Главная
страница 1страница 2 ... страница 15страница 16
Социология современных войн
Под ред. Рязанцева И.П., Цыганкова П.А.

Москва 2004

Содержание

Предисловие

I. Теоретико-методологические проблемы исследования войн.


  1. П. А. Цыганков. Проблема войны в социологии международных отношений

  2. М.И. Рыхтик. Фактор военной силы в современной мировой политике

  3. В.В. Серебрянников. Эволюция представлений о войне

  4. А. И. Пригожин. Особенности четвёртой мировой войны

  5. Н.Р. Маликова. Социологическое видение современных локальных войн.

II. Информационные технологии и современные войны

  1. О.В. Иванов. Информационная составляющая современных войн

  2. Т.А. Мешкова. Конфликты и войны в условиях глобальной информатизации
  3. М.К. Башаратьян. Информационные войны как фактор внутреннего терроризма


III. Экономические и социо-культурные аспекты современных войн

  1. В. Н. Казаков. Вооруженные конфликты в условиях глобализации экономики

  2. Ф.И. Минюшев. Духовная составляющая современной войны, ведущейся государством или коалицией государств

  3. Л.Д. Рондели. Фильмы о войне: функциональный потенциал и его социальное регулирование
  4. И. К. Масалков. Клинический взгляд социолога на проблемы насилия и войны.


IV. Из классического наследия

Питирим Сорокин. Социологическая интерпретация "борьбы за существование" и социология войны
Сведения об авторах

Предисловие

Во все времена основной потребностью социального развития было сохранение мира между народами. «Для любого королевства, конечно, наиболее желаемым состоянием должно оставаться спокойствие, ибо оно делает возможным прогресс и одновременно сохраняет национальный интерес», утверждал еще в начале Х1У века итальянский мыслитель1. Эту же мысль мы находим у Эразма Роттердамского: «Ты сгораешь от нетерпения развязать войну? Начни вопроса о том, какова природа мира и природа войны, о преимуществах и вредных последствиях, связанных с каждым из этих двух типов поведения; и спроси себя после зрелого размышления, выгодно ли сменить мир на войну. Если существует что-то действительно прекрасное, так это вид королевства, благоденствующего в процветающей среде…»2. Преимущества мира настолько очевидны, что, вероятно, именно по этой причине античная политическая мысль оставила не слишком богатое наследие в том, что касается войн: за исключением трудов Фукидида и Плутарха, историки и философы древности мало интересовались соответствующими вопросами. Впрочем, по утверждению некоторых современных авторов, даже для Фукидида война представляла собой аномальное явление и его «История Пелопонесской войны» - это, в конечном счете, не что иное как «мудрое интеллектуальное предприятие, приглашающее к отрицанию войны как трансисторического феномена»3.

Парадоксальным образом окончание холодной войны а какое-то время возродило прежние иллюзии, связанные с самоочевидностью преимуществ мира и, следовательно, «отмиранием» войны как социального явления в эпоху глобальной взаимозависимости и необычайно возросшего значения благ «всеобщего достояния человечества», по поводу которых совпадают жизненные интересы всех стран и народов4. Многие стали считать, что война в Персидском заливе явилась политическим выражением такого совпадения, эффективной демонстрацией воли «мирового сообщества»5 к соблюдению норм международного права и созданию справедливого миропорядка. Агрессор наказан, справедливость восторжествовала, абсолютное превосходство сил антииракской коалиции, позволившая им провести практически бескровную для себя операцию, стала гарантией от повторения попыток нарушения правил международного поведения руководством любого другого государства, и поэтому нападение Ирака на Кувейт останется последним в истории случаем традиционной межгосударственной войны. Для приверженцев теории политического реализма война в Персидском заливе стала еще одним подтверждением того, что военная сила остается ultima ratio международных отношений, как и необходимости «держать порох сухим» с целью сохранения складывающегося статус кво и предупреждения потенциального агрессора. Либералы же, напротив, поспешили заявить о постепенном отмирании роли военной силы и провозгласили конец истории, идеологических разногласий и самой международной политики (Фукуяма). Значение военной безопасности, с либеральной точки зрения, минимизируется, уступая место экономической, социальной и экологической безопасности, нормой становится защита общей безопасности и расширяющееся поле кооперативной безопасности, охватывающее весь мир.

Однако уже в период подготовки к антииракской операции первые лица американской администрации признают, что «доступ в Персидский залив с его колоссальными запасами нефти имел исключительно важное значение для экономики и безопасности Соединенных Штатов»6, поэтому – учитывая роль США в данной операции – считать ее единственным и даже решающим мотивом создание справедливого миропорядка вряд ли приходится. Подтверждением этого стали последующие события в мировой политике, включая американское вторжение в Ирак в марте 2003 года. Они показывают, что столкновение национальных интересов, отстаивание национальной независимости и государственного суверенитета, борьба за ресурсы, за рынки и средства доставки сырья, за контроль над пространством (территорией) по-прежнему чреваты вооруженными конфликтами. По некоторым данным, только в 1990-е годы произошло более 100 войн, в которых участвовало 90 государств (т.е. намного больше, чем во Второй мировой войне) и погибло до 9 миллионов человек7.

Вместе с тем по мере глобализации и технологической революции видоизменяются методы вооруженного противоборства, совершенствуются средства ведения войн, появляются новые ее формы. Военные специалисты утверждают, что революция в военном деле ведет уже в ближайшей перспективе к появлению нового поколения войн. Различия поколения войн на основе используемых вооружений и преследуемых политических целей, В.И. Слипченко считает, что уже сегодня «военная теория разрабатывает и исследует, а военная практика интенсивно проверяет концепции войн очередного, шестого поколения... решающая роль будет отводиться уже не большому количеству сухопутных войск, не ядерному, а высокоточному обычному ударному и оборонительному оружию и оружию на новых физических принципах, информационному оружию»8. В свою очередь, Л.Л. Фитуни подчеркивает, что в новой военной доктрине США «традиционная ядерная триада (МБР наземного базирования, стратегические бомбардировщики, баллистические ракеты на подводных лодках) сохранится в урезанном виде». На нее будет накладываться "малая стратегическая триада", состоящая из наступательной и оборонительной частей и инфраструктуры. В наступательной части наряду с ядерными значительная роль отводится неядерным силам. В инфраструктуре принципиально новую роль будут играть «информационные операции»9.

В условиях распространения либеральных ценностей, интенсификации глобальных коммуникаций и беспрецедентного военного превосходства Запада (прежде всего США) над всем остальным миром даже либералы, еще недавно отрицавшие роль военной силы в достижении политических и социальных целей, стали требовать ее применения для решения гуманитарных задач, признавая, что «информационная война» как ключевой аспект революции в военном деле придает новое значение военной силе10. Неправительственные организации и аналитические группы по предупреждению вооруженных конфликтов – как, например, комиссия Карнеги, стали рекомендовать западным странам немедленное использование военной силы (и отнюдь не в качестве последнего средства) для решения гуманитарных кризисов11. Отмечая подобные факты, П. Венессон подчеркивает парадоксальность ситуации, когда теоретики и практики либерального направления от отрицания роли военной силы впадают в новую крайность, призывая к ее употреблению при любом удобном случае12.

Таким образом, в ХХ1 веке к традиционным причинам войн добавляются новые. Среди них выделяются не только противоречия на этнической, культурной и религиозной почве, безысходность положения бедных слоев, стран и регионов, но и решимость руководителей единственной сверхдержавы, США (при поддержке своих союзников по НАТО или без нее), «железом и кровью» установить на Земле новый - «справедливый и демократический» - миропорядок.

Одной из новых причин вооруженных конфликтов нередко называется рост числа «падающих» государств. (С. Караганов) . В свою очередь, Ф. Дельмас пишет: «Происхождение войны связано теперь не с силой, а со слабостью государств. Первый вопрос безопасности сегодня – это не амбиции силы, а развал государств». Государство-нация, продолжает он, исчезает из целых регионов мира, от России до Южной Америки, от бывшей советской Средней Азии до части Африки. Это ослабление государств затрагивает, по мнению Дельмаса и западные демократии. «Потеряв врага», они «разлагаются, веря в необходимость доверять международным организациям, утрачивая собственную политическую волю, стремление к обеспечению международного порядка и безопасности»13.

В какой-то мере этот вывод подтверждается эмпирическими фактами, но он опровергается ими, если речь идет о США: происхождение многих последних войн (как и рост вмешательства и популярность его идеологической основы – теории демократического мира), в частности в Югославии и в Ираке, связано как раз с сильным государством. Возможно, Америка как раз и озабочена укреплением собственной государственности через эксплуатацию фактора «внешней угрозы»: широко известен тот факт, что идея свержения и наказания «плохого парня» Саддама Хусейна преследовала Дж. Буша задолго до терактов 11 сентября 2001 г. (которые, кстати, как оказалось, не были связаны с Хусейном). В этой связи представляет интерес работа Майкла Десча14. Соглашаясь в целом с теорией, согласно которой внешние угрозы и связанные с ними войны способствуют формированию сильных, «максимальных» государств, а отсутствие таковых ведет к возникновению «минимальных», он говорит о том, что мир и снижение уровня конфликтности уменьшая влияние государства на общественную жизнь, не сокращает его до довоенного уровня. По его мнению, наблюдается «эффект храповика»: два шага вперед в военное время и шаг назад в послевоенный период.. Мир и международная конфликтная среда после биполярного противостояния приводят к снижению роли государства в общественной жизни, выявляя внутренние противоречия, что увеличивает вероятность внутренних конфликтов с исчезновением внешнего интегрирующего фактора. Поэтому опасность, угрожающая существованию крупных многонациональных государств в менее конфликтной среде возрастает. Отсюда их стремление (осознанное или подсознательное) к обострению международной ситуации.

Одна из новых проблем, связанных с вооруженными конфликтами, касается главного вывода науки о войне, который был сформулирован К. фон Клаузевицем и согласно которому война – это всегда проявление и средство политики. Конец двухполюсного мира и «уход» сверхдержав из слаборазвитых стран Азии и Африки, лишил последние возможности более-менее эффективно выполнять свои внутренние экономические и социальные функциии, что способствовало выходу на поверхность застарелых и возникновению новых вооруженных конфликтов. Возникают новые формы конфликтов, неполитических по своему характеру и ближайшим причинам. Вооруженные банды, члены которых связаны друг с другом относительно случайными узами, мало озабочены стремлением к политической власти, ведя более или менее беспорядочные столкновения за прямой контроль над средствами производства. Морское пиратство, распространенное в юго-восточной Азии, принимает форму настоящих военных операций против суден торгового флота любых государств, но их сторонники также преследуют лишь цели обогащения, а не какие-либо политические цели. В Афганистане различные племенные вожди ведут вооруженную борьбу друг с другом не столько с целью завоевания политической власти, сколько за контроль над территориями, которые используются под плантации для выращивания наркосырья.

Таким образом, новая эпоха ставит новые проблемы в области стратегических исследований. Это касается и таких, казалось бы давно и окончательно решенных наукой вопросов, как определение войны, причины, которые ее порождают, цели, которые в ней преследуются… Актуализируются и проблемы классификации современных войн, присущие им социокультурные характеристики.

Указанные проблемы и стали предметом обсуждения в формате круглого стола, который прошел на социологическом факультете МГУ в конце 2003 года в рамках исследовательского комитета Социологии международных отношений Российской социологической ассоциации (РоСА). Предлагаемая вниманию читателей книга является первой из серии публикаций по итогам заседаний исследовательских комитетов РоСА. В ней содержатся выступления участников дискуссии, доработанные авторами с учетом тех вопросов и замечаний, которые возникали по ходу дебатов. Тем не менее, каждый из авторов выражает сугубо свою индивидуальную точку зрения на затрагиваемые им вопросы.



П.А. Цыганков

Раздел I. Теоретико-методологические



проблемы исследования войн

Проблема войны в социологии международных отношений

П.А. Цыганков

Социология международных отношений представляет собой относительно автономную область исследований в рамках международно-политической науки. Возникнув сравнительно недавно, она особенно бурно развивается в последние годы, получая все новые импульсы в связи с процессами глобализации15. Ее представителями сделан целый ряд интересных наблюдений и выводов, касающихся существа и причин феномена войны как социального явления. В то же время, как и теория МО в целом, социология международных отношений не избежала дискуссий и споров по вопросам о том, что следует понимать пол термином «война» и каковы основные тенденции эволюции ее характера.

Неизбежно огрубляя, одну из крайних позиций этих споров можно свести к утверждениям приверженцев «вестфальского» видения мира, согласно которым современные изменения в мировой политике, при всей своей значимости, в целом вполне «вписываются» в традиционные представления. Сторонники противоположной позиции, напротив, настаивают на том, что в нынешних условиях радикально изменившейся среды безопасности следует отказаться от всех прежних подходов к исследованию войны и найти новые, способные вывести нас на путь ее окончательного устранения из социальной жизни. Существует и третья точка зрения, согласно которой многоуровневый характер современной мировой политики диктует необходимость, с одной стороны, критического, но вместе с тем бережного отношения к теоретическому наследию в изучении войн, а с другой стороны, – внимательного анализа того, все более расширяющегося поля новых вооруженных конфликтов, которые отличаются не только от «классических» войн, но зачастую и друг от друга.

Отчасти независимо от вышеуказанных позиций, между исследователями войн существуют разногласия, касающиеся принципиальной возможности избежания войн. В этом отношении, их можно разделить на пессимистов (или, точнее говоря, скептиков) и оптимистов.

В первой части данного доклада рассматривается содержание понятия "война" в применении к условиям современного мирового развития. Второй раздел посвящен изменениям, происходящим в среде безопасности с точки зрения доминирующих в ней в настоящее время типов войн. В заключительном разделе анализируются аргументы скептиков и "оптимистов", касающиеся возможностей преодоления войны, остававшейся до сих пор неизменным спутником истории человечества. Предлагая свои выводы в связи с затрагиваемыми проблемами, автор, разумеется, не претендует на бесспорность, преследуя более скромную задачу – обратить внимание на то, что многомерность современной мировой политики не допускает однозначного ответа на вышеуказанные вопросы, поэтому при изучении войн неизбежно сочетание традиций и новаций.

1. Война как социальный феномен.

Существует по крайней мере три обстоятельства, которые заставляют задуматься над вопросом о том, что же следует понимать под термином "война"?

Первое связано с тем, что в 1989 г. после разрушения Берлинской стены и последовавшего затем распада Советского Союза многим казалось, что война "ушла" из мировой политики, и наступила эра мира и свободы. Однако эйфория была кратковременной и очень быстро стало ясно, что международная среда не стала более безопасной, чем прежде. И хотя в новых условиях постбиполярного мира более широкое распространение получает термин «вооруженные конфликты», многие исследователи убеждены в том, что война "вернулась"16. В то же время цифры, публикуемые разными источниками о количестве современных войн, существенно отличаются друг от друга. Так, подсчетам английских специалистов Д. Смита и Э. Брайена, за период 1998-2003 гг. в мире разразилось 120 войн17. Согласно данным Комиссии ООН по делам военных беженцев (UNWRA), в одном только в 1995 г. наблюдалось 84 вооруженных конфликта. В свою очередь, Мариано Агуирре, директор Мадридского Центра по изучению мира, насчитал в том же 1995 г. 50 войн, французский исследователь Гасан Саламе – только 30, а Ж.-Л. Дюфур полагает, что их было еще меньше18. Объективность и «бесстрастность» статистики в условиях подобных расхождений невольно вызывает сомнения19. Кроме того, следует иметь в виду и методологическую уязвимость выводов о количестве войн: они не учитывают, например, качественные отличия между гитлеровской агрессией против Польши в 1939 году и американской интервенцией в Гренаду в 1983-м20.

Вторая причина, заставляющая задуматься над содержанием понятия войны, состоит в том – и с этим согласно большинство исследователей – что "вернувшаяся" война оказалась непохожей на привычную. И хотя эксперты продолжают спорить о сути происходящих изменений, после 11 сентября 2001 года был сделан еще один вывод: время, отделяющее нас от ХВ, было только промежуточным периодом, в ходе которого произошли коренные трансформации в среде безопасности и связанные с ними изменения в самом облике войны21.

Наконец, третье обстоятельство связано с такими, широко распространившимися в последние годы терминами, как «информационные войны», "кибервойны", «психологические» войны и т.п.22

В классическом понимании война является, прежде всего, фундаментальным феноменом МО. Один из первых социологов МО, Р. Арон считал, что главная проблема МО определяется не минимумом социального консенсуса, который характерен для внутренних отношений, а тем, что они “развиваются в тени войны”. Поэтому нормальным для МО является именно конфликт, а не его отсутствие, и главное, что подлежит объяснению - это не состояние мира, а состояние войны. В свою очередь, Г. Бутуль, отталкиваясь от положения Дюркгейма о том, что социология – это “осмысленная определенным образом история”, сделал попытку создать «полемологию» – социологию войн. Он считал, что война – это «вооруженная и кровавая борьба между организованными группами, … ограниченная во времени и пространстве и подчиненная особым и чрезвычайно изменчивым юридическим правилам». По К. Райту, война – это «насильственный контакт между разными, но сходными общностями», «легальное условие, позволяющее двум или б группам вести вооруженный конфликт». А с точки зрения одного из основоположников английской школы международных отношений Х. Булла, война – это насильственные действия, которые осуществляются от имени какого-либо политического объединения, носят приказной и официальный характер и направлены против другого политического объединения.

В современной литературе наиболее распространенным является определение войны, которое дали американские исследователи Д. Сингер и М. Смолл еще в 1982 году и согласно которому войной следует считать «любое длительное столкновение между военными силами двух или нескольких правительств (межгосударственная война), либо – между регулярной армией и какой-либо (по меньшей мере, одной) другой вооруженной группой (внутригосударственная война), количество жертв среди вооруженных сил в котором превышает одну тысячу человек на всем протяжении столкновения»23.

Сходного понимания войны, придерживаются ученые Вашингтонского Института мира. Они выделяют три формальных признака войны: вовлечение в столкновение по меньшей мере одной регулярной армии; существование неизбежной логической цепи в последовательности событий вооруженного конфликта; минимальные потери в 1000 или более человеческих жизней в год24.

Попытаемся выделить общие достоинства и недостатки приведенных определений.

Среди достоинств, следует отметить то, что все они содержат ряд положений, которые, во-первых, помогают отличить войну от личной вражды между отдельными людьми, подчеркивая, что война – это коллективное вооруженное насилие. Во-вторых, указанные определения позволяют понять, что не всякий конфликт (в том числе и вооруженный) может рассматриваться как война, ибо последняя является организованным убийством. В-третьих, они не сводят войну к межгосударственным вооруженным конфликтам, что дает возможность отличать последние от внутригосударственных (гражданских) войн. В-четвертых, они напоминают, что война не бывает без массовых человеческих жертв, – факт, который нередко игнорируется при злоупотреблении современными СМИ такими терминами, как, например, «тайные войны», «психологические войны» и т.п. и который отличает войну от вооруженного конфликта. Наконец, они дают возможность проследить некоторые исторические тенденции, связанные с феноменом войны.

В последнем случае исследователи, как правило, указывают, что в долгосрочной ретроспективе (от эпохи Возрождения до наших дней) наблюдается незначительное, но постоянное снижение количества войн при одновременном уменьшении их продолжительности (в XV – XVII вв. войны вспыхивали каждые 4 года, a в XIX в. – каждые 15 лет). В среднесрочной же ретроспективе (с 1945 года) вместе с существенным ростом количества государств отмечаются изменения в соотношении межгосударственных и внутригосударственных войн: если до 1936 года 80% всех войн в мире носили межгосударственный и лишь 20% – внутригосударственный характер, то после 1945 года, наоборот, к межгосударственным относятся только одна пятая всех войн, а четыре пятых – к внутригосударственным25.

Что касается недостатков, то внесение в определение войны количественного измерения, призванное сделать его более операциональным, приводит в ряде случаев к обратному эффекту. Так, если принять определение Сингера и Смолла, то операция «Буря в пустыне», проведенная силами антииракской коалиции в 1990-м году, не может рассматриваться как война. Точно так же как и НАТОвские бомбардировки Югославии в 1999 году, или вторжение США в Ирак в 2003-м. Теракты 11 сентября 2001 года и последовавшая за ними «антитеррористическая операция» США в Афганистане, с этой точки зрения – тоже не война, т.к. число погибших военных не «соответствует», а данные о жертвах среди мирного населения отсутствуют. Возникает и вопрос о том, какой должна быть длительность «столкновения», чтобы оно могло быть названо войной? Другой вопрос – уже не количественного, а качественного характера – состоит в том, как квалифицировать террористические и антитеррористические войны: ведь главная задача террористов – добиться как можно больше жертв именно среди мирного населения. Восстание мексиканских «чиапас» в 1996 г. было и вовсе бескровным с обеих сторон, однако это не помешало тому, что исследовательские центры ООН, Мадрида и Парижа включили его в список войн26.

Определение более общего характера, в котором не уточняется характер жертв (военные или гражданские лица), выглядят несколько более приближенными к современным реалиям. Так, С начала военных действий в Ираке погибло более 10 тысяч иракцев и 635 военнослужащих антииракской коалиции, 463 из них были убиты после объявленного завершения войны27. Поэтому иракский конфликт с точки зрения данного определения вполне обоснованно может считаться войной.

Тем не менее, и оно уязвимо как в своем количественном, так и в качественном аспектах. Например, единственной вооруженной силой, не принимавшей участия в вооруженных столкновениях 80-е гг. в Ливане, была именно регулярная ливанская армия, что не помешало их квалификации со стороны ООН как гражданской войны. Напротив, около тридцати лет вооруженного противостояния в Северной Ирландии не считаются войной по причине «недостаточного» количества жертв: на всем протяжении конфликта (более тридцати лет) насильственная смерть постигла около четырех тысяч человек (среди военных и гражданских лиц).

Наконец, имеющиеся на сегодняшний день общие определения понятия «война» не учитывают таких относительно новых, с точки зрения их стратегического значения, явлений, которые отражаются в терминах «информационная война», «кибервойна» и т.п. Подобные термины выглядят на первый взгляд несколько «экзотично». В устах представителей СМИ они нередко приобретают метафорический оттенок, подобный тому, который присущ, например, выражению «война нервов». При этом на передний план зачастую выдвигаются не сущностные черты войны, а ее методы. Иногда использование указанных терминов приобретает чрезмерно категоричный характер, заслоняющий то обстоятельство, что основным признаком войны и сегодня (а скорее всего и в обозримом будущем) остается вооруженное противоборство – ведение боевых действий, сопровождающихся массовыми убийствами. Временами игнорируется и то, что в таких случаях описывается не столько феномен собственно войны, сколько новые стратегии и высокотехнологичные средства, применение которых призвано обеспечить достижение поставленных (политических) целей, не прибегая к ней.

Вместе с тем, было бы опрометчиво недооценивать эвристический потенциал, которые несут в себе вышеназванные термины, их значение для осмысления той эволюции, которую претерпевают войны в современной истории человечества, как с точки зрения способов их ведения, так и с точки зрения самого их содержания.

Вполне очевидно, что каждый из процитированных выше авторов в своем понимании войны опирается на определение К. фон Клаузевица, согласно которому война – конфликт крупных интересов, которые регулируются кровью, «акт насилия, цель которого заставить противника выполнить нашу волю»28. Клаузевиц подчеркивал политическую сущность войны. С такой точки зрения, война – это рациональное действие, которое совершается от имени государства или иного сообщества и в основе которого лежат политические цели29. Подчеркивая данное обстоятельство, Клаузевиц обращал внимание и на то, что из него «не следует, что политическая цель становится деспотическим законодателем; ей приходится считаться с природой средства, которым она пользуется, и в соответствии с этим самой часто подвергаться коренному изменению…»30. Указанное понимание и сегодня сохраняет свою актуальность и свой эвристический потенциал для стратегического управления, а также понимания и прогнозирования сущности и характера вооруженных конфликтов31.

В то же время следует учитывать, что в данном понимании война неотъемлема от государства, которое является ее непременным участником: государство выступает как минимум одним из ее субъектов. Иначе говоря, структурирующим принципом мировой политики и, следовательно, анализа и классификации войн в нем выступает "вестфальская система", т.е. система межгосударственных отношений. В этой системе действуют более-менее однородные акторы, которые ведут себя относительно сходным образом. Соответственно, относительно однородной является и среда безопасности, главные проблемы которой сводятся к защите (в том числе и военными средствами) национальных интересов, незыблемости государственного суверенитета, правовому регулированию вооруженных конфликтов, нераспространению оружия массового уничтожения и т.п. Как уже было сказано, эти проблемы и в настоящее время сохраняют свою актуальность. Вместе с тем, становится все более очевидным, что современная среда безопасности является гораздо более многослойной, а происходящие в ней трансформации выдвигают на передний план новые вопросы, часто гораздо более сложные, чем те, которые стояли в центре традиционных стратегических исследований. Возникают новые типы вооруженных конфликтов, а из известных типов все более широкое распространение получают такие войны, которые ранее были малозаметными и/или не влияли на общий облик среды безопасности.

2. Типы войн и изменения в среде безопасности

В рамках традиционных стратегических исследований выработано множество типологий войн, в основе которых лежат разные критерии. Как известно, войны издавна делились по моральному основанию, исходя из которого различали справедливые войны (в защиту государственной территории, национальной независимости и суверенитета) от несправедливых (агрессивных, захватнических). По типу участников войны делят на классические межгосударственные и внутренние (классические гражданские) войны32. И хотя в последние годы эта классификация пополнилась новыми типами – такими, как межгосударственные войны с внутренними подрывными действиями и внутренние войны с внешним вмешательством (Югославия, Восточный Тимор, Ирак), тем не менее некоторые «внутренние» (например, в Ливане в 1975 г.) и межплеменные войны (в Афганистане на протяжении последних десятилетий), где все стороны являются негосударственными акторами, в нее не укладываются.

В зависимости от политических целей различают завоевательные и национально-освободительные (разновидностью последних считаются антиколониальные) войны. Широко распространенной является также типология, включающая классические территориальные войны, ставкой в которых является завоевание (отстаивание) территории (иногда предполагающие покорение проживающего на ней населения); сецессионистские (за отделение и образование самостоятельного государства); ирредентистские (за воссоединение представителей разделенного этноса, компактно проживающего на территориях сопредельных государств). Геополитическая классификация включает мировые, региональные, субрегиональные и локальные войны (в последние годы в качестве относительно самостоятельного типа стали выделять также локальные с тенденцией перерастания в региональные и дальнейшего расширения). По направленности военных действий различают конвенциональные войны, задачей которых выступает нейтрализация и /или разрушение военного потенциала противника (т.е. традиционные, существовавшие до первой мировой войны), и тотальные войны, в которых вооруженные действия ведутся как против войск противника, так и против населения его страны33.

Распространение международного терроризма побудило добавить к последней классификации т.н. тоталитарные войны, направленные преимущественно (а нередко исключительно) против населения34. В той же связи отечественные авторы обращают внимание на типологию, построенную на основании способов ведения боевых действий, в соответствии с которой войны делятся на регулярные (классические); партизанские и диверсионно-подрывные35, а также войны ­контактные и бесконтактные (или войны шестого поколения36) и «войны с невидимками»37. В последнем случае имеется в виду появление нового типа войны, происходящей «практически без боевых столкновений, которую ведет “латентный” противник»38. Отметим также выделяемые некоторыми авторами «асимметричные войны»39, под которыми понимаются, во-первых, войны между разными типами социальных акторов (например, государства против негосударственных акторов), а также вооруженные конфликты, в которых противники используют качественно различные средства вооруженной борьбы.

Очевидно, что существующие на сегодняшний день классификации типов войны, так же как и кодификация ее основных признаков, намного отстают от тех трансформаций, которые наблюдаются в среде безопасности. Новые течения в социологии международных отношений, в частности конструктивизм, обращают внимание на то, что в наши дни мы имеем дело с качественно новой средой безопасности. Как заметил один из его представителей: «После холодной войны произошли слишком серьезные изменения, которые не позволяют оставить изучение конфликтов на усмотрение традиционных "полемологов"»40.

Действительно, современное мировое развитие определяется двумя неразрывными процессами – глобализацией и фрагментацией. Так, переплетение финансовых, торговых и промышленных связей является не только источником взаимозависимости, но и ее асимметричности, углубляя тем самым традиционные формы неравенства и порождая новые. Обостряя тем самым причины войн, глобализация порождает неизвестные ранее возможности их ведения – как с точки зрения ресурсов (финансовых, технологических), так и с точки зрения субъектов. «Демократизация технологии»41 позволяет манипулировать финансами, позволяя практически мгновенно переводить огромные суммы безналичных средств в самые различные точки мира42. Ослабление государства в целом ряде стран, вернее, – его отказ от некоторых функций (надзорных, пограничных и т.п.), являющийся воплощением неолиберальной политики43, – облегчило возможности манипулирования и «черным налом», а соответственно и финансирования террористических группировок.

На авансцене современной мировой политики появились новые в количественном и качественном отношении акторы: множится число государств, международных институтов, многообразных неправительственных организаций, международных мафиозных структур и преступных группировок, увеличиваются экономическая мощь и политический потенциал крупного бизнеса, интенсифицируются массовые миграционные потоки, усиливается воздействие на сознание и поведение людей крупнейших СМИ… При этом, во-первых, необычайно усложняются отношения между этими разнородными акторами. А во-вторых, растут их возможности оказывать воздействие на всю международную систему в своих интересах. Проявлением фрагментации современного мира – этой оборотной стороны глобализации – становится, таким образом, разрушение единства международной стратегической среды, сопровождающееся «приватизацией войн»44, возвратом к новому средневековью с опасностью неудержимой анархии45 и т.п.

В этой связи конструктивисты предупреждают против преувеличения роли рациональности в анализе целей, которые ставят перед собой новые действующие лица мировой политики в целом и участники современных войн, в частности46. Современные войны далеко не всегда могут найти удовлетворительное объяснение в рамках традиционного детерминизма. Восприятие угрозы в них часто настолько же, или даже более важно, чем ее «реальность». В свою очередь, когда она «реальна», поведение разных акторов бывает различным. Например, более слабый из них в плане ресурсов склонен прибегнуть к тактике партизанской войны, избегая открытого вооруженного столкновения47. В более широком плане поведение действующих лиц обусловлено не только объективными «принуждениями», а также восприятиями, но и свойственными им «стратегическими культурами». Как считает А. Вендт, стратегическая культура, основанная на принципе "спасайся, кто может", обладает динамикой, разнящейся с культурой, которая базируется на эгоизме "статус-кво", а она, в свою очередь, отличается от культуры, выдвигающей на первый план интересы коллективной безопасности, что уже ни в каком смысле не является системой "помоги себе сам". В рамках первой из названных культур «другой» рассматривается как потенциальный (или актуальный) враг, в рамках второй – как соперник, а в рамках третьей – как партнер48.

В целом же происходит усложнение форм и ставок современных войн и соответственно – всей стратегической среды мировой политики. С точки зрения Д. Биго, постбиполярный конфликт принимает форму триады, основанной на «взаимопересечении динамик централизации, децентрализации и транснационализации»49. По существу то же имеет в виду и Дж. Най, говоря о том, что мировая политика превратилась в «трехмерную шахматную игру». При этом «на верхней доске» представлены классические военные аспекты отношений между государствами; «на среднем уровне» – уровне международной экономики, распределение силы уже имеет многополярный характер; наконец, «на нижней доске», – «на уровне транснациональных отношений, сила распространяется в широких пределах и хаотически распределяется между государствами и негосударственными игроками»50. Отсюда значительно усложняется и проблема предотвращения войн.

3. Дискуссия о возможности «вечного мира»

Разногласия в понимании содержания термина «война» и изменений в среде безопасности приводят к разным выводам, касающимся будущего войн: если одни говорят, что война становится все более редким явлением51, то другие, напротив, настаивают на том, что конец ХХ в. вернул к жизни замороженных в эпоху холодной войны демонов вооруженных конфликтов52, а третьи утверждают о возвращении «нового средневековья», несущего миру угрозу новой «войны всех против всех»53.

Один из наиболее широко распространенных выводов западной науки МО гласит, что в строгом смысле этого слова межгосударственные войны не только преодолимы, но и фактически во многом уже преодолены. В нынешних условиях войны между государствами развязать намного труднее, чем прежде, пишет Ж.-Л. Дюфур. По его мнению, в основе такой ситуации лежит пять видов причин: (по возрастающей значимости): технологические, экономические, стратегические, юридические и политические. Так, в технологической области, речь идет о достижении странами Запада в целом и США, в частности, такого превосходства в военном потенциале над всем остальным миром, который отбивает охоту к агрессии у любого возможного противника. Взаимозависимость, с одной стороны, а с другой – дороговизна современных вооружений лежат в основе экономических условий продвижения «к вечному миру». В стратегическом плане в постбиполярном мире ни одной стране, которая хотела бы развязать войну, не гарантирована автоматическая поддержка со стороны великой державы, без союзников же любая такая попытка рискует потерпеть провал, тем более, что ни одно государство в мире, включая США, не обладает полной автономией в области производства и технического обслуживания новейших видов вооружений. В правовом отношении война во всех случаях, кроме легитимной обороны против агрессора, является незаконной. Поэтому сегодня, при всем несовершенстве международно-правовых механизмов, давление со стороны сообщества наций оказывает бесспорно огромное влияние на поведение государств. Наконец, политическим ограничителем межгосударственных войн является распространение демократических режимов в мире после падения СССР54.

Очевидно, что каждый из приведенных аргументов уязвим. Так, «технологический» аргумент наследует традиции рациональных подходов. Последние же еще в начале 1960-х гг. были подвергнуты убедительной критике Р. Ароном, который настаивал на необходимости проводить различие между силой и мощью и на существовании такого социального факта, как «дух нации». Эти подходы критиковал и С. Хоффман (особенно в работе «Связанный Гулливер»), подчеркивавший, что малый и плохо вооруженный народ может добиться победы в войне против такого грозного и превосходящего в военной силе противника, как США… Можно, конечно, возразить, что со времени вьетнамской войны военные технологии прошли огромный путь и в настоящее время несоизмеримы по своему качественному потенциалу с технологиями 70-х и даже 80-х гг. И все же суть дела не слишком меняется: военно-техническое превосходство США и НАТО в Ираке пока не приносит ощутимых результатов в борьбе против нового, остающегося невидимым и неуловимым противника, ведущего против западных демократий диверсионно-террористическую войну55. Кроме того, здесь вступает в силу дилемма, которую, как показывает политическая практика, пока не поддается решению: насаждение «демократических универсалий» требует расширения практики «гуманитарных интервенций» – вооруженного вмешательства во «внутренние» конфликты и войны, в то же время сохранение демократического имиджа требует, чтобы Западные странами избегали применения всей мощи своих военных технологий: «высокоточное» и «бескровное» оружие, как показали бомбардировки Югославии, по-прежнему влечет за собой значительные потери среди мирного населения. Кроме того, как подтверждает нынешняя ситуация в Ираке, к крайне тяжелым последствиям для мирного населения приводят так называемые «побочные эффекты» и «неизбежные издержки» использования передовых военных технологий: ущерб, наносимый гражданским объектам, разрушение жизненно-важных инфраструктур общества, парализация его экономики. И хотя пока подобные «эффекты» и «издержки» пока не останавливают американских военных от применения в Ираке, например, запрещенных Женевскими конвенциями 1949 года игольчатых бомб, ясно, во-первых, что они все же вынуждены проявлять относительную сдержанность. А во-вторых, относительность этой сдержанности заставляет некоторых исследователей, в том числе и западных, утверждать о деградации и вырождении американской демократии и, в некотором смысле, западной демократии в целом56.

Наконец, нельзя недооценивать и психологические последствия, которые военно-технологическое преимущество оказывает на своих обладателей: оно вызывает соблазн его использования и, соответственно, повышает риск вооруженных конфликтов, а потому способно стать одним из решающих мотивов применения военной силы при обострении идеологических разногласий.

Не менее спорным является «экономический» аргумент. Сегодня уже ясно, что глобализация углубляет разрыв между развитыми и отсталыми странами. Взаимозависимость растет, но она носит асимметричный характер. Как отметил Дж. Най, «11 сентября драматически продемонстрировало, как ужасающие условия в бедных, слабых странах на другом конце света могут вызвать страшные последствия для США»57. Иначе говоря, особенности экономических процессов современного мира – причина не отмирания, а возрождения войн. «Стратегический» аргумент уязвим по той же причине, что и «технологический»: «нерациональность» войны в Ираке не остановила команду Дж. Буша от вторжения в эту страну. Слабая роль международного права как фактора, удерживающего от военного нападения, со всей очевидностью проявилась в НАТОвских бомбардировках Югославии в 1999 году, в определенной мере, в иракской операции США, так же как и в оставшихся практически без последствий со стороны международных миротворческих сих (представленных силами НАТО) этнических чисток, которым подверглись косовские сербы со стороны албанцев в марте 2004 года.

Что же касается «решающего» аргумента – политического, то и он является предметом дискуссий. Суть этого аргумента58 в том, что чем больше демократий в мире, тем меньше вероятность межгосударственных войн. Однако, как пишет Ж. Аттали: «некоторые нации могут перестать быть демократиями, чтобы развязать войну»59. В свою очередь, Г. Саламе отмечает, что «все зависит от качества демократий»: некоторые из них (например, Израиль развязывали войны в 1967 и в 1982), которые не были в полном смысле оборонительными60. Приведем и мнение П. Аснера: «…даже если бы все государства стали демократическими, миролюбивыми и были бы довольны своей участью, все равно война продолжала бы оставаться возможной и, в конечном счете, неизбежной вследствие их множественности и отсутствия верховного властного органа, который взял бы на себя обязанность разрешать конфликт между ними или карать их провинности»61.

Международная политика правительства Дж. Буша, в основе которой лежит теория демократического мира, заставляет усомниться в исходных «аксиомах» этой теории: в универсальности западных ценностей и «генетическом» миролюбии демократических государств. Не случайно С. Хантингтон говорит о конфликте (демократического) Запада и «остальных»62, признавая при этом, что «двойные стандарты на практике – это неизбежная цена универсальных стандартных принципов»63.

Соответственно, более сложными, чем недостаточное распространение демократии, выглядят причины и источники современных войн. Как отмечает М. Гали64, в основе современных войн лежат конфликт американской сверхдержавы против остального мира, в частности, против «государств-изгоев»; традиционные вестфальские конфликты между государствами – включая страны Юга (например, ирано-иракская война и конфликт Эфиопия-Эритрея); трансгосударственные конфликты и потрясения; конфликты этнического или коммунитарного характера – т.н. конфликты низкой интенсивности. Отделенные друг от друга в анализе, все эти конфликты вместе с тем нередко сосуществуют в реальности, совпадают в пространстве и времени, в одном и том же конкретном социальном феномене. В таких условиях преодоление (многоуровневых) войн и достижение «вечного мира» – в том числе и посредством повсеместного насаждения демократии, представляется достаточно проблематичным.

В данной связи весьма показательной представляется точка зрения Э. Тодда. Пытаясь отстоять миф «демократического мира», на глазах разрушающийся под действием внешней политики единственной военной сверхдержавы и ее союзников (которые, впрочем, поддерживают ее не без некоторых колебаний – духе классического «русского интеллигента»), он приходит к выводу о кризисе «передовых демократий», о их постепенной трансформации в олигархические системы. Начав анализ «закона Дойла» с утверждения, что «войны между демократиями невозможны»65, Тодд завершает его следующими словами: «Признавая, что либеральная демократия ведет к миру, мы также признаем, что ее отмирание может привести к войне, Даже если закон Дойла и верен, вечного мира в кантианском духе не будет»66. Но если демократия вырождается там, где она была сильной, и прогрессируя, тем не менее остается все еще слабой в других регионах, то следует признать, что от теории «демократического мира» ровным счетом ничего не остается.

* * *

На основании сказанного можно сделать вывод о состоянии кризиса, в котором находятся сегодня стратегические исследования. Он связан прежде всего с тем, что до сих пор не удалось выработать адекватного нынешним условиям понятия войны, существующие же ее определения, хотя отчасти и сохраняют некоторую операциональность, все же не могут служить эффективным инструментом анализа новых явлений в данной сфере социального взаимодействия. Не спасает и термин «вооруженный конфликт», охватывающий собой «любую ситуацию, независимо от ее правовой квалификации, в которой две или более сторон противостоят друг другу с оружием в руках»67. Его содержание слишком расплывчато, поэтому предлагается «использовать, в зависимости от обстоятельств, то или другое выражение»68, что, конечно, никак не проясняет существо рассматриваемой проблемы. Кроме того, острота дискуссий о характере изменений, которые происходят в среде международной безопасности после холодной войны, свидетельствует о том, что наблюдающихся здесь процессы «не вписываются» ни в одну из теоретических парадигм, продолжая «жить своей самостоятельной жизнью».



Вместе с тем было бы ошибкой переоценивать отмеченный кризис и отрицать значимость результатов, достигнутых на сегодняшний день в данной области. В свете затронутых выше проблем они могут быть сведены к следующему.

Во-первых, массовое вторжение в сферу международных отношений новых действующих лиц сопровождается относительным падением роли государства как в мировой политике, так и во внутренних делах. Обнаруживается некомпетентность государства в приспособлении к условиям глобализации, его неэффективность в реализации исконных функций, возложенных на него «общественным договором» – обеспечении безопасности и экономического благосостояния своих граждан. Сегодня государству уже недостаточно для этого «монополии на законное насилие», а гарантировать ее становится значительно сложнее, чем прежде. В свою очередь, новые, транснациональные, игроки международной сцены делятся на два типа. К одному из них относятся международные институты, неправительственные организации, крупнейшие СМИ, бизнес-структуры и другие легитимные акторы. Другой тип представляют наркодельцы, мафиозные объединения, бандформирования, вооруженные группировки, пиратствующие в водах Мирового океана, наконец, организации международного терроризма, прикрывающиеся исламской фразеологией. И если уже первые добиваются роста своего влияния и политического веса не только через сотрудничество с государствами, но и через соперничество с ними, в обход, в противовес и в ущерб их весу и влиянию, то активизация вторых, не останавливающихся в достижении своих целей перед самыми бесчеловечными преступлениями, с еще большей очевидностью свидетельствует о возникновении качественно новых угроз. Традиционные структуры безопасности типа межгосударственных вооруженных альянсов не приспособлены для борьбы с такими угрозами. Более того, неадекватное использование мощи самой сильной в военном отношении державы мира и ее союзников в Ираке не только обнаружило свою неэффективность, но и придало «новое дыхание» транснациональному терроризму69.

Во-вторых, распространение международного терроризма, возникновение «ассиметричных», «частных» и других войн «нового поколения» лишь усложнило среду безопасности, сделав ее более «многослойной», чем прежде. Столкновения великих держав и межгосударственные войны типа первой или второй мировой войны и в самом деле становятся все менее вероятными, однако мир не становится более безопасным, а традиционные угрозы – угрозы межгосударственных войн, как конвенционального характера, так и с применением ядерного оружия, остаются вполне реальными.

В-третьих, нынешнее состояние мировой политики и наблюдаемые в ней тенденции не дают достаточных оснований для надежд на то, что в обозримом будущем человечеству удастся освободиться от войн как способа (хотя чаще всего иллюзорного с телеологической, ошибочного с политической и трагического с гуманитарной точек зрения) разрешения конфликтов между участниками политического процесса. Попытки же "умиротворения" путем насаждения демократии не решают проблемы, а в некоторых обстоятельствах способны ее усугубить.



следующая страница >>
Смотрите также:
I. Теоретико-методологические проблемы исследования войн
2609.5kb.
16 стр.
Учебно-методический комплекс по дисциплине современные проблемы юридической науки для направления 030500 (521400)
865.95kb.
6 стр.
Архиепископ Иоанн (Попов) Возьмитель Андрей Андреевич Хвыля Олинтер Андрей Игоревич Духовная безопасность росси и
1608.96kb.
9 стр.
I. методологические основы исследования операций
310.3kb.
1 стр.
Монография минск Тесей 2007
3019.58kb.
12 стр.
Детско-юношеский центр «Вариант» Теоретико-методологические основы и практика организации коллективного творчества на занятиях изобразительным и декоративно-прикладным искусством
749.93kb.
5 стр.
Введение актуальность исследования
276.94kb.
1 стр.
Теоретико-методологические основания современной культурной политики
799.95kb.
5 стр.
Предпосылки образования политических партий в России Теоретико-методологические аспекты проблемы
245.86kb.
1 стр.
Этнопсихологические и социокультурные особенности интеллектуального развития подростков
131.91kb.
1 стр.
Не маловажным является взаимосвязь экспериментальной психологии с другими направлениями в психологии исследования. В первую очередь следует отметить психодиагностику и математические методы психологии
617.66kb.
3 стр.
Методологические проблемы становления понятия
204.02kb.
1 стр.