Главная
страница 1страница 2 ... страница 14страница 15






Часть 2



Великая Ересь (2)


«И вся история - голое поле с торчащими пнями.»

Василий Розанов «Опавшие листья»


«Славянская духовность - явление особое. Это наиболее, если так можно выразится, уретральная духовность в Европе. А Европа, как я уже говорил, сама является уретральной...

Но запомните вот что: для уретральника - основная ценность - свобода. И он будет за нее бороться. Его невозможно ничем, кроме хитрого обмана, посадить на цепь. Он вырвется, ценой жизни, но вырвется...»

Проф. Толкачев (1 часть, глава 20)




1.
«Следует сказать, что Вацлав IV, хотя и популярный среди простого народа, был не в состоянии контролировать внутренне положение с требуемыми тактом и твердостью»

Франтишек Дворник «Славяне в европейской истории и цивилизации»


«В августе 1393 года, в день св. Сикста1 у Томаша Гуски – крестьянина из Моравского местечка Требич2 – родился мальчик. В двадцатый день августа родной брат Томаша, священник Микулаш крестил новорожденного. Назвали сына Мартином – в честь деда.

Детство Мартина пришлось на первые годы правления Вацлава IV – человека сложного нрава. В Праге распространялись слухи, что молодой король слишком много пьет и из ленности пренебрегает своими обязанностями. Это поощрило панов на заговор против короля. Была организована конфедерация старейших панских родов, во главе которой встали пан Рожмберк и двоюродный брат Вацлава моравский маркграф Йошт. Брат Вацлава, германский император Сигизмунд, покровительствуя конфедерации, вел двойную игру. Так произошло опасное нарушение мира и согласия в Люксембургском доме, заботится о сохранении которых так горячо призывал родичей отец Вацлава покойный Карл IV. Когда Вацлав отказался выполнять требования конфедерации назначать только представителей высшей знати на государственные должности и править, руководствуясь их советами, те взяли его в плен и назначили маркграфа Йошта старостой с диктаторскими полномочиями.

Спас Вацлава его брат Ян Згоржелицкий из Лужицы, который появился в Праге и добился поддержки горожан. Затем помощь пришла от германских князей. Собирать силы начали бюргеры королевских городов. Паны вынуждены были освободить короля, но он так и не смог победить своих могущественных противников. Междоусобная война продолжалась, и Вацлав вынужден был просить о посредничестве Сигизмунда и даже Йошта. Панам были выгодны условия соглашения Вацлава с Сигизмундом и Йоштом. Рожмберк стал бургграфом, а Йошт правил в Праге. Однако, как только смог, Вацлав отвоевал власть и изгнал Йошта из Чехии.

Борьба за власть, которая сделала такой неустойчивой положение Чехии, осложнялась различными событиями, происходившими в её религиозной жизни. Шестая часть земель принадлежала короне, две шестые – дворянству, а всё остальное являлось собственностью епископов, капитулов, городского и сельского духовенства и религиозных общин.

При таком положении дел церковная должность рассматривалась как лучшее и самое надежное средство к существованию. Многие дворянские семьи стремились обеспечить своим сыновьям одну или несколько высших церковных должностей. Деятельность Папы Иоанна XXII способствовала этому, путем всевозможных денежных соглашений с курией. Многие должности давались мирянам за службу, которую они несли королю и даже иностранцам.

Все это вело к упадку нравов и расколу в среде духовенства. Богатые пожертвования порождали роскошь и суетность. Вскоре стало не хватать приходов для все растущего числа священников. Такое неравномерное распределение церковных богатств порождало сильную горечь среди низшего духовенства, недовольного также огромными суммами, которые приходилось отсылать курии.

Микулаш Гуска был очень бедным священником. Средств его едва хватало, чтобы помочь семье брата, который бедствовал: прокормить трех его сынов – Петра, Якоба и младшего - Мартина.

Когда Мартину исполнилось одиннадцать лет, чума унесла его мать и старшего брата Петра. Отец совсем обеднел и много болел, оставив детей почти без присмотра. Микулаш вынужден был наняться викарием к пану Венцеславу. К тому времени он успел обучить Мартина грамоте, латыни и Священному Писанию. Мальчик обладал поразительной памятью и способностью к учебе. Незаурядный ум сочетался у юного Мартина с независимым свободолюбивым нравом. Он был вожаком ватаги мальчишек, совершавших частые набеги на сады пана Венцеслава, и затевающих драки с сыновьями богатых крестьян и пребендариев.

Весной 1408 года Томаш Гуска умер. Его брат Микулаш написал письмо своему дальнему родственнику епископу Штефану Крабице с просьбой взять четырнадцатилетнего Мартина и пятнадцатилетнего Якоба в обучение.

Ранним июньским утром братья, поклонившись могилам отца и матери, отправились в город Брно к епископу Штефану. Делая нечастые привалы, они одолели путь за два с половиной дня и в жаркий полдень девятнадцатого июня достигли ворот Брно. Здесь пути братьев неожиданным образом разошлись. Произошло это так. На главной площади Брно в этот жаркий день было не так уж много народу. В тени большого здания мальчики заметили одиноко стоящего монаха – по виду – францисканца. Был он высок и худощав, и выглядел лет пятидесяти. Братья подошли к нему:



  • Не подскажете ли, святой отец, как найти дом епископа Штефана Крабице?

  • Я знаю его дом и покажу вам. Но с какой целью вы направляетесь к епископу? – Монах говорил по-чешски с акцентом.

  • Отец послал нас учиться к нему. – Сказал Якоб.

  • И чему же вы хотите научиться? – Спросил монах.

  • Научиться во всем являть себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в благоразумии, в благости, в Духе Святом, в нелицемерной любви, в слове истины, с оружием правды в правой и левой руке, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах. Чтобы нас огорчали, но мы всегда радовались, чтобы мы были нищи, но многих обогащали, чтобы ничего не иметь, но всем обладать3. – Отвечал Мартин на латыни словами Священного Писания.

Монах поразился столь удивительным словам, сошедшим с уст подростка:

  • И что же – много ли ты еще знаешь из Писания?

  • Все Евангелия, Деяния апостолов, послания Павла и Апокалипсис. – Гордо произнес мальчик.

  • А что же ты? – Обратился францисканец к Якобу.

  • Грамоте обучен. – Смущенно ответил тот, отдавая должное удивительным способностям и памяти своего брата.

  • А ты писать тоже, конечно, умеешь? – Снова спросил монах Мартина.

  • Умею.

  • Как звать тебя?

  • Мартин Гуска. А это мой брат Якоб.

  • А меня зовут Флорентий. Флорентий Радейвин. Я возвращаюсь из странствия в свой монастырь на юге Германии. Скажу прямо, что тебя Мартин я хотел бы видеть среди наших монахов. В библиотеке монастыря нужны толковые переписчики. Твой брат тоже может отправиться с нами, ибо и для него найдется место в монастыре.

  • Я никуда не пойду. – Отозвался Якоб. – Я должен выполнить волю брата моего отца и поступить в обучение к епископу Штефану.

  • А я никому ничего не должен. – Сказал твердо Мартин. И добавил словами от Иоанна: - Верующий во Христа не судится, а не верующий уже осужден, потому что не уверовал во имя единородного Сына Божия4.

Флорентий вновь был восхищен познаниями мальчика и его решимостью. Он велел Мартину ждать его здесь на площади. Якоба же монах отвел к дому епископа Штефана Крабице: и более мы ничего сказать о дальнейшей судьбе Якоба не можем.

Затем Флорентий и Мартин скромно пообедали и тем же днем, помолившись в церкви св.Якуба, двинулись в долгий путь...



2.
«История – это наш утраченный референт, то есть, наш миф»

Жан Бодрийяр «Симулякры и симуляции»


Есть такая детская игра – отгадывать слова. Сидящие в комнате люди договариваются, что один из них выходит, а остальные загадывают какое-нибудь слово. Затем ушедший возвращается и задает наводящие вопросы. Скажем, он спрашивает: «это растение?» А ему отвечают: «Нет». – «Животное?» – «Да». И так далее. Но допустим, что те, кто остался, вообще не договорились ни о каком конкретном слове, а решили, что в зависимости от вопроса, ответ будет строиться так, чтобы определить возможный ответ каждого, кому будет задан следующий вопрос. То есть, загаданное слово будет возникать в зависимости от того, какие вопросы будут заданы, и ответ в конечном итоге установится по ходу разговора.

В этом случае для того, чтобы анализировать мир и человеческое бытие, нужно одновременно рассматривать становление и того, что говориться о мире, и того, о чем говориться. Понимать мир, как нечто, что порождает человек, способный понять то, что он же и порождает. Но есть нечто, что мешает так воспринимать реальность. Что это? – Допущение, что есть готовый, завершенный мир всех законов и всех смыслов. Идея Бога предполагает обычно такую завершенность, когда все как бы решено, уже пройдено... Лишь в вечности предстают друг пред другом создание Бога – человек и создание человека – Бог. В разворачивающемся же потоке времени можно и нужно научиться жить в мире не готовых смыслов, а в таком мире, где смыслы становятся по ходу дела...

Жить в мире готовых смыслов проще. Так, впрочем, живут очень и очень многие,... почти все... Так жил и Костя. Ведь главное – не то, что ты думаешь и каких учений придерживаешься, а то, как ты живешь. Костя считал себя последователем гностиков и постмодернистов, автором оригинальных мировоззренческих построений, смыкающих учения тех и других. Мысль его взлетала и уносилась в головокружительные горизонты – туда, куда редко добирается мысль смертного. А как он жил? – А жил он в очень четко очерченной клетке, где все расставлено по местам и, честно говоря, совершенно безрадостно. Иллюзия свободы, в том числе и свободы творения новых смыслов, подпитываемая изящным философствованием, в которое так хотелось верить! Попытка защититься от депрессивного эмоционального фона, робости, закомплексованности, неспособности на поступок, неспособности любить, в конце концов.

Разрыв между иллюзией свободы и жесткой клеткой своей жизни Костя прозревал (не только мысленно – он, конечно, сознавал этот разрыв; сознавал, но не прозревал) лишь несколько раз в жизни. Первый раз – когда влюбился в Настю и отправился с ней к маленькому лесному озеру. Второй – когда Толик Медведенко после назидательной лекции о «царе, рабе, черве и боге», спросил Костю, осознает ли он это в своей жизни. Третий раз – после вопроса Ивана Куренного о том, является ли Костина жизнь Бытием-к-смерти. И четвертый раз – в тот же день, когда произошла эта таинственная история, как-то связанная с 1421 годом. Она и явилась тем, что перетрясло не только Костино представление о себе, но и саму его жизнь. Внимание Кости стало проникать не только в область мышления (что, между прочим, само по себе далеко не каждому доступно), но и в те смыслы, которые выстраивали его бытие. Ждали его неутешительные открытия.

Постмодернистский плюрализм и гностические озарения были лишь тонким слоем, под которым скрывалась могучая фигура ветхозаветного фарисея с четко очерченным кодексом правил и запретов. Фарисей жестко карал все вольнодумные Костины порывы, следствием чего были и самоуничижение, и депрессия, и множество страхов. Фарисей этот - архетип зловещих деяний Моисея, накинувших бремя удушья на цивилизацию, заложивших фундамент таких сверхценностей, как власть и монополия на истину. (Нерон, Сталин, Гитлер, фашизм, религиозный фанатизм, терроризм, серые кардиналы, управляющие денежными потоками и влекущие мир от одной катастрофы к другой – из этой же серии). С этими сверхценностями западной цивилизации боролась Костина мысль, обращаясь к постмодерну, но боролась безуспешно, так как не была направлена внутрь - к тому, что гнездилось в самой Костиной душе. Конечно, сказать, что фарисей и был единовластным хозяином тех смыслов, что обустраивали Костину жизнь, - значит очень сильно упростить положение вещей. Великое множество других фигур кружили хоровод жизни (что великолепно описал Герман Гессе в своем «Степном волке»), но реальной законодательной и исполнительной властью обладала именно эта - ветхозаветный фарисей.

Именно в поисках того, что было бы способно противостоять фарисею, Костя ухватился за Мартина Гуску. Желая вывести эту фигуру из тени, он решил написать историю жизни Мартина. Историю жизни этого великого еретика. Погружаясь, с помощью Мартина в свои собственные глубины, Костя постигал, что там – за ересью – таится еще один полюс его жизни – атеизм. К нему-то Костя и двигался сейчас. Как к горькому лекарству... Читатель в этом месте вправе возмутиться – разве может быть движение к атеизму верным шагом к постижению своей сущности? А почему бы и нет? – отвечу я вопросом на этот гипотетический вопрос. Погрузившись в эту книгу, мы вместе с ее героями путешествуем по непредсказуемым лабиринтам ризомы, играем в игру без правил, отгадываем слово, которое еще не было загадано. На этом пути неизбежно рушатся все авторитеты, в том числе и духовные. Лично мне движение Кости в сторону раскрытия в себе атеиста кажется сейчас очень уместным в предложенных обстоятельствах. Куда он двинется дальше, я пока так же, как и ты, читатель, не знаю... Но коль скоро я употребил слово атеизм, я хотел бы раскрыть его насколько возможно объемно, ибо часто оно ассоциируется с довольно плоским мировоззрением диалектического материализма и какими-то отголосками советского пионерско-комсомольского воспитания. Мы же обратимся к философскому словарю 2000-го года:

«Атеизм – в традиционном понимании – мировоззренческая установка, альтернативная теизму, то есть, основанная на отрицании трансцендентного миру начала Бытия. Атеизм может подразделяться как религиозный индифферентизм (то есть отсутствие фокусировки на вопросах веры), религиозный скептицизм (то есть сомнение в определенных догматах вероучения), вольнодумство (то есть внеконфессиональная интерпретация символа веры), антиклерикализм (то есть позиция неприятия института Церкви). По форме проявления атеизм варьируется в предельно широком диапазоне - от моделей, исключающих Бога в качестве объяснительного принципа из картины мира (материализм) до смысложизненной позиции богоборчества (романтизм)».

Костины раскопки в себе с использованием такого исторического персонажа, как Мартин Гуска, включают в себя, пожалуй, все позиции атеизма, исключая религиозный индифферентизм... Написание истории жизни Мартина стало воплощением желания принять эту противоречивую и отвергаемую ранее сторону своей личности, и создать противовес фигуре фарисея, которую Костя с ужасом открыл в себе сразу после событий в Университетской группе.

Почему все-таки Мартин Гуска? Тут уместно сказать несколько слов о Костином отношении к реинкарнации. Конечно, после того, что произошло с группой на лекции о Хайдеггере, проще всего было бы занять позицию, что Мартин Гуска, возможно, одно из прошлых Костиных воплощений. Но Костя относился к столь упрощенным мыслям снисходительно. Считая себя прогрессивным философом (а тут еще и надвигающийся атеизм!), Костя не разделял расхожих представлений о переселении души. Его мысль тяготела к нелинейным моделям квантовой физики (тут прослеживается влияние Юры и Гриши) – моделям так называемых «запутанных состояний». Но о запутанных состояниях мы еще поговорим в конце главы...

К атеистическим позициям Костю направил и вопрос Куренного о Бытии-к-смерти. С того дня мысль о смерти стала навязчивой. Как бы ни хотел Костя уверовать во что-то, что отвлекло бы от холодного, парализующего ужаса неизбежного полного и окончательного исчезновения, - не получалось. Все, что он смог, так это придать ужасу оттенок возвышенности. Мысль Кости о смерти, когда ей удавалось придать поэтическую форму, выглядела примерно так: «когда-нибудь я неизбежно вступлю в наиширочайшую пустыню, совершенно гладкую и неизмеримую... Погружусь в непостижимые сумерки, в немую тишину, в неописуемое согласие, и в этом погружении утратится и всякое подобие и всякое неподобие, и в этой бездне душа моя утратит сама себя и не будет больше знать ни подобного, ни неподобного, ни иного; и будут забыты любые различия в этом простейшем начале, молчащей пустоте, там, где не видно никакой разницы, в глубинах, где никто не обретет себе собственного места, в этом молчаливом ненаселенном совершенстве, где нет ни дела, ни образа...»

Когда-то в юности он думал уже подобным образом, но мысль эта всякий раз упиралась во взрыв липкого потного ужаса, который рассыпал во прах любое дальнейшее размышление. Оставались лишь какие-то междометия: «как это я - никогда больше...? никогда!!! никогда!!! абсолютно никогда!!!...» В дни же, последовавшие за странной лекцией, Костя стал приучать себя не бежать от этого липкого, судорогой скручивающего ужаса, а, напротив, идти ему навстречу, продолжая думать о смерти, о полном и окончательном исчезновении. Через несколько дней это удалось. Оказалось, что ужас переваливает за некоторый пик, а затем на его место приходит совершенно новое чувство. Переложить его на слова очень трудно, но Костя попробовал записать ассоциации, которые от этого чувства остались:

«Как в детстве меня охватывал ужас перед Ничто, но сейчас я не убегал от него. Усилием воли продолжал проникать вглубь ужаса, который выходил на максимальный уровень, а после вдруг преобразился в экзистенциальный пик духа, переживание чего-то вечного по сути и одновременно преходящего, общечеловеческого. Мне как будто открылось величие человека, стоящего лицом к лицу с молчащим холодным космосом, постигающим, что мгновение преходяще и что всё когда-либо окончательно и бесповоротно исчезнет - и при этом имеющим мужество творить смыслы и совершать поступки... Человек наедине с собой и своим абсолютным одиночеством... Это было высокое состояния духа. В нём была какая-то отчаянная романтика. Романтика от ясного переживания того, как на каждый найденный человеком способ быть, само Бытие отвечает безупречно выверенным ходом, дающим понять, что Жизнь бессмысленна, Бога нет, а ты - пустое место неустойчивого равновесия Проявленного и Непроявленного. Этим, возможно, дается шанс человеку опереться на себя в разверзнувшейся пропасти Нигде и Никогда».

Несколько дней после этого переживания Костя вынашивал гордое и одновременно скорбное чувство романтического атеизма. Перечитывание средневековых мистиков еще более углубляло это состояние. Эрхардт, Сузо, Таулер, Ареопагит - смыкали Ничто Хайдеггера и божественное Ничто. То, что раньше было предметом Костиных рассуждений, проникло, наконец, в область чувств.

В эти дни он читал очень много из средневековых авторов. Особенно глубоко запали в Костину душу рассуждения Фомы Кемпийского, современника Мартина Гуски. Костя принимал Фому (его «Подражание Христу»), тут же отвергал, переиначивал, подвергал деконструкции, прочтению с точки зрения ницшеанства и экзистенциализма... Все это еще найдет отражение в истории Мартина Гуски...


А вот сама эта история... Почти пять с половиной веков прошло с тех пор, как закрылись последние глаза, видевшие Мартина. В летописях осталось лишь несколько страниц о его жизни и совсем небольшие кусочки его работ и проповедей. Можно ли сказать, что то, что писал Костя - соответствовало тому, как было «на самом деле»? - Да!

Чтобы разобраться, почему я ответил «да», мы и поговорим о квантовой теории «запутанных состояний». Теория «запутанных состояний» связана с квантовомеханическим парадоксом Энштейна-Подольского-Розена и относится к микромиру. Парадокс состоит в том, что элементарные частицы, принадлежащие к квантовой системе, например, к атому или атомному ядру, будучи разделены, вследствие некоторого воздействия, сохраняют информационную общность так, как если бы они по-прежнему составляли единое целое. Такое их состояние называется «запутанным». При этом управление состоянием одной частицы вызывает мгновенное изменение состояния всех других. Дело в том, что состояние квантовых частиц не определено в те моменты, когда их не наблюдают!!! Например, не определено направление спина5. Наблюдение частицы, как бы, фиксирует ее состояние ( в данном случае, спин), а вместе с тем, и состояние всех остальных частиц, запутанных с наблюдаемой. Это означает, что то, как мы выберем измерять реликтовое излучение, то есть, излучение возникшее в момент Большого Взрыва – возникновения Вселенной, повлияет на состояние этого излучения в сам момент Большого Взрыва. Парадоксальным образом мы сейчас можем влиять на то, что произошло миллиарды лет назад. Иными словами, пока мы не обратили внимание на то, что уже как бы произошло, - оно неопределенно, то есть, как бы и не произошло. Более того: мы можем выбирать то, как оно (то что уже давным-давно произошло) произойдет! Мы можем создавать то прошлое, которое не засвидетельствовано!

Для нашего повествования все вышесказанное означает, что Мартин Гуска и Флорентий Радейвин сейчас, когда Костя пишет свои строки и, парадоксальным образом в июне 1408 года направились из Брно через Прагу в окрестности Вюрцбурга, где располагался монастырь Братьев Общинной Жизни. Ну а о том, как проходило их путешествие, мы узнаем из следующей главы...

3.
«Истинно, не высокие слова делают человека святым и праведным, а жизнь добродетельная делает его угодным Богу. Пусть не умею определить, что есть благоговение: лишь бы я его имел. Если знаешь всю Библию и все изречения мудрецов, что пользы во всем том, когда нет у тебя любви и благочестия? Суета сует, все суета, кроме любви Божией и служения Ему Единому. Презирая мир, взирать на небесное Царствие - вот в чем состоит верховная мудрость».

Фома Кемпийский «Подражание Христу»


«Утром шестого дня пути Мартин с Флорентием вошли в город Кутна Гора. До Праги оставалось совсем недалеко, а затем, по расчетам Флорентия понадобится еще неделя, чтобы добраться до монастыря под Вюрцбургом. Мартин, всё детство проведший в сельской местности, впервые видел города: Брно, Пршибислав, Немецкий Брод и вот, наконец, Кутну Гору. Мальчик удивленно и восхищенно рассматривал богатые дома, часовни и соборы, дивясь великолепию и, вместе с тем, строгости форм готической архитектуры. Флорентий, еще в Пршибиславе заметив любопытство Мартина, принялся увещевать его не строгой, но настойчивой проповедью:

  • Смущаешь ты, мой юный друг, свою неокрепшую душу прелестями земной красоты. Это меня беспокоит, ибо судьба твоя – служить лишь одному Богу. Говорят ведь многие безумные и малодушные: «Вот какая счастливая жизнь тому-то или тому-то человеку! Как богат он, как знатен, как возвышен и могуч!». Но стремись к небесным благам, и увидишь, что все те временные - ничтожны; увидишь, как они неверны и как тягостны, потому что нельзя никогда без заботы и без страха обладать ими. Не в том счастье человеку, чтоб иметь все временное в изобилии: достаточно ему и необходимого. По истине жалость - жить на земле. Чем ближе к Богу хочет быть человек, тем более горька становится ему здешняя жизнь. Чувствует он совершеннее, и оттого видит яснее болезни поврежденной человеческой природы.

  • Про ничтожность богатства я уразумел еще с детства: дядя Микулаш часто говорил об этом. Но почему восхищение красотой вы считаете дурным и недостойным для того, кто решил посвятить свою жизнь Богу? Ведь красота – тоже творение Бога...

  • Не говори так, Мартин. Ты еще не понимаешь опасность соблазна всем земным и плотским. Мы, удалившиеся от мира, ради Христа отказавшиеся от всех внешних прикрас, считаем все прекрасное на вид, услаждающее слух, нежно пахнущее, сладкое на вкус, приятное на ощупь – одним словом, все плотские удовольствия – нечистотами. Так учил еще святой Бернар Клервосский.

  • Но ведь в Евангелии про это ничего не сказано! Почему мы должны слушать Бернара?

  • Что ты! – Флорентий перекрестился, удивленно посмотрел на Мартина и продолжал уже строго: - Не богохульничай! Смири свою гордыню! И я в молодости предавался вольнодумию, о чем сейчас горячо сожалею и до сих пор замаливаю этот грех. Смирись, чтобы не повторить ошибок многих. А что касается Писания, - Тут Флорентий смягчился, - то вот слова апостола: «Нужно нам держаться в терпении и ожидать Божия милосердия, доколе пройдет здешнее беззаконие и смертное поглощено будет жизнью»6.

Мартин хотел было возразить, что слова Павла можно истолковать совсем иначе, и что вовсе не обязательно пренебрегать преходящим, даже если стремишься к вечному, но сдержался: он не хотел ссориться со своим старшим спутником. К тому же, он заметил, что Флорентий испытывает нечто подобное сожалению, от того, что ему приходится отрекаться от земного и плотского, но мужественно справляется с этим сожалением благодаря упорству аскета. Это наблюдение вызвало двойственные чувства: сочувствие, с одной стороны и уважение к подвижнику, неуклонно идущему к своему идеалу, с другой. Победило все же уважение.

  • Я согласен с вами, учитель. – Произнес он, открыто глядя в глаза Флорентию. Тот улыбнулся и положил руку на плечо мальчика.

  • Видит Бог, из тебя получится настоящий монах.

Мартин смирился лишь внешне, из чувства уважения, но остался при своем мнении. Он продолжал восхищаться красотами архитектуры и пейзажей, но не выражал свои восторги столь явно. Мартин чувствовал во Флорентии Радейвине огромную внутреннюю силу и знал, что жизнь в монастыре придаст подобную силу и ему самому. Так что расхождение во мнениях, которое наметилось и с которым, Мартин предчувствовал, предстоит еще не раз столкнуться, вовсе не убавило в нем желание стать монахом.
Здесь следует сказать несколько слов об искусстве Чехии, особенно об архитектуре, развившейся под сильным влиянием готики, которое как раз в пору описываемых нами событий достигла наивысшего своего расцвета. Готическая архитектура пришла в Чехию из Германии в тринадцатом веке. Раннеготический стиль был воспринят почти как революция во всей своей чистоте. Бурное развитие архитектуры и искусства началось во время правления Карла IV, отца нынешнего короля Вацлава IV. Было начато строительство собора святого Витта в Праге. Настоящим открывателем нового направления в архитектуре стал Петр Парлерж из Швабии, ставший одним из создателей позднеготического стиля. Именно он и его ученики строили соборы святого Витта, святого Бартоломея в Колине, святой Барбары в Кутной Горе. Петр Парлерж открыл также новый период в развитии чешской скульптуры. В его мастерской чешские и немецкие мастера изготовили ряд превосходных каменных портретных изображений и скульптур, украсивших многие соборы. Богатство украшений и изысканность стиля почти предвосхищают искусство эпохи Возрождения.
В то время, как Мартин восхищался этим великолепием, Флорентий был угрюм и даже, казалось, раздражен. Выйдя из собора святой Барбары в Кутной Горе, где спутники совершили утреннюю молитву, он негодовал:

  • Люди спешат приложиться к святыне, и они более любуются красотой этой святыни, нежели молятся ей. Зачем в церквах столько золота, которое только отвлекает от молитвы? К чему перед глазами молящихся все это нелепое уродство, какое-то поразительное безобразное изящество и изящное безобразие? Зачем тут мерзкие позолоченные обезьяны? К чему свирепые львы? Ужасающие кентавры? Сражающиеся воины, трубящие охотники? Ты видишь под одной головой множество тел и, наоборот, много голов у одного тела. Здесь у четвероногого животного виден змеиный хвост, там – у рыбы голова четвероногого. В конце концов, здесь такое великое разнообразие всевозможных изображений, что неокрепшего духом мирянина скорее потянет проводить все время только ими одними любуясь, а не размышляя о законе Божием! Ничего, Мартин, когда мы достигнем нашей обители, ты увидишь образчик апостольской бедности и праведной жизни. Потерпи немного!

Словами этими монах подбадривал, прежде всего, себя самого. Мартин вовсе не томился и терпеть ему не приходилось. Видя мужественное борение Флорентия, он вновь испытал порыв уважения к нему и силе его духа.

Вечером следующего дня спутники были уже в Праге. Красоты прочих городов померкли перед великолепием того, что увидел Мартин здесь. К радости Мартина Флорентий оставил его у своих знакомых, а сам исчез на два дня, предоставив возможность мальчику бродить по городу, наслаждаясь его величием.

Вернулся монах вечером второго дня в радостном расположении духа. Он побывал в своей альма-матер – Пражском университете. Рассказал о том, что встретился со старым другом, - ныне ректором Пражского университета – Яном Гусом. Как раз в эти дни Гус выступил на защиту некого мирянина Томаша Штитного, который перевел на чешский язык труды Блаженного Августина, Бернара Клервосского, Иоанна Феданцы, Гуго Сен-Викторского и Фомы Аквинского. За популяризаторство этих работ Штитный подвергся нападкам со стороны духовенства, но Яну Гусу удалось отстоять его дело. Это был открытый вызов высшим слоям духовенства, держащимся за власть и управляющим умами мирян. Доступность творений святых отцов простым мирянам – это первый серьезный удар по церковной верхушке, погрязшей в богатстве и излишествах и давно уже утратившей живой Евангельский дух. Флорентий был восхищен смелостью Гуса и других магистров и студентов университета:


  • Большое дело затевается здесь в Праге! Среди магистров и студентов сейчас распространяются труды английского проповедника Джона Уиклифа, призывающего к Евангельской простоте и идеалу бедности. Еще в прошлом веке он считал, что церковь должна быть бедна, как бедны были апостолы, и что Христос наделил ее лишь властью решать духовные вопросы.

  • Отчего же это не так на самом деле? – Спросил Мартин.

  • В этом мире очень много несправедливости, ибо диавол не дремлет и искушает всякого, а в особенности того, кто вершит судьбы людей.

  • И что же теперь будет?

  • Я думаю, что начнется великая борьба с диаволом. Господь на стороне таких людей, как Ян Гус и его сторонники. Сейчас они открыто проповедают учение Уиклифа.

  • А в чем состоит его учение?

  • Изучив Библию, Уиклиф пришел к выводу, что Папа Церкви не нужен. Церковь, учил он, состоит из тех, кого Господь избирает для спасения. Он также отвергал папское истолкование евхаристии относительно действительности плоти и крови Христа, говоря, что хлеб и вино являются символами деяний и благодати Христовой. Уиклиф считал индульгенции, которые приобретались для отпущения грехов, деянием диавола. Деятельность священников угодна Богу в том случае, учил он, если они ведут праведную жизнь; живущих же неправедно государство должно отрешать от должности. Я и мои братья в наших монастырях давно думали подобным образом, но никто пока еще не решился, так как Ян Гус, открыто проповедовать это. Большое дело затевается в Праге!

Утром следующего дня путники двинулись в сторону Вюрцбурга, где в холмах южной Германии располагался монастырь, в котором предстояло подвизаться Мартину. Флорентий нес своим братьям радостную весть о событиях в Праге. Во время привалов он продолжал наставлять Мартина в богоугодной жизни. Он говорил:



  • Слушай, мой юный друг слова мои, ибо помогут они тебе в твоем служении. Величайшая мудрость - искать Царства Небесного, удаляясь от мира. Суета - искать богатства гибнущего и на него возлагать упование. И суета также гоняться за почестями и надмеваться горделиво. Суета прилепляться к желаниям плоти и того желать, от чего после придется понести тяжкое наказание. Суета желать долгой жизни, а о доброй жизни мало иметь попечения. Суета заботиться о настоящей только жизни, а в грядущий век не смотреть нисколько. Суета любить то, что скоро проходит, и не спешить туда, где пребывает вечная радость.

Мартин соглашался со словами наставника. Сейчас даже внутри его не было отрицания тех истин, над которыми он и сам, бывало, размышлял, читая Евангелия и послания Павла. Флорентий же говорил и такие еще слова:

  • Не величайся ни богатством, когда есть оно, ни друзьями, когда есть сильные друзья, но Богом хвались, Кто все дарует, а превыше всего прочего Себя Самого дать нам желает. Не величайся крепостью или красотою тела, ибо малая болезнь разлагает его и безобразит. Не гордись от своего искусства или умом своим, чтобы не стать неприятным Богу, ибо от Него все, что можешь ты иметь по природе доброго. Не почитай себя лучше других, чтоб не явиться худшим перед Богом, Который знает все, что есть в человеке. Не гордись добрыми делами, ибо не таков суд Божий, каков суд человеческий, и Богу многое неприятно, что нравится людям. Если есть в тебе что доброго, думай, что у других доброго больше, да сохранится твое смирение. Не будет тебе вреда, если ниже людей себя поставишь, но вред большой, когда хотя бы над одним возвысишь себя. Смиренный пребывает в мире, а в сердце у гордого ревность и негодование.

И вот странники достигли земель Германии. Одежды их были легки, а дни и особенно ночи становились все холодней. Погода в начале июля неожиданно испортилась. Часто шли дожди, и путникам негде было укрыться и согреться. Когда до монастыря осталось всего два-три дня пути, Флорентий приболел. Часто кашлял, ослаб. Передвигались теперь медленно, делая частые привалы в маленьких селениях. Но и тут дух Флорентия был бодр, что в который уже раз восхитило мальчика. Он видел перед собой пример человека, живущего в согласии со своими словами. Его проповедь отражала то, что жило в его сердце, хотя и видно было, что далось это Флорентию не просто, а в результате многолетней мужественной борьбы с искушениями. Хворая, он обращался к Мартину с такой речью:



  • Благо нам, что имеем иногда некоторые печали и бедствия, ибо часто напоминают они человеку о душе его, чтобы познал он себя в изгнании и не надеялся ни на что в этом мире. Благо нам, что терпим иногда противоречия, что плохое о нас думают и не правильно нас понимают, когда у нас и в деле и на мысли все доброе. Часто служит это нашему смирению и предохраняет нас от тщеславия, ибо тогда сильнее ищем Бога, знающего наши сердца, когда во внешнем мире люди нас презирают и не понимают нас. Должно человеку всего себя утвердить в Боге, чтоб не имел он нужды искать утешений от других. Когда человек в доброй воле смущается или искушается, или расстраивается от дурных помышлений о нем, тогда сильнее чувствует, как Бог ему нужен и без Бога он ничего не может; тогда стенает и молится, страдая от боли и тяготит его жизнь и смерти хочет, желая разрешиться и быть со Христом. Тогда видит он ясно, что не может он найти на земле полного мира и безопасности.

Благодаря Богу и крепости своего духа Флорентий в два дня одолел недуг. Для Мартина это было еще одним свидетельством необыкновенной силы этого человека. Мальчик окончательно утвердился в правильности своего выбора. Он жаждал такой же силы духа и готов был к любым испытаниям монастырской дисциплины.

Когда же на девятый день пути из Праги они достигли своей цели, Мартин был еще раз удивлен, ибо обитель, куда они пришли, была совершенно не похожа на те богатые монастыри, где им приходилось не раз останавливаться на ночлег. Несколько скромных домов на вершине холма и деревянная часовня – никаких признаков не то что роскоши, но хоть какого-то достатка. Встречены путники были очень радушно, и в тот же день Мартин узнал, что монастырь этот вовсе не принадлежит ордену святого Франциска, а является одним из недавно появившихся оплотов Братьев Общинной Жизни. Братство это было основано Флорентием Радейвином и двумя его друзьями: аббатом этого монастыря Герардом Скадде и Любертом Берньером ван ден Бушем – аббатом центральной обители Братства, располагавшейся в Нидерландах. Туда вскоре намеревался отправиться Флорентий, оставив Мартина послушником здесь, в монастыре близ Вюрцбурга.


следующая страница >>
Смотрите также:
Василий Розанов «Опавшие листья»
3070.14kb.
15 стр.
Пётр Николаевич Краснов Опавшие листья «Блаженни кротцыи, яко miu наслѣдятъ землю»
5882.27kb.
29 стр.
Василий Олдонда я Василий Васильевич Епов
70.09kb.
1 стр.
Участник великой отечественной войны ражев василий иванович
14.05kb.
1 стр.
I. Какие характеристики можно отнести к пресмыкающимся?
72.46kb.
1 стр.
В. В. Розанов теоретик культуры
14.93kb.
1 стр.
114. василий геннадьевич павлов ведущий: в чебоксарах, столице Чувашии живет очень неординарный человек Василий Геннадьевич Павлов
23.85kb.
1 стр.
Этические проблемы трансплантологии В. В. Розанов утверждал: «Смерть также метафизична, как и зачатие»
163.62kb.
1 стр.
Василий Головачев Излом злаЗапрещенная реальность – 4АннотацияПрофессиональные контрразведчики, ганфайтеры Матвей Соболев и Василий Балуев выходят на след «Киллер-клуба»
107.38kb.
1 стр.
Верещагин Василий Васильевич
88.36kb.
1 стр.
Василий Витальевич шульгин 1921 год
1907.11kb.
10 стр.
Василий Валерьевич Жиров
59.49kb.
1 стр.