаза я видел мир через кровавую плен ку и все еще мало представлял себе, что это за мир. Л ишь редкие вещи уже обрели привычные названия. Я помню один день, когда Пэм находилась в палате (я тогда еще не пере­брался из больницы в санаторий для выздоравливающих) и стояла у моей постели. Я знал, кто она, и ужасно злился из-за того, что она стоит, когда рядом есть та штуковина, на которую садятся.

— Принеси друга, — сказал я. — Сядь на друга.

— О чем ты, Эдгар? — спросила она.

Друг, приятель!— прокричал я. — Принеси этого гре-баного приятеля, ты, тупая сука! — Боль в голове сводила с ума, а Пэм заплакана. Я ненавидел ее за то, что она начала плакать. Чего, собственно, она плакала? Не она же сидела в клетке, глядя на все сквозь красный туман. Не она была обе­зьяной в клетке. И тут я наконец вспомнил слово: — Прине­си старика и, ради Бога, сляг! — Старик — это все, что мой воспаленный, размозженный мозг смог предложить вместо стула.

Я все время злился. В больнице работали две медсестры средних лет, которых я назвал Сухая дырка Один и Сухая дырка Два, словно они были персонажами в похабной исто­рии доктора Сьюза. А одна красотка стала у меня Пилч Ло-зендж... понятия не имею почему, но прозвище несло в себе что-то связанное с сексом. Во всяком случае, для меня. По мере того как прибавлялось сил, я начал бить людей. Дваж­ды пытался зарезать Пэм, и первая попытка удалась, правда, нож был пластмассовый. На ее руку пришлось накладывать швы. А меня в тот день связали.

И вот что я особенно четко помню о той части моей ны­нешней жизни: жаркий день ближе к концу моего пребы­вания в санатории для выздоравливающих, кондиционер сломан, я привязан к кровати, втелевизоре — мыльная опе­ра, тысячи колоколов звенят в голове, боль жжет правую половину тела, как раскаленная кочерга, отсутствующая правая рука зудит, отсутствующие пальцы правой руки дерга­ются, дозатор морфия, который стоит под кроватью, изда­ет тихое БОН Г, означающее, что какое-то время болеуто­ляющего я получать не буду, из красного марева выплывает медсестра, существо, присланное, чтобы взглянуть на обе­зьяну в клетке, и говорит: «Вы готовы принять вашу жену?»


А я отвечаю: «Только если она принесла пистолет, чтобы застрелить меня».

Кажется, такая боль никогда уйдет, но она уходит. Меня отвезли домой, красная пелена начала рассеиваться, и по­явился Кеймен. Он — психотерапевт, специализирующийся на гипнотерапии. Научил меня нескольким эффективным способам подавлять фантомные боли и зуд в моей отрезан­ной руке. И купил мне Ребу.

— Этот психотерапевтический метод воздействия на злость пока одобрения не получил, — предупредил меня доктор Кей­мен, хотя, полагаю, он мог и солгать, чтобы сделать Ребу бо­лее привлекательной. Сказал мне, что я должен дать ей от­вратительное имя, вот я и назвал ее в честь тетушки, которая в детстве больно сдавливала мне пальцы, если я не ел овощи. Но не прошло и двух дней, как я забыл ее имя. В голову лез­ли только мужские имена, которые злили меня еще сильнее: Рэндолл, Расселл, Рудольф и даже Ривер-гребаный-Финикс.

Пэм принесла мне ленч, и я увидел, как она напряглась, готовясь к взрыву эмоций. Но, даже забыв имя этой призван­ной снимать ярость куклы с взбитыми светлыми волосами, я помнил, как использовать ее в такой ситуации.

— Пэм, — обратился я к жене, — мне нужно пять минут, чтобы взять себя в руки. Я смогу это сделать.

— Ты уверен?

— Да, только унеси отсюда это дерьмо и засунь в свою пудреницу. Я смогу это сделать.

Я не знал, смогу или нет, но именно это мне полагалось сказать: «Я смогу это сделать». Я не мог вспомнить имя этой гребаной куклы, но вспомнил ключевую фразу: «Я смогу это сделать». Речь, само собой, шла о фазе выздоровления моей новой жизни, о том, что я должен продолжать говорить «я смогу это сделать», пусть даже знаю, что я в заднице, в глу­бокой заднице, и проваливаюсь все глубже.

— Я смогу это сделать, — сказал я, и она попятилась, без единого слова, с подносом в руках, на котором чашка посту­кивала о тарелку.
Когда Пэм ушла, я поднял куклу науровеньлица, всмат­риваясь в ее глупые синие глаза, а мои пальцы вдавливались в ее глупое податливое тело.

— Как твое имя, ты, сука с крысиной мордой? — прокри­чал я. Мне ни разу и в голову не пришло, что Пэм слушает меня на кухне по аппарату внутренней связи, она и медсест­ра, которая дежурила днем. Но если бы аппарат и сломался, они смогли бы услышать меня через дверь. В тот день мой голос разносился далеко.

Я тряс куклу из стороны в сторону. Ее голова моталась, волосы летали. Синие кукольные глаза, казалось, говорили: «О-о-о-о-х, какой противный мальчик!»

— Как твое имя, сука? Кактвое имя, манда? Как твое имя, жалкий кусок пластикового дерьма? Скажи мне свое имя, а не то я тебя убью/Скажи мне свое имя, или я вырву твои глаза, откушу нос, раздеру тво...

В голове у меня что-то замкнуло, такое иногда случа­ется и теперь, по прошествии четырех лет, но гораздо реже. На мгновение я вернулся в свой пикап, планшет с зажи­мом для бумаг колотился о старый стальной контейнер для ленча на полу перед пассажирским сиденьем (сомневаюсь, что я был единственным работающим миллионером Аме­рики, который возил с собой ленч, однако больше несколь­ких десятков нас вряд ли наберется), ноутбук лежал рядом на сиденье. Из радио женский голос с евангелическим жа­ром прокричал: «Оно было КРАСНЫМ!» Только три сло­ва, но мне их хватило. Они из песни о бедной женщине, которая отправляет свою красивую дочь заниматься про­ституцией. Песня эта — «Фантазия», в исполнении Ребы Макинтайр*.

Я прижал куклу к груди.

— Ты — Реба. Реба-Реба-Реба. Больше я твоего имени не забуду.
Я забыл, но в следующий раз уже не злился. Нет, при­жал куклу к себе, как маленькую возлюбленную, закрыл глаза, визуализировал пикап, уничтоженный в результате того несчастного случая, мой стальной контейнер для лен­ча, о который постукивал металлический зажим на планше­те, и женский голос из радиоприемника, вновь с евангели­ческим жаром прокричавший: «Оно было КРАСЫ Ы М!»

Доктор Кеймен назвал это прорывом. Моя жена не про­явила такого же энтузиазма, и ее поцелуй в щеку был скорее формальным. А примерно через два месяца она сказала мне, что хочет развестись.

К тому времени боли значительно ослабели, а мозг уже мог делать важные умозаключения, когда возникала такая необходимость. Голова, случалось, болела, но не так часто и сильно. Я, конечно, с нетерпением ждал таблетку викодина в пять и оксиконтина в восемь часов (едва мог ходить на ярко-красном канадском костыле, не получив их), но мое слеп­ленное заново правое бедро начало заживать.

Кэти Грин, королева лечебной физкультуры, приходила в Casa Freemantlc* по понедельникам, средам и пятницам. Мне разрешали принимать дополнительную таблетку вико­дина перед нашими занятиями, и все равно мои крики на­полняли дом к тому времени, когда мы заканчивали упраж­нения на сгибание ног — финальную часть каждого занятия. Наш тренажерный зал в подвале переоборудовали в кабинет лечебной физкультуры, оснащенный даже горячей ванной, в которую я мог залезать, а потом и вылезать из нее без по­сторонней помощи. После двух месяцевзанятийлечебной физ­культурой (то есть почти через шесть месяцев после несчаст­ного случая) я начал по вечерам самостоятельно спускаться в подвал. Кэти говорила, что час-другой занятий перед тем, каклечь в кровать, высвобождают эндорфины и способству­ют более крепкому сну. Насчет эидорфинов не знаю, поспать я действительно стал лучше.


И во время одного из таких вот вечерних занятий моя жена, с которой я прожил двадцать пять лет, спустилась в подвал и сказала, что хочет со мной развестись.

Я прервал то, чем занимался (сгибался вперед, вытянув ноги перед собой), и посмотрел на нее. Я сидел на мате. Она стояла у подножия лестницы, достаточно далеко от меня. Я мог спросить, говорит ли она всерьез, но света хватало (яр­кие флуоресцентные лампы), и такого вопроса я не задал. Если на то пошло, не думаю, что женщина может пошутить на такую тему через шесть месяцев после того, как ее муж едва не погиб в результате несчастного случая. Я мог бы спро­сить почему, но и так знал. Видел маленький белый шрам на ее предплечье в том месте, куда я ударил пластиковым но­жом (схватил с подноса, на котором в больнице мне принес­ли обед), но ведь этим дело не ограничивалось. Я подумал о том, как сказал ей, не так уж и давно, унести отсюда свою задницу и засунуть в нее пудреницу. Я подумал, а не попро­сить ли ее еще раз все обдумать, но злость вернулась. В те дни «неадекватная злость», как называл ее доктор Кеймен, приходила часто. Но злость, которую я испытывал в тот са­мый момент, не казалась мне неадекватной.

Я сидел без рубашки. Моя правая рука заканчивалась в трех с половиной дюймах ниже плеча. Я приподнял ее (это все, что я мог делать с оставшимися мышцами), чтобы на­ставить на жену, и сказал:

— Это я показываю тебе палец. Убирайся отсюда, раз ты этого хочешь. Убирайся отсюда, мерзкая сумка.

Первые слезы потекли по ее лицу, но она попыталась улыбнуться.

— Сука, Эдгар. Ты хотел сказать, сука.

— Слово — это всего лишь слово. — Я вновь начал сги­баться и разгибаться. Чертовски сложное это упражнение, если у тебя нет одной руки: тело постоянно уходит в сторо­ну. — А смысл в том, что я бы не оставил тебя. Прошел бы через грязь, кровь, мочу и пролитое пиво.

— Это другое. — Она и не пыталась вытереть слезы. — Другое, и ты это знаешь. Я бы не смогла разорвать тебя на­двое, если бы пришла в ярость.

— Мне бы пришлось чертовски потрудиться, чтобы ра­зорвать тебя надвое одной рукой. — Я увеличил частоту сги­баний и разгибаний.

— Ты ударил меня ножом. — Как будто это был решаю­щий аргумент.

— Это был пластиковый нос, ничего больше, я тогда мало что соображал, и это будут твои последние слова на греба-ном смертном ковре: «Эдди ударил меня пластиковым но­сом, прощай, жестокий мир».

— Ты меня душил, — проговорила она так тихо, что я едва ее расслышал.

Но, расслышав, перестал наклоняться и вытаращился на нее.

— Я тебя душил? Никогда я тебя не душил.

— Я знаю, ты не помнишь, но душил.

— Заткнись! — рявкнул я. — Ты хочешь развод, ты его получишь. Только изображай аллигатора где-нибудь в дру­гом месте. Убирайся.

Она поднялась по лестнице и закрыла дверь, не оглянув­шись. И лишь после ее ухода я сообразил, что хотел сказать «крокодиловы слезы». Лей крокодиловы слезы где-нибудь в другом месте.

Ладно, сойдет и так, хоть это и не совсем рок-н-ролл. Так говорит Кеймен. И в итоге из дома уехал я.

За исключением Памелы Густавсон, в моей прошлой жиз­ни партнеров у меня не было. Зато был бухгалтер, которому я доверял, Том Райли. Именно он помог мне перевезти те немногие вещи, которые я взял с собой, излома в Мендоза-Хайтс в наш коттедж наозере Фален, расположенный в двад­цати милях. Том (сам он разводился дважды) не одобрил моего решения.

— В такой ситуации ты не должен уезжать из дома. Толь­ко в том случае, если судья вышибет тебя. А так ты словно отдаешь преимущество своего поля в плей-офф.

Кэти Грин, королева лечебной физкультуры, развелась лишь единожды, но полностью поддержала Тома. Заявила, что переехать может только безумец. Она сидела в трико, скрестив ноги, на крыльце коттеджа, держала мои ступни и взирала на меня с суровой яростью.

— Что? Только из-за того, что вы ударили ее пластико­вым больничным ножом, когда едва могли вспомнить свое имя? Резкие перемены настроения, потеря памяти — обыч­ное дело для человека, который попал в столь серьезную пе­редрягу, как вы. У вас же были три внутричерепные гема­томы!

— Вы уверены, что именно гематомы? — переспросил я.

— Какая разница. — Она пожала плечами. — Если бы вы наняли хорошего адвоката, то заставили бы ее заплатить за то, что она такая тряпка. — Несколько волос выскочили из ее хвоста, и Кэти сдула их со лба. — Она должна за это запла­тить. Читайте по моим губам, Эдгар: вашей вины тут нет.

— И она говорит, что я пытался ее задушить.

— Конечно, это так травмирует психику, когда тебя пы­тается задушить однорукий инвалид. Перестаньте, Эдди, за­ставьте ее за это заплатить. Я знаю, это не мое дело, но мне плевать. Она не должна поступать, как поступает. Заставьте ее заплатить.

Вскоре после того, как я перебрался на озеро Фален, де­вочки навестили меня... молодые женщины. Они принесли корзину со всем необходимым для пикника, мы сидели на крыльце с видом на озеро, где так хорошо пахло соснами, смотрели на воду, ели сандвичи. День труда миновал, так что большинство плавающих игрушек вытащили из воды и оставили на берегу до следующего года. В корзине была и бутылка вина, но я выпил совсем ничего. В сочетании с ле­карствами алкоголь бил наотмашь: один стакан, и у меня за­плетался язык. Девочки (молодые женщины) выпили осталь­ное на пару и расслабились. Мелисса, вернувшаяся из Фран­ции второй раз после моей неудачной встречи с краном (ко­торая очень огорчила ее), поинтересовалась, у всех ли семейных пар за пятьдесят бывают неприятные периоды разлада. Ильза, младшая, начала плакать, привалилась ко мне, спросила, почему все не может быть, как раньше, почему мы (то есть ее мать и я) не можем жить по-старому.

Эмоциональный взрыв Л иссы и слезы Ильзы пусть и были не в радость, но шли от души. Эти реакции я помнил по тем годам, которые девочки провели в доме, где я жил вместе с ними. Эти реакции были столь же знакомы мне, как родин­ка на подбородке Ильзы или едва заметная складочка меж бровей хмурящейся Л иссы, которая порой становилась рез­че, как и у Пэм.

Лисса хотела знать, что я собираюсь делать. Я ответил, что не знаю, и в определенном смысле не покривил душой. Я прошел немалый путь к решению покончить с собой, но точно знал: если я это сделаю, все должно выглядеть, как несчастный случай. Я не мог оставить этихдвухдевочек, ко­торые только начинали жить, с непомерным грузом вины за самоубийство отца. Я не мог возложить ту же вину на жен­щину, с которой однажды пил в кровати молочный коктейль: мы лежали голые, смеялись и слушали по стереосистеме «Пла­стик Оно бэнд»*.

После того как мы получили шанс стравить давление (по терминологии Кеймена, «обстановка разрядилась»), все как-то успокоилось, и мы неплохо провели день, разглядывая фотографии в старых альбомах, которые Ильза нашла в ка­ком-то ящике, и вспоминая прошлое. Думаю, раз-другой мы даже посмеялись, но не всем воспоминаниям моей другой жизни можно доверять. Кеймен говорит, когда дело касает­ся прошлого, мы все склонны подтасовывать. Может, да, может — нет.

Если уж речь зашла о Кеймене, он стал моим следующим гостем в Casa Phalen*. Заглянул ко мне через три дня после дочерей. Может, через шесть. Как и многие аспекты моей памяти, чувство времени сильно подводило меня после про­изошедшего со мной несчастного случая. Я Кеймена не при­глашал. Он появился у меня исключительно благодаря забо­там моей королевы лечебной физкультуры.

Хотя Ксандеру Кеймену едва ли стукнуло сорок, ходил он, как человек куда более пожилой, и тяжело дышал, даже когда сидел, глядя на мир через толстые стекла очков по­верх огромной груши живота. Кеймен был очень высоким и очень афроамериканским, а черты его лица, в силу их не­вероятных размеров, казались нереальными. Эти гигантские выпученные глаза, этот нос, напоминавший корабельный таран, эти вывороченные губы завораживали. Кеймен выг­лядел, как второстепенный бог в костюме из «Дома мужской одежды». Он также выглядел кандидатом в покойники от обширного инфаркта или инсульта, встреча с которыми жда­ла его до пятидесятилетия.

Кеймен отказался выпить кофе или «колы», сказал, что долго не задержится, потом поставил брифкейс на диван, противореча собственным словам. Сел рядом с подлокотни­ком (диван прогнулся на пять фатомов** и продолжал про­гибаться — я даже испугался за пружины), посмотрел на меня и шумно вдохнул.

— Что привело вас сюда? — спросил я его.

— Кэти говорит мне, что вы планируете уйти, — отве­тил он. Тем жетоном он мог бы сказать: «Кэти говорит мне, что вы планируете пикник на лужайке и собираетесь пред­ложить гостям глазированные пончики». — В этом есть доля правды?

Я открыл рот, закрыл. Однажды, когда мне было десять и я жил в О-Клер, я взял комикс с вращающейся стойки в аптечном магазине, сунул в джинсы, накрыл сверху футбол­кой. Когда неспешным шагом направлялся кдвери, чувствуя себя оченьумным, продавщица схватила меня за руку. Вздер­нула мне футболку, выставив напоказ мое уворованное сокро­вище. «И как он сюда попал?» — спросила она меня. Больше ни разу не было у меня такого случая, чтобы я не мог най­тись с ответом на столь простой вопрос.

Наконец (прошло слишком уж много времени, чтобы мой ответ восприняли серьезно) я промямлил:

— Это нелепо. Я не знаю, откуда у нее могли взяться та­кие мысли.

— Нет?

— Нет. Точно не хотите «колы»?



— Спасибо, но я пас.

Я поднялся, достал «колу» из холодильника на кухне. Крепко зажал бутылку между культей и ребрами (это воз­можно, но болезненно, не знаю, что вы видели в фильмах, однако сломанные ребра болят дол го), левой скрутил крыш­ку. Я левша. «В этом вам повезло, muchacho», — как гово­рит Кеймен.

— В любом случае я удивлен, что вы серьезно восприня­ли ее слова, — сказал я, когда вернулся. — Кэти — велико­лепный специалист по лечебной физкультуре, но она же не психоаналитик. — Я постоял, прежде чем сесть. — Да и вы тоже. Если уж на то пошло.

Кеймен сложил ладонь лодочкой за ухом, которое раз­мерами не уступало ящику стола.

— Я слышу... какой-то треск? Вроде бы слышу!

— О чем вы говорите?

— Такой приятный слуху средневековый звук. Обычно он слышится, когда человека вздергивают на дыбе и трещат вылезающие из суставов плечи. — Он попытался подмигнуть мне, но когда у человека лицо таких размеров, изобразить иронию невозможно: только бурлеск. Однако я его понял. — Что же касается Кэти Грин, вы правы, что она может знать? Она ведь работает с частично парализованными людьми, с полностью парализованными, с теми, у кого ампутированы конечности, вроде вас, с выздоравливающими после тяже­лой травмы головы... опять вроде вас. Этой работой Кэти Грин занимается пятнадцать лет, она могла наблюдать реак­цию тысячи увечных пациентов на то, что им никогда не стать такими, как прежде. Но куда ей распознать депрессию с суи­цидальными тенденциями?

Я сел в продавленное кресло, которое стояло напротив дивана, чуть склонился налево, чтобы поменьше нагружать больное бедро, и мрачно уставился на Кеймена. Передо мной сидел человек, который видел меня насквозь. Как бы тща­тельно я ни замаскировал свое самоубийство, его провести мне не удастся. И Кэти Грин тоже.

Он наклонился вперед... но, учитывая объем его живота, лишь на несколько дюймов, больше не получалось.

— Вы должны подождать.

Я вытаращился на него. Вот уж никак не ожидал такого совета.

Он кивнул:

— Вы удивлены. Да. Но я не христианин, тем более не католик, и к самоубийству отношусь вполне терпимо. Одна­ко верю в ответственность человека и говорю вам следую­щее: если вы покончите с собой сейчас... даже через шесть месяцев... ваши жена и дети узнают. С какими бы предосто­рожностями вы все ни обставили, они узнают.

— Я не...

— И компания, в которой вы застраховали свою жизнь... на очень большую сумму, я не сомневаюсь... тоже узнает. Они, возможно, не смогут этого доказать, но будут очень, очень стараться. Слухи, которые они начнут распускать, на­вредят вашим детям, пусть вы и думаете, что они хорошо от этого защищены.

Я понимал, что Мелисса защищена. А вот Ильза — со­всем другое дело.

— И в конце концов они смогут это доказать. — Кеймен пожал огромными плечами. — Сколько это будет в денеж­ном эквиваленте, не стану даже предполагать, но знаю, что ваше наследство уменьшится на значительную сумму.

О деньгах я как раз и не думал. В голове роились мысли о следователях страховой компании, вынюхивающих все, что можно, пытающихся определить, как и что я подстроил, ра­зоблачить меня. И вот тут я начал смеяться.

Кеймен сидел, положив огромные черные руки на слоноподобные колени, смотрел на меня с маленькойя-все-это-видел улыбкой на губах. Да только на его лице ничего не могло быть маленьким. Он дал мне отсмеяться, а потом спро­сил, что я нашел такого забавного.

— Вы говорите мне, что я слишком богат, чтобы покон­чить с собой.

— Я говорю, что вы должны выждать. Насчет вас у меня очень сильное предчувствие... то самое, что побудило меня дать вам куклу, которую вы назвали... как вы ее назвали?

Секунду я не мог вспомнить. Потом подумал: «Оно было КРАСНОЕ!» — и назвал ему имя, которое дал блондинис­той, призванной снимать ярость кукле со взбитыми воло­сами.

Он кивнул.

— Да. То самое предчувствие побудило меня дать вам Ребу. А теперь оно подсказывает мне, что время вас успоко­ит. Время и память.

Я не стал убеждать его, будто помню все, что хотелось помнить. Он знал мое мнение на сей счет.

— О каком периоде времени мы говорим, Кеймен?

Он вздохнул, как человек, собирающийся сказать нечто такое, о чем потом будет сожалеть.
— Минимум год. — Он всматривался в мое лицо. — Вам кажется, что это очень долго. В вашем нынешнем состоянии.

— Да, — кивнул я. — Теперь время для меня течет иначе.

— Разумеется, — согласился он. — Время-с-болью, оно другое. И время-в-одиночестве — другое. Соедините их вме­сте и получите что-то еще, отличающееся от двух первых. Поэтому притворитесь, будто вы — алкоголик, и живите, как они.

— Сегодняшним днем. Он кивнул.

— Сегодняшним днем.

— Кеймен, вы несете чушь.

Он смотрел на меня из глубин старого дивана, с которого никогда бы не поднялся без посторонней помощи.

— Может, да, может — нет. А пока... Эдгар, что-нибудь способно сделать вас счастливым?

— Не знаю... Я раньше рисовал.

— Когда?


Тут до меня дошло, что рисовал я только в средней шко­ле, а потом выводил на бумаге какие-то завитушки во время телефонных разговоров. Хотел уже солгать... стыдился ска­зать правду... но все же сказал. Однорукие мужчины должны говорить правду, если есть такая возможность. Это слова не Кеймена — мои.

— Попробуйте снова порисовать, — предложил Кеймен. — Вам нужно отгородиться.

— Отгородиться? — в недоумении повторил я.

— Да, Эдгар. — На его лице отражались удивление и не­доумение, словно я никак не мог понять очень простой кон­цепции. — Отгородиться от ночи.

Где-то через неделю после визита Кеймена меня навес­тил Том Райли. Листья уже начали менять цвет, и я помню, что продавцы в «Уол-Марте» развешивали хэллоуиновские постеры, когда я заглянул туда за несколько дней до приезда моего бывшего бухгалтера, чтобы купить альбомы и все необходимое для рисования. Это единственное, что приходит на память.

Насчет самого визита Тома я лучше всего помню одно: его смущение и неловкость. Тома послали с поручением, которое ему не хотелось выполнять.

Я предложил ему «колу», и он согласился. Когда вернул­ся из кухни, он смотрел на сделанный мной рисунок тушью: три пальмы у кромки воды, крыша хижины на заднем фоне слева.

— Неплохо, — прокомментировал он. — Ты нарисовал?

— Нет, эльфы, — ответил я. — Они приходят ночью. Чи­нят мне обувь и иногда рисуют картины.

Он рассмеялся и вернул рисунок на письменный стол.

— На Миннесоту, прафта, не похоше. — Он вдруг заго­ворил со шведским акцентом.

— Я скопировал его из книги, — пояснил я. — Что я могу сделать для тебя, Том? Если речь пойдет о бизнесе...

— Вообще-то заглянуть к тебе меня попросила Пэм. — Он опустил голову. — Я не хотел, но не мог заставить себя сказать «нет».

— Выкладывай, Том. Я тебя не укушу.

— Она наняла адвоката. Настроена на развод.

— Я и не думал, что она откажется от своих планов. — Я говорил правду. Не помнил, как душил ее, зато хорошо за­помнил выражение ее глаз, когда она мне об этом сообщила. Запомнил, что назвал ее гребаной сумкой, и если бы в тот самый момент, у лестницы, она упала бы мертвой, посчитал бы, что так ей и надо. Я был бы только рад. Но, если оставить в стороне мои чувства, я прекрасно знал: когда Пэм прини­мала решение, отказывалась она от него крайне редко.

— Она хочет знать, собираешься ли ты привлечь Боузи. Вот тут я не мог не улыбнуться. Уильям Боузман-третий

возглавлял миннеаполисскую юридическую фирму, услуга­ми которой пользовалась моя компания, и если бы он узнал, что мы с Томом последние двадцать лет зовем его Боузи, его, наверное, хватил бы удар.


— Я даже не думал об этом. А в чем проблема. Том? Что кон кретно она хочет?

Он выпил половину «колы», поставил стакан рядом с моим незаконченным рисунком, уставился на свои туфли.

— Она выразила надежду, что удастся обойтись без жест­кого противостояния. Она сказала: «Я не хочу быть богатой и не хочу драться за каждый доллар. Я лишь хочу, чтобы он обошелся по справедливости со мной и девочками, как он поступал всегда. Ты ему это передашь?» Вот я и передаю. — Том пожал плечами, продолжая смотреть под ноги.

Я поднялся, подошел к большому окну между гостиной и крыльцом, посмотрел на озеро. Когда повернулся, Том Райли изменился до неузнаваемости. Поначалу я подумал, что у него схватило живот. Потом понял, что он пытается подавить слезы.

— Том, в чем дело? — спросил я.

Он покачал головой, попытался заговорить, но с губ со­рвался лишь влажный хрип. Он откашлялся, предпринял вто­рую попытку.

— Босс, не могу привыкнуть к тому, что у тебя только одна рука. Мне так жаль.

Он произнес эти слова так безыскусно, экспромтом, с такой теплотой... Шли они, конечно же, от сердца. Я думаю, в тот момент мы оба были на грани слез, как пара расчув­ствовавшихся парней в «Шоу Опры Уинфри». Кого нам не хватало, так это одобрительно кивающего доктора Фила*.

— Мне тоже жаль, но я как-то справляюсь. Честное сло­во. И я хочу, чтобы ты ей кое-что передал. Если идею она одобрит, детали мы утрясем. Обойдемся без адвокатов. Ре­шим все сами.

— Ты серьезно, Эдди?

— Да. Ты все подсчитаешь, так что мы будем знать об­щую сумму, из которой можно исходить. Ничего прятать не нужно. Потом мы разделим итог на четыре части. Она возьмет три, семьдесят пять процентов, для себя и девочек, я — ос­тальное. А что касается самого развода... слушай, в Минне­соте это не проблема, мы с ней можем пойти на ленч, а по­том купить в «Бордерс»* книгу «Развод для чайников». Он вытаращился на меня.

— Есть такая книга?

— Я в каталог не заглядывал, но если нет, я съем твои рубашки.

— Я думал, говорят «съем твои трусы»**.

— А разве я сказал не так?

— Эдди, ты же разбазаришь свое состояние.

— Спроси меня, и я скажу, что мне насрать. Без разни­цы, будь уверен. Я лишь предлагаю распределить все так, чтобы адвокатам не удалось снять сливки. Если мы — люди здравомыслящие, денег хватит всем.

Он глотнул «колы», не отрывая от меня взгляда.

— Иногда я думаю, тот ли ты человек, с которым я рань­ше работал.

— Тот человек умер в пикапе, — ответил я.

Если вы представляете себе мое новое пристанище оди­ноким коттеджем на берегу озера, стоящим в конце просе­лочной дороги, петляющей по лесу, то сильно ошибаетесь. Мы же говорим о пригороде Сент-Пола. Наш дом на озере расположен в конце Астер-лейн, асфальтированной улицы от Ист-Хойт-авеню до воды. В середине октября я наконец-то внял совету Кэти Грин и начал ходить пешком. Позволял себе только короткие вылазки до Ист-Хойт-авеню, и всякий раз по возвращении мое правое раздробленное (потом вос­становленное) бедро молило о пощаде, а в глазах стояли сле­зы. Но при этом я ощущал себя героем-победителем: солгу, если этого не признаю. И я возвращался после одной такой прогулки, когда миссис Феверо сбила Гендатьфа. симпатич­ного терьера, который принадлежат маленькой девочке из соседнего дома.

Я отшагал уже три четверти пути от Ист-Хойт-авеню до моего дома, когда эта Феверо проехала мимо меня на своем нелепом, горчичного цвета «хаммере». Как всегда, с мо­бильником водной руке и сигаретой в другой. Как всегда, слишком быстро. Все произошло мгновенно, и я, конечно, не заметил, как Гендальф выскочил на проезжую часть и бро­сился навстречу Монике Голдстайн, которая шла подругой стороне улицы в парадной герлскаутской форме. Я все свое внимание сосредоточил на восстановленном бедре. Как все­гда, в завершающей части этих коротких прогулок у меня со­здавалось ощущение, что это так называемое чудо современ­ной медицины набито десятью тысячами острых стеклянных осколков. И перед тем как услышать визг шин «хаммера», я думал о том, что миссис Феверо этого мира теперь живут во вселенной, отличной от той, где обитаю я: в моей все чув­ства ополовинены.

Потом завизжали шины, и на визг наложился крик ма­ленькой девочки:

— ГЕНДАЛЬФ, НЕТ!

В этот самый момент я отчетливо и ясно увидел, как кран, едва не убивший меня, заполняет правое боковое окно мое­го пикапа, и мир, в котором я всегда жил, пожирается жел­тизной, куда более яркой, чем «хаммер» миссис Феверо, а по желтизне плывут черные буквы, раздуваются, становятся все больше.

Потом начал кричать и Гендальф, и видение прошлого (которое доктор Кеймен, несомненно, назвал бы «возвра­щенным воспоминанием») ушло. До того осеннего дня че­тырьмя годами раньше я понятия не имел, что собаки могут кричать.

Я побежал, бочком, как краб, стуча по тротуару своим красным костылем. Уверен, со стороны выглядело это неле­по, но никто не обращал на меня никакого внимания. Моника Голдстайн стояла на коленях посреди улицы рядом со своей собакой, лежавшей перед высокой, коробчатой ради­аторной решеткой «хаммера». Лицо девочки белело поверх зеленой формы. На ленте, которая тянулась поперек груди, висели какие-то значки и медали. Конец этой ленты намо­кал в увеличивающейся луже крови Гендальфа. Миссис Фе-веро наполовину выпрыгнула, наполовину вывалилась с не­лепо высокого водительского сиденья «хаммера». Ава Голд­стайн, в расстегнутой блузке и босиком, выбежала из пара­дной двери дома Голдстайнов, выкрикивая имя дочери.

— Не трогай его, дорогая, не трогай его, — проговорила миссис Феверо. Она все еще держала сигарету и нервно за­тягивалась. — Он может тебя укусить.

Моника ее не слышала. Коснулась бока Гендальфа. От прикосновения собака закричала вновь (это был крик), и Моника закрыла лицо руками. Начала трясти головой. Я не стал бы ее винить.

Миссис Феверо потянулась к девочке, потом передума­ла. Отступила на два шага, привалилась к высокому борту своего нелепого транспортного средства и посмотрела в небо.

Миссис Голдстайн опустилась на колени рядом с до­черью.

— Миленькая моя, ох, миленькая, пожалуйста, не надо... Гендальф завыл. Лежал на мостовой, в расширяющейся

луже собственной крови, и выл. И теперь я смог вспомнить звук, который издавал кран. Не «мип-мип-мип», как поло­жено, потому что звуковой сигнал, предупреждающий о дви­жении крана назад, не работал. Слышалось резко меняющее тональность урчание дизельного двигателя и шуршание гу­сениц, вдавливающихся в землю.

— Уведите ее в дом, Ава, — сказал я. — Уведите ее в дом. Миссис Голдстайн обняла дочь за плечи, попыталась под­нять.

— Пойдем, миленькая. Пойдем домой.

Без Гендальфа не пойду! — закричала Моника. Один­надцатилетняя, развитая для своего возраста, но сейчас больше всего напоминавшая трехлетнего ребенка. — Не пой­ду без моей собачки! — Лента с медалями, последние той дюйма которой пропитались кровью, прошлась по ее юбке, оставив на бедре кровавую полосу.

— Пойди в дом и позвони ветеринару, — обратился я к девочке. — Скажи, что Гендальфа сбила машина. Скажи, что он должен немедленно приехать. А я побуду с Гендальфом.

Моника посмотрела на меня. В глазах стоял не шок — безумие. Но я без труда выдержал этот взгляд — слишком часто видел его в зеркале.

— Вы обещаете? Клянетесь? Именем матери?

— Клянусь именем матери, — кивнул я. — Иди, Моника.

Она пошла, еще раз взглянув на Гендальфа и издав скорб­ный вопль, прежде чем сделать первый шаг кдому. Я присел рядом с Гендальфом, держась рукой за бампер «хаммера», как и всегда, испытывая жуткую боль и клонясь налево с тем, чтобы не сгибать правое колено больше, чем того требовала необходимость. Однако и с моих губ сорвался крик боли, и я задался вопросом, а удастся ли мне подняться без посторон­ней помощи. На миссис Феверо я рассчитывать не мог. Она отошла к левому тротуару, на прямых, широко расставлен­ных ногах, согнулась в талии, словно кланяясь особе коро­левской крови, и блевала в сливную канаву. При этом одна рука, с сигаретой, была отведена далеко в сторону.

Я повернулся к Гендальфу. Под колесо попала задняя часть его тела. Позвоночник перебило. Кровь и экскремен­ты сочились между сломанных задних лап. Он поднял на меня глаза, и я увидел в них ужасающую надежду. Его язык вы­полз изо рта и лизнул мне запястье, сухой, как ковер, и хо­лодный. Гендальф собирался умирать, но, возможно, не так скоро. Моника в самое ближайшее время могла выйти из дома, а я не хотел, чтобы он дожил до этого и смог лизнуть ее запястье.

Я понимал, что должен сделать. И никто бы не увидел, как я это делаю. Моника и ее мать находились в доме. Мис­сис Феверо по-прежнему стояла ко мне спиной. Если другие люди, жившие на этой части улицы, смотрели из окон (или даже вышли на лужайки), «хаммер» блокировал им обзор, не позволял увидеть меня, сидящего с неестественно выпрям­ленной правой ногой рядом с собакой. Времени у меня было в обрез, считанные мгновения, и я упустил бы свой шанс, продолжая раздумывать.

Поэтому я взялся уцелевшей рукой за верхнюю, уцелев­шую часть тела Гендальфа и без малейшей паузы вернулся на строительную площадку на Саттон-авеню, где «Фримантл компани» готовилась возвести сорокаэтажное банковское здание. Я в пикапе. По радио Пэт Грин* поет «Волна на вол­не». Внезапно я осознаю, что шум от двигателя крана очень уж громкий, хотя я не слышу сигнала, который тот должен издавать при движении задним ходом, а когда смотрю на­право, мир за моим окном исчезает. Его заменяет что-то жел­тое. И на этом желтом черные буквы: LINK-BELT. Они уве­личиваются и увеличиваются. Я выворачиваю руль «рэма» влево, до упора, зная, что уже опоздал, потому что скреже­щет корежащийся металл, заглушая песню, а кабина начи­нает сжиматься, справа налево, потому что кран вторгается в мое пространство, крадет мое пространство, и пикап на­клоняется. Я пытаюсь открыть водительскую дверцу, но куда там. Сделать это следовало незамедлительно, но слишком быстро стало поздно что-то предпринимать. Мир передо мной исчезает, потому что ветровое стекло из-за миллиона трещинок становится матовым. Потом строительная площад­ка возвращается, продолжая поворачиваться — это ветровое стекло выскочило из рамы и летит, как сложенная пополам игральная карта. Я давлю на клаксон обоими локтями, моя правая рука служит мне в последний раз. Но едва слышу гру­док за ревом двигателя крана. Надпись LINK-BELT все дви­жется, сминает дверцу со стороны пассажирского сиденья, сжимает пол под пассажирским сиденьем, разбивает приборный щиток, который ощеривается пластиковыми остриями. Все дерьмо из бардачка разлетается по кабине, как конфет­ти, радио замолкает, мой контейнер для ленча прижат к план­шету с зажимом, и вот идет LINK-BELT. Надпись уже надо мной, я могу высунуть язык и лизнуть этот гребаный дефис. Я начинаю кричать, потому что именно в этот момент меня начинает сдавливать. Давление нарастает, моя правая рука сначала прижимается к боку, потом расплющивается, потом вскрывается. Кровь хлещет на колени, словно горячая вода из ведра, и я слышу, как что-то ломается. Вероятно, мои реб­ра. Такие же звуки слышны, когда куриные кости ломаются под каблуком сапога.

Я прижимаю Гендальфа к себе и думаю: «Принеси этого гребаного приятеля, ты, тупая сука! Принеси старика и, ради Бога, сляг!»

Теперь я сижу на приятеле, сижу на гребаном старике, происходит это у меня дома, но все часы мира звонят в моей треснувшей голове, и я не могу вспомнить имя куклы, кото­рую дал мне Кеймен, я помню только мужские имена: Рэн-долл, Расселл, Рудольф, даже Ривер-гребаный-Финикс. Я говорю ей, чтобы она оставила меня в покое, когда она при­ходите ленчем, есть который не хочется, прошу дать мне пять минут, чтобы взять себя в руки. «Я могу это сделать», — гово­рю я, потому что этой фразе научил меня Кеймен, это сигнал «мип-мип-мип», который предупреждает: берегись, Памела, я двигаюсь задним ходом. Но вместо того чтобы оставить меня одного, она снимает салфетку с подноса с ленчем, что­бы вытереть пот с моего лба, и когда вытирает, я хватаю ее за шею: думаю в тот момент, что не могу вспомнить имя куклы исключительно из-за нее, это ее вина, все — ее вина, вклю­чая LINK-BELT. Я хватаю ее за шею левой рукой, пользуюсь представившейся возможностью, muchacho. Несколько се­кунд хочу ее убить и, кто знает, может, почти убиваю. Хоро­шо я знаю другое: лучше мне вспомнить все катастрофы мира, чем выражение ее глаз, когда она пытается вырваться из моей

руки, словно загарпуненная рыба. Потом я думаю: «Оно было КРАСНОЕ!» — и отпускаю жену.

Я прижимал Гендальфа к груди, как дочерей, когда они были младенцами, и думал: «Я смогу это сделать. Я смогу это сделать. Я смогу это сделать». Ощущал, как кровь Гендальфа заливает мои брюки, будто горячая вода, и думал: «Давай, хрен моржовый, вылезай из «доджа».

Держал Гендальфа и думал, каково это, чувствовать, как тебя давят живого, когда кабина твоего пикапа сжирает воз­дух вокруг тебя, и ты уже не можешь вдохнуть, кровь хлещет из носа и рта, и последние звуки, которые ухватывает улета­ющее сознание — хруст ломающихся в теле костей: ребра, рука, бедро, нога, щека, твой гребаный череп.

Я держал собаку Моники и думал, ощущая ничтожный, но триумф: «Оно было КРАСНОЕ».

На мгновение я погрузился в темноту с этим красным и держал шею Гендальфа сгибом левой руки, которая теперь работала за две, и силы в ней хватало. Я согнул эту руку, со­гнул, насколько мог, точно так же, как сгибал, когда делал упражнения с десятифунтовой гантелей. Потом открыл гла­за. Гендальф затих, глядя мимо моего лица и неба за ним.

— Эдгар? — подошел Хейстингс, который жил через два дома от Голдстайнов. На его лице читался ужас. — Ты мо­жешь положить собаку. Она мертва.

— Да. — Я ослабил хватку. — Ты поможешь мне встать?

— Не уверен, что смогу, — ответил Хейстингс. — Скорее, завалю нас обоих.

— Тогда пойди к Голдстайнам, посмотри, как они.

— Это ее песик, — вздохнул он. — Я сомневался. Надеял­ся... — Он покачал головой.

— Ее. И я не хочу, чтобы она видела его в таком виде.

— Разумеется, но...

— Я ему помогу. — Миссис Феверо выглядела чуть луч­ше и уже бросила сигарету. Потянулась к моей правой под­мышке, замерла. — Вам будет больно?

Бпеиз


285

«Да, — мог бы ответить я. — Но не так, как сейчас». И когда Хейстингс уже шагал по дорожке к дому Голдстайнов, я ухватился левой рукой за бампер «хаммера». На пару нам удалось поставить меня на ноги.

— Наверное, у вас нет ничего такого, чтобы накрыть со­баку? — спросил я.

— Если на то пошло, в багажнике есть кусок брезента. — Она посмотрела в сторону багажника (учитывая размеры «хаммера», путь предстоял долгий). — Слава Богу, собака умерладо возвращения девочки.

— Да, — согласился я. — Слава Богу.

— И, однако... она никогда этого не забудет, правда?

— Вы спрашиваете не того человека, миссис Феверо. Я всего лишь отошедший от дел строитель.

Но когда я спросил Кеймена, тот выказал удивительный оптимизм. Он сказал, что именно плохие воспоминания ис­тончаются первыми. А потом, сказал он, они рвутся и про­пускают свет. Я ответил, что он несет чушь, на что Кеймен только рассмеялся.



Может, да, сказал он, может — нет.


Смотрите также:
Стивен Кинг Стюарт О'Нэн Болельщик «Болельщик»: аст; Москва; 2007
5546.17kb.
51 стр.
Стивен Кинг. Память
263.68kb.
1 стр.
Стивен Кинг Как писать книги
2485.78kb.
35 стр.
Стивен Кинг. Кэрри
2012.04kb.
13 стр.
Стивен Кинг Мизери Анонс
3887.03kb.
21 стр.
Стивен Кинг Буря Столетия
2995.17kb.
16 стр.
Стивен Кинг. Сияние
5979.84kb.
41 стр.
Стивен Кинг девочка, которая любила Тома Гордона
2020.09kb.
14 стр.
Стивен кинг лангольеры глава 1
2993.99kb.
12 стр.
Стивен Кинг. Армагеддон (Часть 1)
10031.86kb.
70 стр.
Не так давно самый популярный писатель Запада Стивен Кинг официально заявил
795.1kb.
4 стр.
Стивен Кинг. Все предельно
623.48kb.
11 стр.