Главная
страница 1 ... страница 5страница 6страница 7страница 8страница 9
Владимир Набоков.

I

Середина лета.


Синее безоблачное небо, жаркое щедрое солнце. Зелень деревьев и трав, умытая вчерашним дождём, свежа, нарядна и ещё влажна в укромных уголках сада.
Сияния новому дню добавляет оттенённая изумрудом газонов многокрасочность цветущих растений. Анна задумчиво проходит мимо них, шепча названия как приветствия: аквилегия, василистник, виола, гортензия… У самой ограды, в густой тени её любимый оксалис – маленькие нежно-лиловые цветки выглядывают из гущи тёмно-бордовых трилистников, которые вечером сложатся как крылья бабочки. За оградой шумит жизнь огромного города, с её страстями, поисками счастья и борьбой с несчастьями. По эту сторону, в хосписе, такой жизни уже нет.
Хоспис – двухэтажное кирпичное здание – окружён садом, который Анна мысленно называет райским. И ей самой от такого сравнения немного неуютно: не кощунство ли видеть Рай здесь, на Земле, в центре огромного города? Здесь, где каждый день чья-то душа покидает измученное болью тело. Но… Почему нет? Может быть, эти цветы – утешение уходящим? или напоминание? или… обещание?..
Анна родилась и выросла в городе, в самом сердце «каменных джунглей», и откуда приходят к ней странные мысли, заставляющие пристально вглядываться в растительный мир Природы, ей непонятно. Она много думает о жизни и смерти. Но особенно захватывают её странные, несвойственные юному человеку размышления, когда Анна приходит в хоспис. Словно здесь ей нашёптывает в ухо кто-то невидимый.

В райском мире Абсолютного Света, где нет земной дуальности – жары и холода, сытости и голода, наслаждения и страдания, прошлого и будущего, нет любви и ненависти – первые Божьи дети не знали, что они мужчина и женщина, а потому не ведали страсти и её спутников: верности и измены. Зачем откусили они от Плода Познания? Не по своей воле? Или по своей? Или по воле Творца? Известно же, что без Божьего соизволения и волос с головы не упадёт…
Какой такой Змей может сотворить что-либо тайно от Бога, и могут ли дети Создателя оказаться вне воли своего Отца хоть на миг и стать в тот же миг нелюбимыми, гонимыми, непрощёнными?
А может быть, Бог позволил или даже поручил своим созданиям узнать иное состояние бытия – в мире относительности, чтобы через них расширить границы и своего Абсолютного Познания? Ибо свет без тьмы – не узнаваем как свет, и радость без печали – не радует, и сытость без голода – не наступает. Возможно, Бог не выгонял своих детей из Эдемских кущ, а отправил их, так сказать, в командировку, каждого – на свой срок и каждого – со своим заданием. А после исполнения задания принимает их души обратно Домой, в покой и свет, увы, неосознаваемые разумом, которого уже нет и неощущаемые телом, оставшимся на Земле (точнее, в земле).
Напоминание о том Доме – цветы, растения и всякие живые твари, бесконечно разные и божественно прекрасные…

В ажурной тени лип стоят больничные кровати: после завтрака – время прогулки. Большинство пациентов спят или лежат с закрытыми глазами. Анна здоровается с посетителями, сидящими у постелей своих родных. И вновь удивляется царящей здесь необыкновенной атмосфере покоя.


В главном вестибюле – словно продолжение сада. Зеленеют в кадках фикус, пальма и множество других, неизвестных Анне растений.
Только что закончилось ежедневное утреннее собрание. В хосписе их называют конференциями. На конференциях персонал разбирает каждого больного, в подробностях обсуждая, кто как спал и в каком настроении проснулся; кто как ел, пил, о чём и с кем говорил; кто готовится к выписке, а кто уже… ушёл.
Слово «смерть» в хосписе не произносят. Говорят: «ушёл»…
Звучит музыка. Это на посту медсестры играет магнитола.
Чайковский. Заключительный «Вальс цветов» из балета «Щелкунчик».
– Цветомузыка… – шёпотом говорит сама себе Анна и вальсирует на цыпочках в пустом холле.
В открытые настежь двери влетает тёплый ветер, из часовни тянет ладаном и слышится приглушённый речитатив молитвы.
Танцующая Анна едва не налетает на медсестру Нину. В руках у Нины лоток с ампулами и шприцами.
– Кому-то плохо?
– Новенький поступил. – Нина стремительно уходит по коридору.
Вслед за Ниной, озабоченно переговариваясь, проходят врачи Лана Николаевна, Зинаида Сергеевна и главврач хосписа Екатерина Викторовна…
Анна поднимается в комнату волонтёров, ставит сумку и надевает белый халат.

II

Жизнь Анны переменилась в тот год, когда небольшой цветочный магазин, где она трудилась бухгалтером, рухнул под тяжестью кризиса.


– Зачем тебе работа? – недоумевал муж Игорь, наблюдая, как Анна рассматривает в газете объявления о вакансиях. Его собственный бизнес по ремонту автомашин в трудные времена, как ни странно, стал процветать. – Сиди дома, читай – ты ведь это любишь. Ребёнка пора бы родить, не молоденькая уже, скоро тридцатник стукнет.
Анна отмалчивалась. Она не любит говорить – слова мешают мыслям.
В юности Анна, как и многие её ровесники, бурно «искала себя». Маме, вечно занятой устройством личной жизни, некогда было держать дочку в ежовых рукавицах. Избежать дурных компаний и порочных соблазнов Анне помогла врождённая интуиция.
Увлекшись духовными практиками, Анна искала истину и в православном монастыре, и в индийском ашраме. Как волонтёр Красного Креста месяц провела в Африке, спасая от голода эфиопских детей, и встретила там Игоря. Он работал по контракту – развозил на маленьком разбитом грузовичке продукты по отдалённым деревням. Игорь и Анна познакомились, понравились друг другу и быстро поженились.
Если бы не брак с Игорем, Анна бросила бы институт и осела где-нибудь на Галапагосских островах, спасая от исчезновения реликтовых черепах. Но муж заставил её закончить учёбу и устроил на работу в магазин цветов. Там Анне казалось, что среди растений она, как среди друзей – своя.
Игорь старательно строил нормальную семью. Анна же, внешне подчинившись его воле, целиком ушла в свой внутренний мир. Туда, где идёт постоянная, невидимая сторонним людям работа и ведутся беззвучные беседы с незримым собеседником.

– Почему у меня нет ребёнка? Ведь мы с мужем здоровы…
– Не настал ещё тот час, когда новая душа, устремляясь в земную жизнь, выберет вас своими родителями.

Анна услышала эти слова внутри себя, как нередко слышала свои неизвестно откуда пришедшие мысли, сразу поверила им и спокойно ждала.

Когда магазин закрыли, Анна, чтобы не терять время зря, решила получить ещё какую-нибудь полезную специальность. Первое объявление «Требуются…», которое она увидела, относилось к парикмахерам. И она отправилась учиться мастерству стрижки и укладки.
Теорию девушка освоила быстро, а вот практиковаться было негде. Голова мужа и все доступные головы родных и друзей уже побывали в руках Анны. Но этого не хватало, чтобы поступить на работу в салон, где требовались «мастера с опытом».
– Попробуй предложить бесплатные услуги в домах престарелых, диспансерах, больницах, – посоветовала подруга.
Анна обзвонила многие заведения, но только в хосписе заинтересовались её добровольческим порывом и предложили прийти.
Это было два месяца назад. С тех пор три раза в неделю Анна приходит в хоспис. Иногда бреет, подстригает и причёсывает пациентов, но чаще делает всё, что ей поручат. Она читает книги тем, кто плохо видит, кормит тех, кто сам не может донести ложку до рта, беседует с теми, кто чувствует потребность в собеседнике. Она ежедневно наблюдает жизнь и смерть. И постоянно о них думает. Без страха, отвращения, с каким-то странным чувством радостного приятия посланного ей откровения. Анна и сама не может определить, что ищет: то ли ответ на не

кий незаданный вопрос, то ли сам вопрос.



– Почему люди боятся смерти?
– Тело и разум не хотят отпускать душу, ведь с её уходом прекратится и их существование…
– Умирающие страшатся отдать свою трудную земную жизнь, которую, быть может, проклинали – это понятно. Но почему скорбят те, кто остаётся? Кого они оплакивают?
– Себя. Ведь придётся жить дальше без любимых, или не любимых, но привычных…
– А если почему-то не удалось полюбить или привыкнуть, то просто потому, что принято скорбеть… Может быть, порой, именно отсутствие любви и оплакивают?
Жил, допустим, Некто с пустотой в душе. Возможно, даже хотел избавиться от своего старого, ворчливого, дурно пахнущего тяжелобольного родственника, которого всю жизнь не понимал, и которым тоже никогда не был понят. Втайне от самого себя хотел. Боялся этого желания, даже мыслей о нём боялся. Потому что умом понимал: любить – правильно, а не любить – неправильно. А если не любится, то надо это скрывать, даже от себя. Или постараться полюбить. Как-то напрячься, в церковь сходить, свечки поставить, помолиться, побеседовать с каким-нибудь человеком, который расскажет о плохом родственнике много хорошего. А ещё можно делать что-то такое, что выглядит как любовь: ухаживать, подарки дарить, говорить слова благодарности и надеяться, что, может быть, добрые дела когда-нибудь станут чувствами…
– Всякая душа ищет Любви в потёмках земного бытия. И нередко находит. Но бывает, что и не находит. И тогда люди плачут. Ум плачет, и тело плачет, а душа скорбит – о них. Потому что о себе знает: она – Божье творение – вернётся к Отцу своему и станет обитать в том саду, где каждый цветок – Любовь, и где она сама станет тем, что есть на самом деле – Любовью…

III


В мужской палате у постели новичка консилиум: врачи во главе с Екатериной Викторовной о чем–то негромко дискутируют. До Анны доносятся лишь отдельные слова: «сознание… слышит… операция… не должно быть…» Между белыми халатами Анна пытается разглядеть пациента. Он до подбородка прикрыт простынёй, на белизне наволочки ярко выделяются его необычайно рыжие кудри, усы и борода. Глаза закрыты, и на бледных щеках лежат длинные рыжие ресницы.
– Какой смешной, – думает Анна и ощущает нелепость этих слов по отношению к тяжелобольному. – Даже не рыжий, а какой-то оранжевый…
Анна подходит поближе и попадает в поле зрения Екатерины Викторовны.
– Анюта, надо бы пациента подстричь и побрить, но он, кажется, не хочет...
– А он в сознании?
– Определённо всё слышит и понимает, но почему-то не общается. – Екатерина Викторовна заботливо поправляет одеяло на груди пациента. – Ничего, разберёмся.
«Моисей Маркович Моисеев» – прочитала Анна на температурном листе, прикреплённом к спинке кровати в ногах, и невольно улыбнулась. Прямо–таки пророк, и родители у него с юмором… были, – подумала Анна, прикинув, что Моисей Моисеев, несмотря на хорошо сохранившуюся рыжину, глубокий старик.
– А родственники у него есть?
– Кажется, нет. Его к нам привезли из больницы, и, говорят, там никто не навещал. По месту жительства он прописан один. Может, объявятся ещё родные. Квартира у него приватизированная, в таких случаях обязательно кто-нибудь из наследников находится.
Консилиум удаляется на совещание. Лишь Лана Николаевна задерживается, слушая пульс на руке больного. Она бережно кладёт худую, высушенную болезнью кисть на простыню и поворачивается к Анне.
– Нам кажется, что это его состояние вызвано не основной болезнью, а лечением. Скорее всего, он придёт в себя. Должен. И, как мне кажется, хочет.
Лана Николаевна ещё раз задумчиво взглянула на Моисея и заторопилась вслед за коллегами.
Анна вгляделась в лицо, заросшее рыжими волосами, и тихо спросила: «Вы меня слышите?» Ответа не последовало.

– Анюточка! Доброе утро!


Это проснулся сосед Моисея Марковича Иван Александрович. Ему восемьдесят пять лет, он не ходит, но неизменно бодр и добродушен. Старик радуется, предвкушая прогулку. Анна помогает ему одеться, усаживает в инвалидную коляску и катит к асфальтовой дорожке, проложенной вокруг здания.
– Как хорошо! – Иван Александрович глубоко вздыхает, и в его возгласе наслаждение прекрасным днём. – Солнце сегодня, а вчера был дождь.
Банальные слова о погоде в устах человека, стоящего на пороге расставания с земным миром, необыкновенно значительны.
– Какие розы! – Иван Александрович чуть наклоняется вправо, к клумбе, где на высоких стеблях качаются жёлтые и красные розетки цветов.
Бутоны, ещё вчера сжатые в кулак, сегодня расслабленно распущены и вальяжно кланяются во все стороны, подталкиваемые легким ветерком.
– «Черная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви» – цитирует Анна, поддерживая разговор.
– А жёлтая? – интересуется Иван Александрович.
– Кажется, измены, – улыбается Анна.
– Надо их выполоть – шутит старик, – пусть останется только любовь.
– Предрассудки это, все розы – только красота и аромат. Чуете, какой запах? – Анна трогает коляску с места.
Иван Александрович чуть поворачивает к ней голову:
– Запах? Нет, не чую.
– Вообще запахи не чувствуете?
– Не знаю… – хмурится Иван Александрович. – Наверное…
Анна остановилась у большой пирамидальной туи, сорвала небольшую веточку и подала её Ивану Александровичу.
– Понюхайте.
Старик протянул большую корявую ладонь, по которой даже через десятки пенсионных лет можно узнать рабочего человека, внимательно рассмотрел тую и поднёс к лицу.
– Пахнет! – Иван Александрович растёр хвою пальцами и снова понюхал. – Чую.
Он успокоился и бросил измятую веточку на землю.
Иван Александрович не сентиментален. Пятьдесят лет он трудился машинистом поездов, наматывал на железные колёса километры железных дорог. Воевал, любил, растил сына, не философствуя, не задумываясь о высоком и низком, о бренности бытия и загробной жизни. Всю жизнь любил выпивку и женщин. Даже сейчас, когда он смертельно болен, ему нравится смотреть на тоненькую Анну в тесных джинсах и коротком белом халатике. Нравятся её светлые прямые волосы, синие, всегда отстранённо–задумчивые глаза и нежные розовые губы… Симпатичная. Такой могла бы быть его внучка, если бы сын не погиб в Афганистане. Жена тогда быстро ушла следом за своим единственным ребёнком. А Иван, похоронив её, почти сразу привёл в дом другую женщину. Не расписываясь, они прожили вместе много лет. И вторая умерла вперёд него…
– И мне пора, – спокойно думает Иван Александрович.

Медленно объехав здание по кругу, Анна и Иван Александрович снова оказались у входа в хоспис. Оттуда стремительно вышла маленькая хрупкая женщина в одеждах монастырского покроя – матушка Фотина, монахиня в миру.


В руках у матушки большая белая лилия – только цветок, без стебля. Основания крупных тугих лепестков словно подсвечены розовым светом. На них обильно сыплется с тычинок желтая пыльца, и кажется, что матушка несёт лампаду… То ли кто-то подарил, то ли сорвала для украшения часовни. Сегодня приехал священник, будет причащать детей.
– Здравствуйте, здравствуйте! Анна, Вы не посидите с Дашей? Она не хочет оставаться одна. А я попрошу кого-нибудь отвезти Ивана Александровича в палату.
– Конечно. А где Даша?
– Там, напротив приёмного покоя. Сейчас она с мамой, но батюшка просит маму подойти к нему, хочет побеседовать.
Матушка своим мелким быстрым шагом устремляется к часовне, протянув перед собой лилию.
Анна передала коляску подошедшему медбрату и огляделась в поисках Дашиной кровати.
Девочка лежит на боку, напротив небольшой купы анютиных глазок, спиной к сидящей рядом с ней маме Наташе.
Дни Дашиной двенадцатилетней жизни, полной недетских испытаний, подходят к концу. Девочка уже давно не встаёт, речь её невнятна, веки всегда полуопущены. Даша не страдает и не боится, но оставаться одна не любит.

– За что малышке такое наказание?
– Это не наказание. Это выбор. Душа её спасена и возвращается обратно. А тело – это всего лишь материя, и оно останется здесь, в своём доме – материальном мире.
– Но Даша такая юная, она ещё и не жила. Какая же у неё была задача?
– Дети приходят на Землю, чтобы учить родителей.
– Её мама и папа…
– Они выбрали не учиться.
– Но Наташа очень любит дочку. Ей больно видеть, как Даша умирает.
– Умрёт только тело. Душа светла, бесстрашна и вечна.
– Они встретятся?
– Если захотят.

– Здравствуй, малыш, – Анна заглядывает девочке в лицо и видит, что Даша, широко открыв глаза, напряжённо смотрит перед собой.


Наташа, молча кивнув Анне, уходит в сторону часовни.

IV

…Беременность стала для Натальи шоком.


Прожив со своим гражданским мужем почти пять лет, она уже перестала ждать этого события. Да и Николай не настаивал. Он вполне был доволен тем, что у Наташи нет других забот, кроме него, любимого. И вдруг такая неожиданность! А неожиданностей Николай не любил.
Наташа, внешне, как всегда, сильная и даже жёсткая – какой и положено быть начальнице крупной химчистки, внутренне сильно растерялась и долго раздумывала, как объясниться с мужем. Так долго, что когда Николай, рассудительно пояснив, что «не время сейчас рожать – сами ещё не устроены», потребовал сделать аборт, срок уже перевалил за критический.
Донашивала беременность Наталья в одиночестве.
Девочка родилась в срок и без проблем. Никто в палате и не догадывался, что каждый день Наталья просыпалась в панике: как и на что ей теперь жить? Каждый день ей хотелось написать отказ от ребёнка – пусть его усыновят достойные люди, дадут хорошее воспитание и образование. От последнего шага молодую мать удерживали страх потерять уважение коллег, грядущая худая слава и ещё какое-то чувство, непонятное, но, несомненно, связывающее Наташу с дочкой.
Из роддома Наташу забрали коллеги и привезли в крошечную «однушку» в старой хрущёвке, полученную давным–давно ещё Наташиной мамой. Отца Наталья никогда не видела. Хотя он существовал, слал скупые алименты, иссякшие, как только дочке исполнилось восемнадцать. Всю жизнь Наталья мечтала с ним встретиться – ей очень не хватало отцовской любви, – но ни разу она не решилась это сделать. А теперь вот и её дочурка тоже будет только маминой.
Наталья смотрела на белый свёрток, из которого выглядывало красное личико, и понимала, что нет в ней ни умиления, ни какой-то особой материнской нежности. Лишь горестная обида на предателя Николая, на коллегу, легко заменившую её на посту руководителя и даже на некстати родившуюся дочку. В жизни Даши – Наталья назвала девочку именем своей бабушки – она тоже не ожидала ничего хорошего, но даже самой себе никогда не призналась бы, что больше всего страдает оттого, что не испытывает к малютке любви.
Она не любит своего ребёнка… Если б Наталье кто-нибудь это озвучил, она бы ни за что не согласилась. Такое ведь даже подумать страшно!
Наталья решила, что жизнь свою посвятит Даше, сделает для неё всё, что сможет, и начала самозабвенно, даже как–то яростно заботиться о своей дочке. Лучшие вещи, лучшая еда, лучшая школа – всё для Даши.
Девочка росла тихой и спокойной. Она бессознательно испытывала перед своей вечно хмурой мамой глубокое чувство вины и, едва научившись внятно говорить, стала спрашивать:
– Ты на меня сердишься?
– Нет, Дашенька, что ты! – Наташа прижимала к себе дочь. И та, не привыкшая к маминым ласкам, затихала, как котёнок в тёплых руках.
А Наталья, стыдясь своего раздражения, думала о том, что девочка слишком похожа на своего отца, если бы её не было, то, наверное, они с Николаем не расстались бы… И тут же, словно спохватившись, мысленно благодарила судьбу, что есть дочка, что она такая славная, послушная, добрая…
Даша изменилась, когда пошла в школу. Она стала капризной и часто жаловалась на головные боли. Вначале Наташа посчитала эти изменения возрастными и не поверила, когда девочке впервые поставили страшный диагноз.
А потом началась битва за жизнь ребёнка.
Билась Наташа неистово, вкладывая в борьбу всю силу своего характера. Она находила лучших специалистов и не стеснялась просить деньги у людей, чтобы оплатить операции. Она ходила в церковь и вымаливала у Бога прощения за то что не хотела свою дочку, мало её любила. Она подняла на ноги всех в своём городе и получила направление в московскую клинику.
Врачи, консультации, больницы, молитвы… Год за годом. До полной потери надежды. Эти годы сильно изменили Наташу. Она вдруг поняла, что есть боль больнее её собственной, есть страдания сильнее тех, что посылались ей. И стало вдруг очень важно не себя избавить от мучений, а свою девочку.
Не удалось.

В столичный хоспис Дашу перевели из больницы. Поселили в палате вместе с мамой – больше Наташе некуда было деться, дом остался далеко.


V

Квартиру свою в райцентре Наталья сдала. И на эти небольшие деньги живёт сама и покупает Даше игрушки и книжки.


О том, что дочка умирает, Наташа знает, но чувствами своими ни с кем не делится. А Даша счастлива, что мама всегда рядом, читает ей сказки и совершенно не сердится. Девочка уносится в фантастический мир, и ничто не волнует её душу, переполненную любовью к маме. Любовь эта словно выкристаллизовалась, очистилась – из неё ушли чувство вины и страх потери. Даша точно знает, что они с мамой никогда не расстанутся, даже если не будут встречаться. Об этом ей рассказали маленькие глазастые человечки, которых она каждый день видит на прогулке…

Анна наклонилась к Даше и проследила направление её взгляда. Девочка смотрела на крупные фиолетовые виолы, кучно растущие у дорожки. А цветы своими бархатными райскими очами смотрели на девочку.


Анне чудится, что Даша и цветы ведут безмолвный диалог и отлично понимают друг друга. Как будто маленький десант инопланетян что-то беззвучно сообщает ребёнку о внеземной жизни. И жизнь эта, наверное, привлекательна, раз Даша улыбается. Её запредельная улыбка удивляет Анну – она привыкла видеть лицо девочки безмятежно-отстранённым...
Так, улыбаясь, Даша уснула, а цветы продолжали смотреть на неё.
Во сне Даша увидела себя и маму. Мама шла по земле, а Даша летела над ней на облаке. Хотя мама была далеко внизу, Даша её очень хорошо видела. Видела, что она не одна, вокруг неё много-много детей, и все хотят к ней на руки. Но мама – Даша знала это совершенно точно – никого на руки брать не хочет. Она ищет её, свою дочку, и сильно огорчается оттого, что Даши среди детей нет.
Даша встала на колени, свесилась с облака и громко позвала маму. Она кричала изо всех сил, но мама не слышала и, не найдя Даши, начала брать на руки других детей. Одного, потом другого, третьего… Чудесным образом на руках у Наташи оказалось много-много места для чужих мальчиков и девочек, и все поместились. А Даша ревновала, сердилась на маму и на этих нахальных ребятишек. Она ещё больше наклонилась к земле, чтобы крикнуть погромче, но вдруг увидела, что у мамы в руках не дети, а огромный букет цветов… И вот мама несёт цветы к свежему кладбищенскому холмику, кладёт на него букет и плачет, закрыв лицо ладонями. Даша знает – это её могилка, и совсем не удивляется тому, что может одновременно лежать под землёй и лететь на облаке. Ей только очень досадно, что мама не хочет поднять голову и посмотреть наверх. Тогда она увидела бы: Даша здесь, рядом с ней, перестала плакать и улыбнулась…

Наташа вскоре вернулась. И они с Анной покатили кровать со спящей Дашей в часовню, где всё уже приготовлено к таинству причастия. Анна бегло оглядывает церковное убранство и видит, что лилия–лампада стоит в маленьком стаканчике с водой перед образом Богородицы. Живая, торжественная, благоухающая…


Снова стремительно прошла по коридору Нина. На этот раз с капельницей.
Нина – девушка открытая и простая. Немножко вспыльчивая, может ответить резко. Как-то Анна заговорила с ней о жалости и милосердии.
– Не знаю что это такое! – дёрнула плечиком Нина. – Мне их никого не жалко. Я даже злюсь иногда на пациентов, на посетителей, но видеть, как страдают люди, не могу. Не потому что я особенная какая-то, милосердная–премилосердная, добрая–предобрая, жалостливая–прежалостливая, а потому что я – нормальная!
По мнению Нины, все люди делятся на нормальных и злых. Злые не умеют относиться к другому человеку так, как им хотелось бы, чтобы относились к ним. А нормальные любят ближнего своего как себя самого. В эти библейские формулы Анна уже сама облекла Нинины рассуждения. Нина же, далёкая от религии, объяснялась проще и грубее.
На тему веры в Бога в хосписе рассуждают редко. Хотя матушка Фотина всегда готова побеседовать с теми, кто сам захочет. Однажды её собеседником стала Анна, тогда ещё только привыкавшая к работе волонтёра.
Вспомнив о своей неудачной попытке уйти в монастырь, Анна, сморщив нос, сказала, что не любит выражение «раб Божий». Дескать, как это милосердный Господь может видеть в своих детях людей подневольного принудительного труда, зачем и создавать таких детей?..
Ответ матушки был неожиданным и дал мыслям Анны новое направление.

Слова Священного писания, донесённые до нас через века и многократно переведённые с разных языков разными переводчиками, теряют порой первоначальный смысл. Знакомое нам слово «раб» в древнегреческом языке имеет не одно значение. Есть и другое:

<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Рассказы Художник Наталья Дорофеева Литературный редактор Янина Кузина Технический редактор Раиса Грайфер
1458.48kb.
9 стр.
Е. Цветкова Выпускающий редактор А. Борин Научный редактор И. Винокурова Литературный редактор И. Трофимова Художник обложки Р. Яцко Верстка Е. Кузьменок ббк 88. 2
4377.85kb.
31 стр.
Серия «Мастера психологии» Главный редактор Заведующий редакцией Ведущий редактор Литературный редактор Художественный редактор Обложка Корректоры Оригинал-макет
6456.54kb.
29 стр.
Сыркин А. Я. – Древнеиндийские афоризмы
651.61kb.
3 стр.
Серия Спортивная психология в трудах отечественных специалистов
9431.47kb.
19 стр.
Серия Спортивная психология в трудах отечественных специалистов
5134.48kb.
19 стр.
В попов Ведущий редактор а борин Научный редактор э эидеиилпер Редамор в попов Художник обложки в шимкевич Корректор 1 Бршева Верстка н марчеикова ббк53 57
7714.05kb.
38 стр.
Текстовый редактор. Работа с текстом Текстовый редактор (ТР)
61.28kb.
1 стр.
Научный редактор Редактор Художественный редактор Корректоры Верстка С. Жильцов Т. Середова С. Божук Т. Середова С. Будилов В. Макосий, И. Першакова Е. Егерева ббк 65. 8-59
8901.83kb.
31 стр.
Редактор А. Лзюра Швагер Джек шзз технический анализ. Полный курс
7735.93kb.
38 стр.
Р. С. Федорова Технический редактор
1177.22kb.
6 стр.
Заказчик: Администрация муниципального образования город Тарко-Сале
62.52kb.
1 стр.