Главная
страница 1


w: Studia Rusycystyczne Uniwersytetu Jana Koc hanowskiego, tom 19, Kielce 2011, s. 109-127
ДЕФОРМАЦИИ АВТОРСКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА В ПОЛЬСКОМ ПЕРЕВОДЕ РОМАНА А.ПЛАТОНОВА «ЧЕВЕНГУР»

(МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПЕРЕВОДА)
1. Особенности художественного перевода

Как всякая форма языковой деятельности перевод обусловлен прагматическими и функциональными факторами, т.е. целью и особенностями того вида деятельности, в рамках которого он осуществляется. Ведь перевод никогда не бывает самоцелью и никогда не изолирован от функций семиотики основной формы опыта. Перевод бытового текста должен быть подчинен экзистенциальным задачам повседневного дискурса и создавать эффект естественности высказывания, в то время как в рефлексивных формах опыта перевод должен согласовываться с их задачами – задаче кооперации в экономическом дискурсе, убеждения в общественно-политическом, познавательной функции в научном и аксиологической функции в дискурсе философско-мировоззренческом. Точно так же в художественно-эстетическом дискурсе, в рамках которого функционирует (да и вообще бытует) художественный текст, перевод должен быть всецело поглощен задачей создания эстетического эффекта. Исключение составляют историко-культурные тексты, перевод которых может иметь целью обычное ознакомление представителя современной культуры с достижениями прошлых эпох. Но в этом случае выдвижение на первый план познавательной функции подчиняет перевод научной модели перевода. Такие тексты должны снабжаться ссылками, содержащими комментарии, разъяснения, исторические справки и под. Если же текст переводится в рамках эстетического дискурса, такого рода паратексты и метатексты должны быть сведены к необходимому минимуму. Основной задачей переводчика является передача нарративной (дескриптивной, демонстративной), авторской и, при необходимости, этнокультурной эстетической картины мира, реализованной в оригинальном произведении.

Было бы крайне безответственно игнорировать факт отражения в художественном произведении также общей когнитивной картины мира той общественно-культурной пространственно-временной среды, в которой воспитывался и формировался как личность автор произведения. Однако не стоит и переоценивать ее значения. Все зависит от автора. Есть авторы-почвенники, для которых этот фактор – неотъемлемая и обязательная составляющая их художественной манеры, но есть и авторы-космополиты, нарочно игнорирующие национальный культурный колорит, пытающиеся погрузить семантику произведения в абстрактное поле реалий, минимально специфицированное в этнокультурном плане. Следовательно, прежде чем приступать к переводу, следует выяснить, какова роль этнокультурной когнитивной картины мира в поле художественных реалий переводимого произведения. Здесь особо следует сосредоточиться на трех аспектах – временном (имеет ли эстетическую или содержательную значимость время создания произведения или изображаемое в произведении время), социально-идеологическом (какова значимость этнокультурных, идеологических, социально-исторических реалий в семантической структуре и эстетической прагматике произведения) и персональном (насколько важны для понимания или эстетического восприятия произведения личность автора, факты его биографии или система его внехудожественных ценностей – бытовых, идеологических, мировоззренческих, экономических или познавательных). Все это относится к т.н. «внешним» факторам и представляет собой тот культурный фон, который переводчик должен учесть, приступая к переводу. «Должен учесть» – не значит «должен ввести в перевод». В переводе должны оказаться только те из перечисленных выше аспектов, которые релевантны для эстетической прагматики данного произведения.

Вторым – тоже «внешним», но гораздо более существенным – фактором, влияющим на качество перевода художественного текста, является учет общей эстетической картины мира, в рамках которой возникло произведение. Здесь также следует учитывать несколько аспектов, хотя их значимость обратна предыдущим. Прежде всего следует обратить внимание на эстетическую картину мира самого писателя (его представления об эстетике, его творческую манеру, характерные для него художественные приемы). Однако не менее важно оценить их место на фоне определенного литературного течения (к которому относил себя автор или к которому его можно отнести на основе литературоведческого анализа его творчества), а также на фоне эстетики эпохи, в которой жил и работал данный писатель (если, конечно, это как-то отразилось на его творчестве). Эту процедуру можно определить как эстетическую оценку возможности перевода. Понятно, что здесь также следует учитывать специфику автора. Произведения авторов, писавших / пишущих в стиле определенного направления (или определенной группы), или же в манере, характерной для данного времени, должны переводиться иначе, чем авторы, создавшие собственный оригинальный и неповторимый стиль. В этом, последнем случае подготовительная работа переводчика становится особо важным этапом, предваряющим перевод.

Наконец, последним, завершающим этапом подготовки к переводу художественного произведения, должна стать оценка релевантности художественной языковой картины мира, реализованной в тексте данного произведения. Одного литературоведческого анализа здесь мало. Нужна серьезная лингвотекстуальная работа. Переводчик должен внимательно разобраться в том, каков информационно-знаковый и модельный фонд данного текста (какие слова, клише, фразеологизмы, лексические прецеденты, а также какие семантические, синтагматические, деривативные или грамматические модели являются характерными и значимыми для текста) и как он соотносится, с одной стороны, с языком данного писателя, а с другой – с художественным языком эпохи создания произведения или творческой группы, в которой функционировал автор.

Может показаться, что здесь выдвинуты слишком серьезные и неисполнимые требования к переводчику. Ведь он должен быть одновременно хорошим культурологом, литературоведом (или шире – специалистом по эстетике), а также хорошим лингвистом текста. Знание языка я здесь опускаю, так как в случае с переводчиком это очевидность. Но подойдем к проблеме негативно. Что происходит, когда переводчик не отличает специфики писательской манеры от особенностей художественной манеры эпохи или, того хуже, от данного этнического литературного языка вообще?

Именно этому посвящена данная работа, основывающаяся на критическом анализе перевода на польский язык одного из наиболее самобытных произведений одного из наиболее «странных» (в смысле художественной формы) русских писателей. Речь о «Чевенгуре» Андрея Платонова. Книга вышла в 1996 году. Переводчиков двое. Поэтому персональная критическая оценка теряет свой смысл. Да и не это является задачей данной работы. Для меня гораздо важнее определить причины эстетической неудачи перевода и определение принципов художественного перевода как такового, особенно если речь идет о т.н. «чистой» литературе, т.е. литературе, в которой эстетика (как и положено) доминирует над информацией или идеологией. Чтобы объяснить, что я имею в виду, позволю себе вкратце очертить особенности эстетического мира произведений Андрея Платонова (прежде всего периода 20-30-х годов).
2. Проблемы эстетической картины мира Андрея Платонова и, в частности, «Чевенгура»

Говоря о творческой манере и эстетической картине мира Платонова, стоит учитывать несколько важных факторов:



  • самобытность типичности («все так писали» – «никто так не писал»);

Интересно, что способ сочетания лексических единиц, семантические сдвиги в номинациях, обилие канцеляризмов как а номинативном, так и на конструктивном уровне, смещение реификации абстракций с абстрагизацией предметных понятий, свойственные художественному языку Платонова, одновременно являются характерными чертами языка революции, вознесшей на «вершины» местной власти людей малограмотных не только политически, но и лингвистически. Брат Платонова – Семен Климентов – в личной беседе со мной сказал как-то – «Да тогда все так говорили». И действительно, в послереволюционной литературе можно встретить попытки стилизоваться под язык революции или попытки высмеять его. Однако никто, кроме Платонова, не сумел так своеобразно использовать эту общую тенденцию, «выжать» из нее экстракт и превратить в художественный язык собственных произведений.

  • трагическая самоирония (путь от революционного поэта до «сволочи»);

Иногда (по моему мнению, ошибочно) романы Платонова «Чевенгур», «Котлован» и «Ювенильное» море, а также многие его повести и рассказы считают критикой советской власти или сатирой на послереволюционную действительность. Мне кажется, такая оценка унижает память Платонова и упрощает сложность его личности. Если Платонов и смеется над эпохой, то это смех сквозь слезы, если он и критикует ее, то это критика собственного молодежного задора в бытность революционным писателем, если у него и есть претензии, то это претензии к собственной юной наивности., если это и антиутопия, то нацелена она прежде всего против собственных утопических представлений о всеобщем счастье. Хотя и такая оценка мне кажется слишком поверхностной, т.к. герои Платонова и все, что с ними происходит, из другой реальности, в которой весьма конкретный человек живет в вечном и бесконечном мире, где господствуют глобальные законы бытия, а все войны, революции, коллективизации или убийства – это лишь малозначительные и преходящие эпизоды. Мне кажется, Сталин прекрасно осознал опасность такой маргинализации советской реальности, написав на полях «Впрок» свое известное «Сволочь!».

  • совмещение макрокосма и микрокосма (глобализм + психологизация и физиологизация, гиперматериалистический космизм);

Первое собственно существенное замечание, относящееся к платоновской картине мира, должно касаться общего представления об устройстве мира его произведений. Это мир, в котором парадоксально совмещен натуралистический материализм жизненных деталей с глобальным пространственно-временным космизмом. С чисто типологической точки зрения такого рода философия ближе всего к даосизму, хотя сомнительно, чтобы Платонов был знаком с этой философией.

  • гармоничная дисгармония систем и структур (каузально и телеологически оправданные тотальная атомизация и сепарирование мира, автономизация психических и физиологических состояний);

Второй существенной чертой мира художественных реалий платоновских произведений является полная атомизация. Создается впечатление, что весь платоновский мир состоит из зазоров, что все разобщено и расставлено – части от целого и друг от друга, свойства – от их носителей, действия – от их производителей, обстоятельства – от действий и событий. Таким же разобщенным является и человек – расчленено его тело, отстранены от него его мысли и слова, собственной жизнью живут его поступки и свойства. Вся эта разобщенность, расставленность (несколько напоминающая постмодернистскую идею differance), тем не менее, создает общее впечатление гармонии дисгармоничного мира. Происходит это за счет введения в мир разобщенных реалий двух сочинительных принципов – детерминизма и телеологии. Платоновские повествователи постоянно обращают внимание читателя на то, почему и зачем происходит именно так, а не иначе. В случае же с героями телеологический фактор доводится до крайности при помощи введения в их жизнь принципа тотальной сознательности. Мир расставленных реалий, таким образоим, скрепляется этими «от» и «чтобы».

  • смещение абстракции и конкретики (метонимия сдвига);

Наконец, третьей необходимой составляющей мира реалий в произведениях Платонова является совмещение двух обратно направленных процедур – конкретизации абстракций (вплоть до реификации свойств, атрибутов, временных понятий, родовых понятий, чувств и мыслительных процедур) и абстрагизации вещественно-предметных понятий. Платонов сдвигает предметы и вещества в область абстракций, а абстракции в это же время наделяет свойствами осязаемости.

В связи с вышесказанным на уровне эстетики словесного творчества у Платонова можно выделить следующие процедуры, возведенные им в ранг художественного приема:



  • эстетизация смежностных отношений (пропуск смежностных звеньев ассоциативного ряда, нетипичное совмещение смыслов, разрыв типичной смежности);

  • эстетизация категории пространства (установление локальных отношений там, где их в норме или узусе нет, сосредоточение внимания на пространственных отношениях там, где они несут фоновую нагрузку, насыщение текста пространственными номинатами, подчеркнутая дескриптивность повествования);

  • эстетизация вещественности (метонимическая реификация одушевленности и абстракций, гиперонимическое абстрагирование конкретных предметов);

  • эстетизация эмоциональных состояний (категория эмоции не только является ключевой в описании персонажей, но и метонимически распространяется на весь мир художественных реалий);

  • эстетизация канцелярско-идеологического языка эпохи (в результате создается впечатление протоколирования событий и кибернетической организации мира повествователем и персонажами).

Неучет указанных особенностей эстетической картины мира приводит переводчиков к существенным просчетам, качественно влияющих на восприятие «Чевенгура» польским читателем. К таковым я отнес:

1. Игнорирование идиостиля (как на уровне словаря, так и на уровне моделей);

2. Тривиализация смысла (упрощение осложненного смысла, устранение остранений);

3. Деформация смысла.

Рассмотрим их подробнее на примерах.

3. Просчеты перевода «Чевенгура» на польский язык

3.1. Игнорирование идиостиля

Понятие идиостиля, равно как и понятие всякого семиотического кода, необходимо должно включать в себя две составляющих – информационную базу (словарно-фразовый состав и набор прецедентных единиц) и внутреннюю форму (набор моделей номиации и предикации).


3.1.1. Номинативный состав

Статистический анализ номинативных знаков, используемых в «Чевенгуре» показал, что к наиболее частотным, и одновременно к наиболее значимым единицам лексикона относятся следующие слова-ключи (в порядке убывания частотности):



человек (люди), (*)чувствовать1 (чувство, чувствительный), тело, тихий (тихо, (*)тихнуть, потихоньку), место, одиночество (один, одинокий, одиноко), (*)скучать (скука, скучный, скучно), сила (сильный, сильно), (*)тосковать(*) (тоска, тоскливый, тоскливо), вещь (вещество), волновать(*) (волнение), природа (природный), сознавать (сознание, сознательный, сознательность, сознательно), огонь, слабый (слабость, (*)слабеть), навсегда, будущий, будущее, (все)общий, постоянный (постоянно), существовать (существование), внутри, пространство, сообщать (сообщение), наблюдать (наблюдение), хранить, предмет, воображать (воображение), (*)беседовать (беседа, собеседник, собеседовать), тайный (тайна, тайный, тайно), задуматься (задумчиво, задумчивость, задумчивый), наружу, (*)беспокоить(*) (беспокойство, беспокойный, беспокойно), мелкий, (*)томить(*), сочувствовать (сочувствие, сочувственный), ранний, существо, влага, заранее.

Сразу же оговорюсь, что это не полный список концептов «Чевенгура», а лишь те лексические понятия, которые при переводе были упущены и заменены сходными и смежными понятиями, не являющимися характерными ни для данного произведения, ни для творчества Платонова в целом.



тоска – тосковать тоскливый

Он тосковал о какой-то отвлеченной, успокоительной жизни

Marzył o jakimś niebywałym, spokojnym życiu

в сердце поднимался тоскливый страх

w sercu budził się bolesny strach

Покинутость, забвение и долгая тоска встретили его

tchnęło opustoszeniem, zaniedbaniem, beznadzieją

Вечером он затосковал

wieczorem całkiem stracił humor

а там поглядим, о чем ты больше тоскуешь

a potem zobaczymy, do czego ci serce lgnie

немного понимая тоску отца

trochę rozumiejąc niepokój ojca

сидел ночью в обычной тоске

siedział jak zwykle pogrążony w zadumie

Лексическое понятие тоска / тосковать встречается в тексте романа более 90 раз. Это одно из наиболее частотных понятий, используемых Платоновым в ходе эстетизации эмоциональных состояний героев. Переводчик же пытается всякий раз по-иному перевести слова, номинирующие это состояние. Если сопоставить частотность русских аналогов вышеприведенных польских переводных единиц, то окажется, что только беспокойство и задумчивость входят в разряд ключевых концептов (частотность, соответственно – 27 и 30). Остальные встречаются всего несколько раз: настроение– 7, мечта – 4, болезненный – 3, безнадежность – 2, (*)льнуть – 1. Но и в тех двух случаях, когда речь идет о характерных для «Чевенгура» концептах, перевод искажает смысл эстетизируемого состояния. Тоска, беспокойство и задумчивость – это три совершенно различных состояния.

Аналогичны проблемы, возникающие при устранении из текста романа ключевых понятий чувство (показатель частотности – 224) и скука (115).

он слушал ставни и чувствовал: им тоже скучно! – и переставал скучать

nasłuchiwał ich skrzypienia i stwierdzał: one też się nudzą! i humor mu się poprawiał

он глядел на них и не чувствовал себя в их обществе

patrzył na nie i wydawały mu się zupełnie obce

не чувствуя больше уважения

straciwszy wszelki dla nich szacunek

исчезнет в рабочем влекущее чувство к машине

kiedy maszyna przestanie ciekawić i pociągać

почувствовав удовольствие быть умным человеком

zadowolony z przenikliwości swego umysłu

Ему легче было никогда полностью не чувствовать себя:

Jakoś łatwiej mu było nie zagłębiać się w sobie

боялась одна оставаться в комнате и слишком скучала

bała się przebywać sama w domu i bardzo się jej przykrzyło

не могли рассеять его скуки

nie cieszyły go

и было теперь Захару Павловичу скучно и стыдно

ogarnęło go zniechęcenie i wstyd
Еще более разительны последствия устранения из переводного текста самого частотного платоновского концепта человек (люди) (показатель 967). Именно за его счет создается специфическая притчевость романа, его ключевой объект – «чувствующий человек в пространстве». Переводчики в некоторых случаях просто устраняют этот концепт, приняв его за своеобразное местоимение:

Любое изделие, от сковородки до будильника, не миновало на своем веку рук этого человека.

Nie ma takiej rzeczy, od patelni do budzika, której by się w swoim życiu nie tknął

Подошел какой-то местный человек

Podszedł ktoś z miejscowych

Неведомый одинокий человек

Samotny nieznajomy

почувствовав удовольствие быть умным человеком

zadowolony z przenikliwości swego umysłu

Однако иногда они конкретизируют его по полу:



долго шли двое людей до паровоза

dwaj mężczyźni szli długo, zanim dotarli do lokomotywy

А-а! – сказал человек

Aha – mruknął mężczyzna

подойти к тому человеку в шкаринском вокзале

podszedł do tamtego mężczyzny
Но дело в том, что слово мужчина встречается в тексте романа всего 6 раз и всякий раз только в оппозиции «мужчина – женщина».
3.1.2. Конструкции (модели)
Второй составляющей идиостилевого кода является набор характерных для романа моделей слово- и речепроизводства. Здесь можно выделить два типа моделей – касающиеся формирования номината и относящиеся к формированию синтаксической конструкции. Оперирование первыми можно отнести к лексико-семантическим процедурам, вторых – к синтактико-семантическим.
a) лексико-семантические процедуры

К наиболее характерным платоновским речевым приемам на номинативном уровне можно отнести метонимическую субстантивацию атрибута (атрибутивный метонимический сдвиг), категоризацию, атрибутизацию субстанции и квазисинонимическую субституцию. Первый прием состоит в том, что стандартная (нормативная или узуальная) единица (глагол, прилагательное, наречие) заменяется существительным с той же референцией, а стандартная конструкция, в которой исходная единица выступала в роли характеризатора, преобразуется в конструкцию, где ее субстантивированный аналог является темой высказывания. Такой прием свойствен обычно книжной, в частности, канцелярской речи. Например, более «нормальной» в узуальном плане можно считать фразу «веря в то, что его грустная доля облегчится». Концепт облегчиться в данной конструкции является сказуемым. При его субстантивации в форму облегчение появляется возможность сосредоточиться на данном концепте как на подлежащем или дополнении . Так и поступает Платонов: «веря в облегчение его грустной доли». Ср. аналогичные формулы:



Умножение детей уменьшало в Прохоре Абрамовиче интерес к себе

на работе слесаря скучали и развлекались взаимным осложнением рабочих забот

после успокоения и выяснения мира

в нем поднималась жалость к нему

Видел ты труд птиц?

одолевать долготу рабочего дня

Он видел жалобность Прошки
Переводчики устраняют это авторское остранение, возвращая «исходную» грамматическую форму концепта:

Wierząc, że ulżyła jego smutnej doli

Bieda i liczne potomstwo sprawiły, że Prochor Abramowicz dawno zobojętniał

Ślusarze z nudów zabawiali się, utrudniając sobie nawzajem robotę

jak tylko na świecie wszystko się uspokoi i wyjaśni

robiło mu się go żal

Widziałeś kiedy, żeby ptaki pracowały?

urozmaicać sobie dłużący się czas pracy

miał przed oczyma żałosną postać Proszki

Второй разновидностью этой же модели является преобразование высказывания таким образом, что вместо узуального рематического акцента на субстанции логический центр высказывания смещается на ее атрибут. И в этих случаях переводчики «возвращают» логические акценты на их «законное» место, что совершенно нивелирует авторский художественный замысел:



про обширность долгой земли

o rozległej, szerokiej ziemi

скрывался в глуши тьмы

znikał w głuchej ciemności

в самой гуще ночи

pośród najgłębszej nocy

шум их скорости

odgłos ich pędu

Несколько иной характер имеет следующий прием – категоризация понятий. Его суть состоит в том, что более узуально приемлемый гипоним (видовое понятие) заменяется гиперонимом (родовым понятием), что создает эффект обобщения и глобальности происходящего события или описываемого объекта:



притронулся к щетинистой свежей щеке рыбака

dotknął ustami szczeciniastego chłodnego policzka rybaka

Наблюдая живое пламя, Захар Павлович сам жил

Wpatrując się w żywy płomień Zachar Pawłowicz sam ożywał

дежурить около больной женщины

posadził więc chłopca przy żonie

шла по щекам грязная невольная влага

spływały po policzkach brudne krople nie dających się powstrzymać łez

Как видим, переводчики, «проявляя заботу» о читателе, «помогают» ему понять платоновский текст и упрощают конструкцию, конкретизируя слишком общее понятие, опуская его ниже по категориальной иерархии.

Третий прием – атрибутизация субстантивного понятия – заключается в окказиональном преобразовании существительного в прилагательное:

главное в нем не моча, а ручная умелость

główna w nim to nie mocz, ale sprawność rąk

продолжал тесать колья до полной ночной усталости

nadal więc ociosywał kołki do późna w noc, aż do całkowitego zmęczenia

эти равномерные силы

te siły równowagi

Наконец, четвертая модель касается случаев, когда «стандартное» понятие заменяется его мнимым синонимом, что порождает сильный эффект остранения. Переводчики и здесь пытаются «нормализовать» текст, возвращаясь к более логичному (привычному и понятному) исходному понятию:



что он забыл от утомления думать

że tamten ze zmęczenia przestał myśleć

Людям остаток жизни пришел

Na ludzi przyszedł koniec

лишенным сознания остальной жизни

pozbawiony świadomości dalszego życia

на опушке города

na skraju miasta

машины равномерно знамениты

maszyny są jedna w drugą wspaniałe

Закругления валили с ног паровозную бригаду

Zakręty waliły z nóg załogę

а остальные отлучились властвовать

Pozostali poszli sprawować władzę

Нередко переводчики сразу нарушают несколько авторских замыслов. Так, например, при переводе фразы «залетела на уличное дерево», где субстантивное обстоятельство «на улице» было окказионально адъективировано, в переводе находим конструкцию «frunęła na przydrożne drzewo», что доказывает факт, что переводчики не заметили здесь модели атрибутизации субстанции и восприняли ее как модель квазисинонимической субституции, заменяя «неправильное» определение «уличное» – более «правильным» «придорожное».


б) синтактико-семантические процедуры

Вторая группа переводческих промахов касается семантических сдвигов в формировании синтаксических конструкций. Как и в предыдущем случае, переводчики принимают стратегию упрощения и объяснения авторских остранений, полагая, что так читателю будет проще понять, что «хотел сказать» писатель. Проблема однако в том, что художественное произведение состоит не в «том, что», в а «том, как». Упразднение остранения, тем более модельного для данного автора или произведения, является по существу упразднением художественности и идеостилевого своеобразия. В ходе анализа я выделил 4 наиболее характерные платоновские конструктивные модели остранения, которые оказались вне поля внимания переводчиков. Это модель гиперлокализации (установление пространственных отношений там, где они узуально или нормативно не предвидятся), атрибутивной мультипликации (образование ступенчатых атрибутивных конструкций), семантической контракции (редукция узуально или нормативно обязательных семантических звеньев) и окказиональной аналитизации понятий (вплоть до плеонастичности).

Одним из излюбленных приемов Платонова является установление отношений пространственной локализации везде, где это можно допустить, и даже там, где это недопустимо с нормативной точки зрения. В переводе слишком часто эти остранения убираются:

с голубыми глазами на моложавом лице

z błękitnymi oczami i młodzieńczą twarzą

в такой слабости ее телаживет тайная могучая прелесть

w jej słabym cielebierze się tajemniczy nieodparty urok

в нем думала голова, чувствовало сердце

jego głowa myślała, serce czuło

Но бобыль мокнул один в темноте ровно льющихся с неба потоков и тихо опухал.

Ale pod równo lejącymi z nieba potokami wody golec samotnie moknął w ciemności i powoli obrzmiewał

оно для него существовало лишь загадкой в механизме будильника

Czas istniał tylko jako zagadka zegarowego mechanizmu

в нем поднималась жалость к нему

robiło mu się go żal

переживал в себе любовь к нему

przeżywał swoją do niego miłość

Как видим, гиперлокализация не всегда касается только самого установления пространственных отношений (глаза на лице, голова думала в нем, загадка в механизме, переживал любовь в себе), но и окказионального характера этих отношений (живет в слабости, мокнул в темноте потоков).

Второй прием – каскадное умножение атрибутов – состоит либо в приписывании целого ряда неоднородных определений одному объекту, либо в разветвлении определений, при котором каждое следующее определение относится к предыдущему. Восприятие таких атрибутивных рядов весьма утрудняет понимание текста, но зато создает эффект отвлеченности и скрытости смысла. Переводчики зачастую разбивают эти ряды на составляющие, заменяя их более простыми и понятными конструкциями (при этом нередко упрощая также семантику номинатов согласно вышеописанным процедурам). При этом ряд, относившийся к одному объекту, оказывается разделенным на два ряда, а а каскад взаимных определений реконструируется в предикативный ряд или упрощается:

от какой-то неизвестной открывшейся в груди совести

Nie znane mu dotąd sumienie, które odezwało się w piersi

вечерний звучный воздух

powietrze pełne wieczornych odgłosów

с тихой угнетенной грустью

cicho, z przygnębieniem i smutkiem

от сокрушающих всеобщих тайн

zdruzgotany mnogością tajemnic

пространство непережитой жизни

oczekująca go przestrzeń

ради точности хода всеобщей жизни

by dowieść jak miarowy jest bieg życia

на свежем воздухе ранней осени

na jesiennym chłodzie

Следующие две модели можно считать обратно пропорциональными, поскольку одна из них предполагает устранение привычного аналитизма путем редукции вспомогательных элементов (часто это предлоги или союзы), вторая же, напротив, предполагает избыточное расчленение синтетического номината на составляющие, причем нередко в результате такого анализа возникают плеоназмы.

В первом из описанных случаев просчет переводчиков заключается в том, что они пытаются объяснить читателю непонятное место либо путем возврата к полной, нередуцированной конструкции, либо путем замены «непонятных» лексем более простыми квазисинонимами:

рыбак думал все об одном и том же – об интересе смерти

rybak myślał wciąż o jednym i tym samym – o zagadce śmierci

какие-то силы действовали невозвратно

jakieś siły działały tam w jednym tylko kierunku

тайно обучают их непреложности всеобщей гибельной судьбы

uczył ich godzić się z myślą o tym, że nic nie oprze się sile niszczącego losu

дети легли в ранние могилы

dzieci spoczęły przedwcześnie w mogiłach

Дальние собаки

Gdzieś daleko... szczekały psy

капала на мазутную землю

kapała na zalaną smarem ziemię

для оправдания своего ослабевшего тела

co mogłoby uzasadnić istnienie jego osłabłego ciała

грязная невольная влага

brudne krople nie dających się powstrzymać łez

великое удовольствие дружбы и беседы с людьми

to zadowolenie, jakie mógł mieć z przyjaźni i rozmów z ludźmi

и глухо, против ночного ветра, сообщил

i zgłuszonym przez wiatr głosem powiedział
Во втором же – наоборот – упрощают аналитические конструкции, заменяя их более привычными словесными номинатами:

называли такое забвенное состояние Прохора Абрамовича ленью (= забвение)

nazywali takie odrętwienie lenistwem

предавался загляденью на них (= загляделся)

wpatrując się w nie

В воскресные дни (= воскресенья)

Co niedziela

Из-за одной денежной платы (= заработок)

dla samego zarobku

инструментальные изделия (= инструменты)

narzędzia

ходил по селу горбатый человек (= горбатый)

chodził po wsi garbus

рабочий человек (= рабочий)

robotnik

Захар Павлович начал расспрашивать партийного человека о революции (=партиец)

Zachar Pawłowicz zaczął wypytywać partyjnego o rewolucję

Одним из любимых приемов Платонова можно считать также введение избыточных с точки зрения узуса и нормы возвратных местоимений, которые переводчики устраняют из текста:



В свое жилище

Do domu

повредил своим кронштейном голову наставника

ta padając zraniła w głowę mechanika

желало себе утешения

pragnęło pociechy
Нередки у Платонова и обычные плеоназмы, которых не находим в переводном тексте:

и когда-нибудь навсегда умрут

i kiedyś wreszcie umrą

И этот в воде из любопытства утонет

Ten również utopi się z ciekawości

начал что-то сосать губами

zaczął jakby coś ssać

живи главной жизнью

żyj tym, co najważniejsze

Отдельного внимания заслуживает стилистический прием эстетизации канцеляризмов. Зачастую конструктивно эти случаи покрываются с уже рассмотренными выше моделями, однако в отличие от окказиональных речевых ситуаций, созданных Платоновым по этим моделям данные примеры носят вполне нормативный характер. Проблема лишь в том, что все эти фразы и обороты совершенно неуместны в бытовом дискурсе малообразованных персонажей. Переводчики, скорее всего, это тоже почувствовали и решили стилистически «улучшить» текст «Чевенгура», заменяя канцеляризмы и книжные высокопарные фразы более простыми и «логичными» в данной дискурсивной ситуации:



От возбуждения Захар Павлович перешел к растроганности

Wzburzenie Zachara Pawłowicza stopniowo przechodziło w rozczulenie

без всяких повреждений металла

bez jednego zadrapania

жизнь прошла без всякого отчета и без остановки, как сплошное увлечение

życie przemknęło jednym ciągiem bez zatrzymania, bez chwili na zastanowienie

в избытке имевшиеся

ich nie brakowało

от болезни холеры

na cholerę

обсуждал свое положение Захар Павлович

pytał sam siebie Zachar Pawłowicz

Там было еще запечатлено

Widniało tam jeszcze

производил все звуки

naśladował wszystkie dźwięki

рассматривал ее с таким прилежным вниманием, какого не имел по отношению к себе

poświęcając jej znacznie więcej uwagi niż sobie samemu

А мы являться будем.

Będziemy przychodzili

увидишь, что принципиально заблуждался

zobaczysz, że całkowicie się mylisz

которого вместе с отрядом глухо уничтожили зажиточные слобожане

którego wraz z oddziałem podstępnie zamordowali bogaci chłopi

потому что он умер не в силу немощи, а в силу своего любопытного разума.

bo umarł nie z niemocy, lecz ze zbytniej dociekliwości

Поезд робко прекратил движение

Pociąg zatrzymał się trwożnie

Одним из ключевых концептов «Чевенгура» (частотность 35) является книжное «наблюдать», чуждое бытовому дискурсу. Его также переводчики всячески стараются устранить из текста:



Ребятишки наблюдали горизонты

Dzieciaki wpatrywały się w horyzont

Захар Павлович наблюдал реки

Zachar Pawłowicz przyglądał się rzekom

Наблюдая живое пламя

Wpatrując się w żywy płomień
3.2. Тривиализация смысла

Отдельную группу просчетов составляют довольно многочисленные разовые (немодельные) художественные осложнения семантики, призванные остранить, эстетически утруднить форму произведения. Всяческие попытки упразднить эти сложности ведут к элементарной тривиализации текста.

Эти фрагменты требуют особого внимания переводчика, т.к. они зачастую не сводятся к какому-то одному конструктивному или семантическому приему. Тем не менее текст Платонова испещрен такого рода оборотами и именно они создают эффект обманутого ожидания, столь необходимый в художественном произведении.

Попытаюсь представить примеры тривиализации остранений в группах, для которых можно предложить в качестве скрепляющего принципа некие глубинные смысловые модели художественного мировидения. Первой такой моделью можно считать модель реификации, инструментализации и технологизации мира (идеи – «мир как мастерская», «жизнь как ремесло», «человек как мастеровой», «вещи, чувства и мысли как физические предметы»):



Себе же он никогда ничего не сделал – ни семьи, ни жилища

Dla siebie natomiast nigdy niczego nie zrobił: nie założył rodziny, nie zbudował domostwa

рука его так и не поднялась ни на женский брак

nie odważył się ani na ślub z kobietą

но сам прожил жизнь необорудованно

tylko własnego życia urządzić nie potrafi

счастье – это сложное изделие

szczęście to rzecz trudna

Вторая группа – это обороты, заключающие в себе мысль о всеобщей осознанности, целенаправленности и управляемости всеми процессами (идея – «человек – демиург своей жизни и смерти, своего тела, мышления и чувств»):



закрыл глаза и подержал их в нежной тьме

Zamknął oczy o pogrążył się na chwilę w delikatnej ciemności

найдет то, ради чего он своевольно утонул (не утопился!!!)

znajdzie to, czego szukał, z własnej woli wybrawszy śmierć w głębokiej toni

я теперь скоро умру к тебе

niedługo umrę i przyjdę do ciebie

без всякого слова, выбил на скуле старшего сына бугор

bez słowa z rozmachem trzasnął najstarszego syna w gębę

Третья когнитивная модель строится на автономизации свойств и партитивов (понятий составных частей) и антропоморфизации неодушевленных понятий :



У бобыля только передвигалось удивление с одной вещи на другую, но в сознание ничего не превращалось.

Zdumienie golca tylko przenosiło się z jednej rzeczy na drugą, ale w rozumną myśl się nie przekształcało

а остальным телом гнил в прах (о лапте)

a rozpadającą się resztą ciała

длинно отросшими руками

długachnymi rękami

Он разорвался недалеко, светло показав жнивье

Wybuchł niedaleko, oświetlając na chwilę ściernisko

Город опускался за Двановым из его оглядывающихся глаз в свою долину,

Miasto pozostawało w tyle, powoli kryło się w dolinie i wkrótce Dwanow stracił je z oczu

Саша упал с полопавшейся кожей под волосами, сразу обмокшими чистой прохладной кровью.

Sasza upadł, z pokaleczonej skóry popłynęła czysta, chłodna krew, która zmoczyła mu włosy

все тело тихо удовлетворялось

całe ciało wypełniała spokojna błogość

он глядел на них и не чувствовал себя в их обществе (о болтах и гайках)

patrzył na nie i wydawały mu się zupełnie obce

К явной тривиализации формы можно отнести также упразднение оксюморонов, хотя их и не много у Платонова:



умирает от слабости сил

umiera z utraty sił

в своих беспощадных любовных руках

w swych bezlitosnych, namiętnych rękach

В последнем случае переводчики даже подчеркнули однородность определений, поставив между ними запятую.



3.3. Деформация смысла

Последнее, на что следует обратить внимание в этой работе, это явные ошибки переводчиков, ведущие к искажению содержания текста или прагматики смысла произведения. Такие случаи еще менее подверженные системности и моделированию, тем не менее не являются совершенно случайными промахами. Их причины коренятся либо в отсутствии т.н. фоновых знаний, либо в непонимании каких-то языковых нюансов, либо в игнорировании собственно авторской картины мира.

Просчетов первого типа в анализируемом переводе немного:

Я отцовский, я не круглая сирота. Вон те – все жулики, а меня отец порол.



Ojca i matki, nie jestem sierotą. O tamci to łobuzy, a mnie ojciec bijał

В патриархальной России роль отца была значительно больше и существеннее роли матери. Привнесение образа матери как аргумента сиротства совершенно избыточно (ср. слово «безотцовщина»).



Никто ничего серьезного не знаетживое против ума прет...(полное недоразумение.

Nikt już nic porządnie nie potrafi zrobić, brzuch nad rozumem góruje

В бытовой русской картине мира традиционно противопоставляется не лень и необразованность (как негативное начало) – умению и знаниям (как началу позитивному), а естественная стихия жизни (как положительный момент) искусственному человеческому уму, т.е. натуральное – рациональному.

Встречаются в тексте перевода также недоразумения чисто языкового плана:

а ты о землю деревяшкой касаешься неведомо для чего

A ty ziemię patykiem dźgasz, Bóg jeden wie po co

Касаться – слегка дотрагиваться, ничего активно не делая. В этом действии сохраняется дистанция, отчуждение, благоговение или страх. Польское dźgać предполагает противоположные действия и коннотации.

На отшибе съежилась хатка без двора

Na uboczu nastroszyła się chatka bez obejścia

«Съежиться» явно спутано с «наежиться».



пришла в свой бабий разум и осохла свирепым лицом

wrócił jej babski rozum i obeschła twarda twarz

стараясь накопить в себе злобу

starając się wykrzesać z siebie złość

Слова «свирепый» и «накопить» ни денотативно, ни коннотативно не покрываются с «twardy» или «wykrzesać».

Еще чаще деформации смысла проявляют непонимание переводчиками психологии и мировоззрения повествователя, т.е. художественной картины мира произведения:

Затея и игра в свое тело, а не серьезное внешнее существование

Głupie igraszki z własnym ciałem, nie zaś poważne prawdziwe życie

В концепции романа многократно противопоставляется внешнее – общественно полезное и внутреннее – индивидуалистическое. Кроме того, конструкция «игра в тело» дополнительно должна служить фактором умаления значимости индивидуальной, частной жизни.



один фальшью какой-нибудь между всеми пропитается.

jedno przy nich byle czym się pożywi

Здесь выражается та же коллективистская революционная идея ненужности индивидуалистической жизни за счет общества, «пропагандируемая» героями.



ничего не понимал, хотя чувствовал происхождение ветра точно.

niczego nie pojmował, chociaż dokładnie odczuwał działanie watru

В рамках концепции человека-мастерового, пытающегося проникнуть в смысл происходящего, идея происхождения ветра принципиально отличается от простого бытового воздействия ветра на человека.



Тупик должен быть!

Gdzieś powinien być koniec!

все дороги до тупика дойдут

wszystkie drogi dojdą do kresu

На фоне концепции мира-мастерской и места железнодорожной тематики в творчестве Платонова концепт тупика обретает особую значимость и опущение его существенно обедняет смысл данных фрагментов.



заставил Захара Павловича озаботиться о бесконечности пространства

skłonił Zachara do rozmyślań nad nieskończonością przestrzeni

Ни разу повествователь не называет героя по имени. Лишь трижды в романе использована иная форма – дядя Захар, дядя Захарка – в речи детей и Захарка – как обращение к герою отца в детстве. В остальных случаях отношение повествователя к герою подчеркнуто уважительное – Захар Павлович. В переводе же дважды (с. 18 и 31) использовано фамильярное «Zachar». Второй выделенный фрагмент показывает непонимание переводчиками гораздо большей важности чувства по сравнению с мышлением в когнитивной картине мира платоновских героев. Это не единственное место, где концепты чувства, эмоции заменяются концептами мышления.

Иногда просчет переводчика возникает из-за недооценки своеобразия творческого мышления Платонова и значимости пространственных отношений между объектами, которые Платонов эстетизирует с особым изыском:

а остальным телом гнил в прах и хранил тень под корешком будущего куста

a rozpadającą się resztą ciała utrzymywał cień nad korzonkiem przyszłego krzaka

Лапоть, описываемый в данном фрагменте, пустил росток и готовился стать кустом, следовательно его сгнившая часть была под корешком куста, который из него вырастет. Тень, таким образом, находится не над, а под лаптем, корешок же будущего куста – это проросшая часть лаптя.



* * *

Подытоживая сказанное, можно сказать только одно – художественный перевод необходимо требует от переводчика существенной предварительной работы над языковой картиной мира данного текста, эстетической картиной мира его автора и этнокультурной картиной мира, в рамках которой данный текст функционирует в качестве художественного произведения. В противном случае ни текст, ни произведение, ни автор никогда не станут органичной частью языковой культуры, обслуживаемой переводчиком.



1 Знак (*) в препозиции означает возможность наличия приставки, а в постпозиции – возможность наличия постфикса.



Смотрите также:
Методологические проблемы художественного перевода особенности художественного перевода
275.86kb.
1 стр.
Ключевые проблемы художественного перевода
127.84kb.
1 стр.
Индивидуация и оценка качества перевода художественного текста
196.28kb.
1 стр.
Основные принципы теории перевода 7 Специфика перевода киносценариев 7
110.17kb.
1 стр.
Типы перевода сложных существительных и сложных прилагательных
56.97kb.
1 стр.
Курсовая работа Особенности перевода произведений А. С. Пушкина на английский язык (на примере перевода стихотворения
21.79kb.
1 стр.
Русско-белорусские переводы свободного стиха
95.02kb.
1 стр.
Русские переводчики западноевропейской классики. М. Лозинский, В. Левик, А. Штейнберг, Е. Эткинд
88.27kb.
1 стр.
Тема I эквивалентность перевода
52.76kb.
1 стр.
К проблеме перевода сокращений
66.54kb.
1 стр.
Курсовая работа Исполнитель
315.53kb.
1 стр.
Ситуационный уровень художественного текста: к постановке проблемы
81.49kb.
1 стр.