Главная
страница 1страница 2 ... страница 4страница 5


Межрегиональные исследования в общественных науках

Р.М.Мухаметшин, А.И.Ногманов

Казань
Итоговый отчет по гранту КТК 652-1-01/2

Государственно-исламские отношения в Среднем Поволжье: политико-правовые механизмы формирования этнокультурной терпимости в конце XVIII – начале XX вв.

В последние годы в России отмечается всплеск научного интереса к изучению Российской империи. Этот интерес возник на фоне поиска альтернативы национальной парадигме, когда идея национального государства подверглась серьезным испытаниям на Балканах и территории бывшего СССР. Среди широкого круга проблем, связанных с имперской тематикой, к числу наиболее востребованных относятся имперские национальные и этноконфессиональные вопросы: “грузинский”, “остзейский”, “польский”, “украинский”, “кавказский” и т.п. Это не случайно, поскольку большинство этих разного рода больших и малых “вопросов”, зародившись в период Российской империи, продолжают оказывать воздействие на внешне- и внутриполитические процессы, происходящие в постсоветской России.

К наиболее муссируемым и выставляемым в российских средствах массовой информации преимущественнно в негативном свете принадлежит “мусульманский вопрос”. Обычно он всплывает в связи с теми или иными проявлениями “исламского экстремизма”. При этом, кроме собственно религиозной составляющей (в реальности, зачастую отсутствующей), в преподносимый российскому потребителю (в большей степени телезрителю, в меньшей – читателю) идеологический продукт, как правило, добавляется национальная окраска – акцентируется внимание на этнической принадлежности очередного участника “антиправительственных воинских формирований”, “ваххабита” или просто “мусульманского радикала” – чеченец, ингуш, араб, татарин, башкир и т.д. В то же время, на фоне крайней политизации религиозных проблем, раздувания имеющихся межконфессиональных и межнациональных противоречий, практически замалчиваются примеры иного рода, опыт мирного сосуществования представителей различных конфессий и этносов в различные периоды развития Российского государства. В этих условиях задача историков заключается в том, чтобы показать политикам и широкой общественности, что через конфронтацию с мусульманским миром Россия уже неоднократно проходила и ни к чему хорошему это ни привело, а также то, что стабильность в государственно-исламских отношениях внутри страны наступала лишь тогда, когда государство проводило по отношению к исламу толерантную политику.

С этих позиций особенно показателен для рассмотрения конец XVIII – начало XX вв. В указанный отрезок времени ислам превращается в важный фактор внутренней и внешней политики России. После длительного периода гонений при Екатерине II происходит официальное признание мусульманской религии, власти встают на путь крупномасштабного диалога с исламским миром. Для управления делами мусульман создаются специальные институты1. В результате ряда территориальных приобретений сформировался мусульманский ареал государства2. Российская империя стала представлять собой и мусульманскую державу. Серия социальных и политико-организационных мероприятий правительства, в сочетании с социокультурными изменениями, произошедшими внутри самого мусульманского общества, способствовали значительной степени интеграции ислама в общегосударственную имперскую структуру. Вместе с тем, закрепление за ним в конфессиональной иерархии империи статуса религии “третьего” сорта, наряду с действовавшей в России практикой правовых ограничений по конфессиональному признаку3, оставались источником постоянной напряженности во взаимоотношениях мусульманского населения с властями.

Растянутость во времени эпохи сложения мусульманского сообщества4 страны стала одной из причин того, что единая линия в отношении государства к мусульманам так и не была выработана, хотя и сами они и верховная власть признавали единство российского ислама. Государственно-исламские отношения в Российской империи неизменно выстраивались в логическую цепь власть-конфессия-народ-хронологические рамки и распадались на несколько зон государственно-мусульманского диалога (Среднее и Нижнее Поволжье, Сибирь, Крым, Кавказ, Казахстан, Средняя Азия), различавшихся друг от друга временем и условиями вхождения регионов в состав России, их географическим положением, “цивилизованностью” (с точки зрения царских чиновников. – Авт.) населяющих их этносов и т.д. Даже к народам, проживавшим в одном районе в один исторический период отношение властей могло существенно разниться5. Не случайно с присоединением очередной мусульманской территории “мусульманский вопрос” каждый раз возникал заново и решался с учетом реалий времени и местной специфики. Поэтому, чтобы выявить тенденции развития государственно-исламских отношений, характерные для всей России, необходимы знание и анализ ситуации в конкретных регионах.

С этой точки зрения Среднее Поволжье – регион особо привлекательный для исследователей. Более тысячи лет он является самым северным православно-мусульманским пограничьем. Именно здесь со второй половины XVI в. опробовались различные подходы в области религиозной и национальной политики. Модель государственно-религиозных отношений, сложившаяся в данном регионе, во многом способствовала становлению российского полиэтнического и поликонфессионального общества и российской государственности.

В свою очередь, поволжские татары – едва ли не единственные из мусульманских народов России свидетели и участники всех этапов государственно-исламского диалога. До конца XVIII столетия они по существу являлись этническим лицом российского ислама. В течении трех с лишним столетий пребывания в составе Российской империи татары испытали на себе воздействие всех сменявших друг друга подходов в национально-конфессиональной политике, от крайне жесткого до либерально благосклонного. Со времени Ивана Грозного они жили под постоянной угрозой христианизации, в условиях когда грубо нарушались их религиозные и другие права. При Екатерине II взамен обнаружившей бесперспективность и, более того – опасность для правящего строя, политики религиозной нетерпимости, была провозглашена “свобода вероисповедания”, с воодушевлением встреченная татарами. Перемены в духовной сфере, в сочетании с отменой ограничений на ведение торговли и дарованием татарским мурзам прав российского дворянства, составили императрице доброе имя среди татарского населения и более того – дали весьма показательное прозвище – «Аби-патша» («бабушка-царица»), закрепившееся за ней в памяти народа.

При приемниках Екатерины II поволжские татары продолжали выполнять роль своеобразной лакмусовой бумаги, на которой власть проверяла жизнеспособность своих начинаний в отношении ислама. Им адресовалось большинство законодательных актов, касающихся данного вероисповедания. Поэтому представляется логичным рассматривать проблему этнокультурной (а фактически – этноконфессиональной) толерантности в России в конце XVIII – начале XX вв. на примере именно этой части мусульманского сообщества. На наш взгляд, это даст наиболее объективную картину в плане показа отношения государства к мусульманской конфессии и ее приверженцам в указанный период6.

Отличительной чертой настоящего исследования является взгляд на национальную и религиозную проблему как с позиции официальной власти, так и изнутри, с точки зрения татарского общества. Это предопределило деление работы на два вполне самостоятельных раздела. В первом поволжские татары выступают как объект государственной политики. Основное внимание в нем сосредоточено на рассмотрении законодательных актов, регламентировавших жизнь татарского населения Среднего Поволжья в конце XVIII – начале XX вв., поскольку данный вид источников наиболее адекватно отражает эволюцию правительственного курса в “мусульманском вопросе”. Во втором разделе показано каким образом поволжские татары реагировали на изменения в национальной и религиозной политике, как они адаптировались к новым условиям.



1. Правовое положение мусульман Среднего Поволжья в Российской империи в конце XVIII – начале XX вв.

Отечественный опыт взаимодействия верховной власти с народами, населявшими присоединенные к России территории, оставил большой пласт законодательных актов, свидетельствующих о поисках путей определения их статуса в многонациональной империи. В силу различной религиозной принадлежности этих народов, указанный процесс шел рука об руку с выработкой позиции самодержавия по отношению к конкретным конфессиям. Из четырех основных мировых религий, их отдельных ветвей и направлений, представленных в России, ислам ранее других оказался в сфере влияния государства, исторически ориентированного на православие. Выработанное более чем трехвековой практикой государственного регулирования законодательство о мусульманах представляет интерес не только в познавательном, но и в практическом плане. Многие проблемы в отношениях постсоветской России с «исламским миром» уходят корнями в далекое прошлое. Без знания истории этих отношений, того как они складывались, какой характер принимали на разных этапах развития, невозможно говорить о взвешенной государственной национально-конфессиональной политике, необходимость выработки которой остро ощущается сегодня.

В развитии законодательства о мусульманах особо значимым по многим параметрам было XIX столетие. Ислам вступил в него в статусе «терпимой» конфессии. Однако уже при Екатерине II понятие «веротерпимость» не было абстрактным. Принцип «Мы вами владеем, вы нам подчиняетесь, платите налоги, за это живите и веруйте, как хотите»7, воплощался в указы, определявшие конкретные условия жизни татар и других «иноверцев». В XIX в. – период интенсивной бюрократизации России и активной законотворческой деятельности, это понятие получило достаточно цельное правовое обоснование. Были четко расписаны место каждой конфессии в политической системе страны, определены права и обязанности их последователей8.

1.1. Ислам в религиозной иерархии России

Основой российского законодательства по вопросам веры являлось признание приоритета православия как идеологической опоры существующего строя. В ст. 62 Свода Основных государственных законов было так и записано: “Первенствующая и господствующая в Российской империи вера есть христианская православная кафолическая восточного исповедания”9. Государство также признавало принцип свободы вероисповедания для христиан иностранных исповеданий, евреев, магометан и язычников10. Однако это не означало равенства распространенных в империи конфессий, среди которых законодательно выделялись более терпимые и менее терпимые. Ислам в Среднем Поволжье исторически соперничал не с другими терпимыми вероисповеданиями, а с официальной государственной религией, что заведомо ставило его в неравное положение.

Наиболее значимым показателем первенства православной церкви перед другими конфессиями являлась монополия на миссионерскую деятельность в пределах Российской империи. Лишь она одна могла «убеждать последователей иных христианских исповеданий и иноверцев к принятию ее учения о вере»11. В XIX в. обязанности по привлечению к официальной церкви формально лежали на приходских священниках12. Однако при всех российских самодержцах государство содействовало данному процессу. К примеру, при Николае I, рассматривавшем миссионерство как важную государственную функцию, лиц, особо отличившихся на этом поприще, стали награждать орденами13. При нем же в 1842 г. в Казани организуется Духовная академия14, выпускники которой вели религиозную пропаганду не только среди татар, но и народов Сибири, Кавказа, Казахстана, Средней Азии. Христианское просвещение играло важную роль в реформе государственных крестьян под руководством П.Д. Киселева в 1840-е годы и в проектах по образованию нерусских народов в конце 1860-х годов.

Принципами осуществления миссионерской деятельности официально были признаны «увещевания», «кротость», «добрые примеры»15, однако любое «покушение» на первенство в данной сфере приводило в действие карательный механизм государственной машины. Запрет на пропаганду ислама в России был установлен Соборным уложением 1649 г. и просуществовал до 1917 г. До середины XVIII в. за «совращение» в магометанство из любого христианского исповедания полагалась смертная казнь16. В XIX в. принципиальная позиция власти в этом вопросе осталась прежней. Изменениям подверглись меры наказаний. Уголовное уложение 1845 г. за «совращение» в ислам христиан предусматривало лишение всех прав состояния и ссылку на каторжные работы на срок от 8 до 10 лет, в случае применения насилия срок каторги увеличивался до 12–15 лет17. Для преследования лиц, совершивших подобные преступления не существовало срока давности18. Наказание за «совращение» нехристиан было значительно мягче19. Таким образом, ни о какой “толерантности” государства в отношении распространения исламского вероучения во внутренних районах Российской империи не могло быть и речи. Царское правительство допускало пропаганду ислама в окраинных областях империи (Северный Кавказ, Казахстан и т.д.), где “российский” вариант ислама был инструментом внешней политики и сознательно противопоставлялся “среднеазиатской” и другим моделям. Но это делалось в определенные исторические периоды, с целью укрепления русского влияния в приграничных территориях20.

Наряду с запретом официальной пропаганды ислама, законодательство включало положения, препятствующие распространению его влияния «на бытовом уровне», что было особенно актуально для Волго-Уральского региона, где в XIX в. остро встала проблема вероотступничества21. В первой половине столетия акцент делался на ограничение контактов православных с мусульманами. Властям на местах вменялось в обязанность стараться, чтобы селения христиан и магометан в смешанных по этническому составу волостях составляли отдельные общества22. В деревнях, где вместе с татарами проживали русские или новокрещеные, запрещалось строительство мечетей23. В армии крестившихся солдат переводили из частей с преобладанием мусульман в другие подразделения24. Офицерам-мусульманам полагались денщики только из единоверцев25. Им было запрещено служить в учебных полках, дабы они не могли влиять на молодых солдат26. Немногочисленным помещикам мусульманского исповедания не дозволялось иметь крепостных-христиан27. Во второй половине столетия, в связи с усилением интеграции поволжских татар в социально-экономическую жизнь российского общества часть вышеназванных запретов утратила актуальность. Однако на бытовом уровне продолжали действовать нормы, охраняющие «неприкосновенность» православной веры28. Закон ограждал от «контактов» с мусульманами не только людей, но и предметы христианского культа29.

Воздвигнув правовые барьеры распространению ислама как вероучения, государство вместе с тем законодательно стимулировало переход татар в православие, для чего была задействована обширная и хорошо разработанная система поощрений. Главной среди льгот было освобождение крестившихся на три года от платежа всех государственных сборов30. Важное значение имело также освобождение новокрещеных и членов их семей от рекрутской повинности и платежа рекрутских денег по общественной раскладке31. В самой армии основной формой поощрения являлись денежные выплаты32. Одной из действенных мер привлечения в лоно православной церкви было предоставление юридических послаблений лицам, совершившим уголовные преступления33. Согласно Уложению о наказаниях 1845  г., в награду за принятие христианства в процессе следствия или суда «иноверец» мог рассчитывать на смягчение наказания не только в «мере», но и в «степени» и «роде» (т.е. надеяться не только на минимальное наказание, полагающееся законом за конкретное преступление, но и отнесение своего деяния к разделу менее тяжких преступлений, где применялась совершенно иная шкала наказаний)34. Более того, решением Государственного совета от 6 апреля 1849 г. Сенату и другим судебным местам вменялось в обязанность ходатайствовать о смягчении наказания преступникам, пожелавшим креститься35.

С течением времени отдельные формы стимулирования уступали место другим, более отвечающим меняющимся реалиям жизни. К примеру, в 1837 г. прекратилась раздача крестившимся магометанам денежного и одежного жалованья36, активно используемая православными миссионерами в XVIII в. В 1864 г. были отменены денежные выплаты новокрещеным военнослужащим37. В то же время с вступлением России на путь буржуазного развития возросла значимость таких льгот, как облегчение свободы передвижения и выбора рода деятельности38.

Крещение (переход в православие) позволяло избавиться от разного рода ограничений и форм дискриминации мусульман, о которых будет сказано ниже. Новокрещеные татары находились под патронажем власти, которая защищала их притеснений некрещеных соплеменников39. В XIX в. окончательно сложилась и была юридически закреплена процедура присоединения к господствующей церкви40. В 1865 г. крестившимся татарам, находящимся на военной службе, разрешили заменять в формулярных и послужных списках отметку о прежнем вероисповедании обозначением сословия, к которому они принадлежали до поступления на службу, и право принимать новые фамилии, заимствованные от имен их крестных отцов41. Церковные причты, совершившие обряд крещения иноверцев, должны были сообщать об этом епархиальному начальству раз в год сводной ведомостью42. Обобщенные сведения о крестившихся мусульманах в обязательном порядке прилагались к ежегодному отчету епархий в Синод43.

Кроме прямого содействия миссионерской деятельности официальной церкви православный характер Российского государства проявлялся опосредованно, в издании правовых актов, навязывавших мусульманам христианские нормы жизни, возведенные в ранг общегосударственных стандартов. Яркий пример тому указ 1830 г. «О неотступлении от общих правил при погребении магометан», попиравший вековые традиции и обычаи ислама44. Появление подобных непродуманных документов существенно осложняло процесс инкорпорации мусульман в российское правовое пространство, набравший ход с провозглашением политики веротерпимости. Татары и другие мусульмане с предубеждением встречали любое начинание правительства, затрагивающее их веру, даже если оно объективно отвечало их интересам45.

Ислам находился в ущемленном положении не только по отношению к господствующей церкви, но и к другим христианским конфессиям. Весьма показательны в этом плане так называемые «спорные» ситуации, когда пересекались интересы различных вероисповеданий. Материалы законодательства свидетельствуют, что при их разрешении государство последовательно придерживалось сложившейся в стране духовной иерархии. Оно практически всегда было на стороне православного в конфликте с католиком или лютеранином, и на стороне последних – в конфликте с мусульманином или иудеем. Наглядной иллюстрацией тому являются указы, регламентирующие порядок перехода человека из одного вероисповедания в другое.

По российским законам мусульманин мог принять лютеранскую, римско-католическую, армяно-григорианскую и другую христианскую веру, получив на это санкцию верховной власти46. Представителям неправославных христианских исповеданий была разрешена миссионерская деятельность среди мусульман Кавказа и пограничных с Россией областей47. Переход же христиан в ислам, как уже отмечалось, был юридически невозможен и преследовался в уголовном порядке. Поскольку закон запрещал это также иудеям и язычникам, единственным способом легального увеличения мусульманской общины страны оставался естественный прирост населения.

Неравенство «терпимых» конфессий отчетливо проявлялось в сфере семейно-брачных отношений. В первой половине XIX в. получили право на существование брачные союзы мусульман с последователями лютеранской и православной церквей48. На совершение их полагалось предварительно испрашивать высочайшее соизволение. В этих браках последователи ислама выступали в качестве «младшего партнера», не имевшего права голоса. По действовавшим законам, обряд бракосочетания совершался христианским священнослужителем. При этом муж-мусульманин должен был дать подписку о воспитании детей в лютеранской или православной вере, а также обязательство не препятствовать женам и детям исповедовать эту веру и не приводить их в ислам. При нарушении какого-либо из обязательств брак подлежал расторжению, а сам он приговаривался по суду к лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь49. Такой же порядок действовал в отношении браков, в которых одна из жен мусульманина приняла христианство50.

Представительство католиков, лютеран, протестантов и других неправославных христиан в православно-мусульмано-языческом населении Среднего Поволжья всегда было незначительным51. Поэтому принятие татарами одной из вышеназванных вер или вступление в межконфессиональный брак являлось вариантом скорее гипотетическим, чем реальным, и такие случаи были единичными52. Однако показателен сам факт существования правового механизма разрешения подобных «спорных» ситуаций. Он говорит как о развитости российского законодательства XIX в., так и заложенных в нем приоритетах, среди которых религиозные занимали весьма значимое место. В сложившейся в России религиозной иерархии исламу, вместе иудаизмом, буддизмом и языческими верованиями, была отведена третья – низшая ступень, вслед за господствующим православием, и стоявшими ступенью ниже другими христианскими церквями. Неравенство конфессий, в свою очередь, оборачивалось ущемлением прав их приверженцев.

1.2. Правовые ограничения для мусульман

В Российской империи вероисповедание на протяжении столетий играло решающую роль при определении положения человека в обществе. Нерусский человек не мог изменить свою национальную принадлежность, но имел возможность изменить вероисповедание, а значит повысить свой государственно-правовой статус. С точки зрения закона, например, иудей, принявший крещение и ставший православным, получал все права, которые имел и любой русский человек, принадлежащий к соответствующему сословию. То же касалось мусульман, католиков и прочих53. Во многих случаях вслед за актом присоединения к официальной церкви следовала этническая ассимиляция крестившихся, что хорошо видно на примере татарской феодальной аристократии, подвергшейся насильственному крещению на рубеже XVII-XVIII вв. и в течение одного-двух поколений практически полностью обрусевшей. В XIX в. практика правовых ограничений по конфессиональному признаку сохранилась, более того, была в значительной степени расширена, детализирована и юридически обоснована.

Принадлежность к конфессии «третьего» сорта оборачивалась для поволжских татар целым рядом дискриминационных моментов, которые выражались, в частности, в наличии разного рода цензов и других ограничений на занятие выборных должностей в органах управления. К примеру, в сельской местности, в селениях, обществах и волостях, где наряду с христианами проживали мусульмане, они не могли быть избраны в волостные начальники, старосты и т.д., а лишь в помощники последних54. В 1859 г. Государственный совет разрешил казанскому городскому обществу избирать мусульман в заседатели судебных палат с условием, чтобы их число не превышало числа заседателей из христиан55. Однако уже «Городовое положение» 1870 г. ужесточило эту норму, определив, что число нехристиан не может превышать одной трети состава городских управ56. В дальнейшем данная пропорция стала обязательной для всех государственных присутствий и была закреплена рядом законодательных актов57.

Лица иноверных исповеданий могли занимать должности губернских и областных прокуроров, их товарищей (заместителей. – Авт.), а также членов и секретарей губернских, областных, уездных и окружных судебных учреждений. Однако им запрещалось участвовать в решении дел, касающихся преступлений против православной веры и церковных установлений58. Занятие нехристиан адвокатской деятельностью допускалось лишь с разрешения министра юстиции по представлению председателей судебных учреждений и советов присяжных поверенных59. В царствование Александра III, с подачи Н.И.Ильминского60, были введены ограничения для мусульман на занятие должностей в образовательной сфере61.

Конфессиональная принадлежность отрицательно сказывалась на положении и коммерческой деятельности татарского купечества. С целью поощрения предпринимательства в 1832 г. в России был учрежден институт почетных граждан62. Татары могли войти в эту категорию, однако были лишены некоторых преимуществ, предоставленных православным купцам63. В 90-е гг. XIX в. вероисповедание препятствовало мусульманам становиться акционерами разного рода обществ, компаний и товариществ64. Ударом по экономическим интересам поволжских татар на Востоке стал запрет на приобретение земли и недвижимого имущества в Средней Азии, введенный «Положением об управлении Туркестанским краем» 1886 г.65 Подобные операции в данном регионе разрешались лишь товариществам и компаниям, состоящим «исключительно из русских подданных христианских исповеданий, нехристиан туземного происхождения или уроженцев сопредельных с Туркестанским краем среднеазиатских государств»66.

Серьезные ограничения для мусульман существовали в образовательной сфере. Татарин, желавший получить хорошее светское образование, встречал на своем пути множество препятствий в виде языковых, сословных, административных барьеров, в основе которых лежала принадлежность «не к той» конфессии. Государство же готовило национальные кадры высокой квалификации руководствуясь исключительно собственными потребностями. В ограниченный круг учебных заведений, где обучались мусульмане Волго-Уральского региона, входило Неплюевское военное училище в Оренбурге67. Чиновников для работы с нерусским населением готовили на отделении восточных языков Казанской гимназии, куда с 1836 г. разрешалось принимать иноверцев68. Мусульмане уроженцы Оренбургского края, могли продолжить обучение на медицинском факультете Казанского университета69, но им был закрыт доступ на остальные специальности70. Государство также оставляло за собой право использовать их по другому назначению71. С учреждением в Казани в 1873 г. ветеринарного института, круг высших учебных заведений, где обучались выходцы из нерусских народов, расширился,72 однако количество студентов из мусульман до 1905 г. оставалось незначительным73. Существовали препятствия и для получения ими среднего специального образования74.

Объектом острой идеологической борьбы в XIX в. становится начальная школа. К 1840-м гг. относятся первые попытки создания альтернативы традиционной мусульманской системе образования у татар, преследовавшие сугубо утилитарные цели75. При Александре II идея инородческих школ получила новое звучание, став инструментом политики языково-культурной унификации, которая стала проводиться в России после польского восстания 1863 г.76 В 1870 г. обнародуются «Правила о мерах к образованию населяющих Россию инородцев»77, в соответствие с которыми в местностях со сплошным татаро-мусульманским населением было решено открыть казенные начальные училища, направленные на «обрусение» татар и представителей других нерусских народов78. Приток учащихся в эти училища стимулировался льготами, предоставленными их выпускникам79.

По планам правительства русификация должна была охватить не только казенные образовательные заведения, но и традиционную мусульманскую школу. Согласно «Правилам» 1870 г., властям на местах вменялось в обязанность «располагать» мусульманские общества к открытию классов русского языка в медресе и мектебе, не разрешая открывать новые без таких классов. Учителя русского языка и арифметики при татарских медресе получили в 1872 г. права государственной службы80, в то время как мусульманский вероучитель в русско-татарских школах должен был содержаться за счет татарского населения81. Следующим шагом на пути к культурно-языковой ассимиляции должен был стать закон 1874 г. «О передаче в ведение Министерства народного просвещения башкирских, киргизских82 и татарских школ разных наименований»83, с помощью которого государство намеревалось взять под свой контроль мектебы и медресе, находившиеся на попечительстве мусульманских общин. Однако опасаясь недовольства мусульман, правительство практически не ввело его в действие.

Своеобразным индикатором положения мусульман в России являлось положение духовенства. Татарские муллы по ряду параметров были более ущемлены в правовом плане, нежели священнослужители неправославных христианских конфессий. К примеру, за физическое насилие над ними или оскорбление закон предусматривал меньшее наказание, чем за аналогичные действия в отношении духовных лиц христианских вероисповеданий84. Штатным имамам в воинских частях полагалось меньшее жалованье, чем православным священникам, лютеранским пасторам, католическим капелланам и т.д.85 Негативным образом на положении мулл Волго-Уральского региона сказывался их низкий социальный статус. С первой четверти XVIII в. они юридически относились к категории государственных крестьян и при проведении переписей неизменно учитывались в числе податного населения86. В этом заключалось их отличие от духовных лиц христианских исповеданий, а также мусульманского духовенства Крыма, составлявших особые духовные сословия и соответственно обладавших некоторыми привилегиями87. Татарские муллы, как принадлежащие к крестьянскому званию, подлежали телесным наказаниям за совершение уголовных преступлений88. До 1850 г. на них распространялась рекрутская повинность89. Хотя в 1826 г. Сенат разрешил сельским обществам брать на себя государственные повинности своих имамов90, угроза быть «забритым» в армию постоянно ощущалась молодыми муллами, заставляя их быть более сговорчивыми во взаимоотношениях с властями. Парадокс их положения заключался также в том, что по российским законам лицам «духовного звания магометанского исповедания» не дозволялось лично принимать участие в сельских и волостных сходах91. Таким образом, юридически они были лишены права голоса в сельских общинах, к которым были приписаны.

В конце XIX в. к списку ограничений добавился образовательный ценз, установленный в 1888 г. для лиц, желающих занять мусульманские духовные должности92. Поволжские татары, являвшееся основным поставщиком мулл для европейской части России, Сибири и Казахстана, негативно встретили данный закон, в связи с чем его введение в действие было временно приостановлено. В 1890 г. появился дополнительный указ об обязательной сдаче муллами экзамена на знание русского языка для получения указа на право быть имамом-хатыбом в мусульманском приходе93. С ним татарское духовенство постепенно смирилось, поскольку знание русского языка становилось жизненной необходимостью. Тем более, татары не были в этом одиноки94.

Приведенные факты рисуют один аспект взаимоотношений государства с поволжскими татарами, а именно правовые ограничения, с которыми они сталкивались в повседневной жизни. Поскольку все ограничения были так или иначе связаны с религиозной принадлежностью данной этнической группы, есть основания утверждать, что ислам в Российской империи в XIX в. существовал в четко очерченных законодательных рамках – гораздо более жестких, нежели те, которые были установлены законом для неправославных христианских вероучений. В свою очередь, наличие в законодательстве норм, ущемлявших права мусульман, при совпадении в основном в реалиях того времени конфессиональных различий с национальными, позволяет говорить о национальном характере действовавших в России конфессиональных ограничений.


следующая страница >>
Смотрите также:
Отчет по гранту ктк 652-1-01/2 Государственно-исламские отношения в Среднем Поволжье: политико-правовые механизмы формирования этнокультурной терпимости в конце XVIII начале XX вв
1017.82kb.
5 стр.
Книга А. Поис: «Особое мнение»
1662.05kb.
26 стр.
Политические партии в Среднем и Нижнем Поволжье в 1907 начале 1917 гг
732.17kb.
4 стр.
Лекция 16. Современные политико-правовые учения в Западной Европе и США
507.94kb.
5 стр.
В. Е. Сазонов Государственно-частное партнерство Гражданско-правовые, административно-правовые и финансово-правовые аспекты Москва
7484.92kb.
87 стр.
Российско-монгольские отношения в конце ХХ начале ХХI вв
258.77kb.
1 стр.
Защита интересов России в Тихоокеанском пограничном пространстве в XVIII – начале XIX вв
167.04kb.
1 стр.
Контрольная работа по курсу: «История государства и права Беларуси»
163.64kb.
1 стр.
Среди замечательных архитектурных ансамблей, по­строенных под Москвой в конце XVIII начале XIX ве­ка, одно из первых мест по праву занимает Архангель­ское
313.04kb.
1 стр.
Среди замечательных архитектурных ансамблей, по­строенных под Москвой в конце XVIII начале XIX ве­ка, одно из первых мест по праву занимает Архангель­ское
300.24kb.
1 стр.
Российская юстиция, 1997. №4
89.46kb.
1 стр.
Программа учебной дисциплины «Финансовая политика и денежное обращение России в конце XVIII xxi вв.»
102.22kb.
1 стр.