Главная
страница 1 ... страница 3страница 4страница 5страница 6страница 7

7


Если старухи сопровождали меня в течение всей моей жизни, появляясь там

и здесь в облике людей малоприятных, в облике морализирующих судей, то

старики как-то все вроде прятались. Я их видел, встречал, конечно, но как-то

стороной. Не на главной дороге. Рассеянные в мелких встречах по жизни, в

автобусах и в очередях, старики не запомнились мне, как запомнились властные

старые или пожилые женщины, каждая из которых словно бы пыталась наложить на

меня матерый оттиск, как налагают оттиск опыт и быт. Жизнь шла, колея

менялась, но на смену одной властной старухе тут же и немедля вставала

другая. Они были похожи на окликивающих часовых вдоль долгой дороги; так уж

мне повезло. Стариков не было.

Но зато как бы в виде предварительной компенсации однажды я увидел и

узнал целую группу стариков разом. Похоже было, что они, не попадавшиеся мне

в дальнейшей жизни, собрались равновесия ради, все заодно, чтобы я не

почувствовал изъяна и ощутил цельность людскую, как она есть. Было это в

бане. И старики, конечно же, меньше всего думали обо мне и о моем дальнейшем

равновесии, потому что думали о себе, о мочалках, о шайках -- и о пиве

после. Мне было лет двадцать. Баня же была поселковая, древняя. Шагах в

шести они мылись, не больше,-- и всю группу стариков, не выделяя поначалу

никого, я воспринимал как одно целое. Я видел их одинаково обвисшие

детородные органы, давно отслужившие; они обвисли и оттянулись к земле -- в

самом последнем и конечном нашем направлении, покачиваясь, как покачиваются

кисеты с махоркой, бывшие тогда в поселке все еще в моде. Сочетание

обвислости с улыбающимися лицами стариков, с их выцветшими детскими глазами,

которые уже не только не совестились какой-то там обвислости, но, вероятно,

попросту забыли о ней, было удивительно и отдавало великим, неслыханным

счастьем: дожили наконец и ведь не умерли. "Туда не пойдем--там скамьи

стылые!" -- засмеялся один из них.

Их было семь человек -- как некая гроздь, они рассредоточились по краю

одной и другой скамьи: трое и четверо напротив. Я не понимал, что меня

волнует: старики, возможно, в своей совокупности представляли для меня

варианты моей старости: буду ли я таким стариком? или таким? -- и в конце

концов я остановился на двух, которые были примерно моего роста. Мне

показалось, что рост --это важно для прикидки; нутро мое топорщилось и

сопротивлялось, но хорошо помню, что на всякий случай я смирился: ладно, я

буду вот таким... У нас говорили, что увидеть и поразиться группе стариков

-- это к долголетию. И с самым откровенным эгоизмом по отношению к прочим

людям меня, двадцатилетнего, вдруг обдало и обрадовало, что я буду долго

жить; самосохранение в бане.

Эмоционально в моей памяти означился тогда и выделился лишь один

старик. Благообразные, с детским пухом на голове старички еще только

разделись и входили в банный зал, и вот когда они вяло шлепали ступнями по

полу и посмеивались, один из них вдруг оглянулся на меня, что ли, или же на

горбуна-гардеробщика, и яростно проговорил: "Зар-разы!"-- мрачный и

озлобленный взгляд никак не увязывался с благостью и детскостью всей

остальной группы. И сейчас еще вижу, как он идет, голый, свесивший вдоль

тела руки, как вдруг оглядывается, как вдруг надуваются жилы на его шее и

вырывается это жуткое и неожиданное "Зар-разы!"-- он рявкнул, и один из

пареньков, стоявших вблизи, выронил ком одежды, которую запихивал в

маленький банный ящик.

В бане я к старику пригляделся -- здесь он был таким же, как и все они,

благообразным и безликим; он сидел ближе всех ко мне и степенно мылил

голову, пах, худые руки и совсем уж худые, скелетообразные ноги. Он был

росл, и я счел его за один из возможных вариантов, моей будущей старости. И

именно этот старик связался в моей памяти с другим человеком -- с Савелием

Грушковым, который перед самым отбытием на небо вдруг тоже озлобился и всем

живым прочил ад. И каким же образом, почему в одном из ста случаев, в одном,

может быть, из ста стариков вспыхивает перед концом злое и личностное, в то

время как девяносто девять старцев аккуратно уходят в благость и в детство,

и их уже не раздражают ни болезни, ни умершая плоть, ни суетливые родичи,

достойные ада, ни вдруг пробудившееся желание много и впрок есть, жевать,

набивать утробу, как это бывает у детей. Нет-нет, подумал я тогда же в бане,

в инстинктивном и молодом страхе подбирая себе возможную старость, вид

старости,-- только не быть таким, как он, таким быть, наверное, мучительно;

нет-нет, надо отходить туда, сращиваясь и сливаясь воедино со всеми

стариками, надо с девяносто девятью отходить вместе и спокойно, надо

отходить, как отходят в траву, в небо, в землю, медленно растворяясь и теряя

свое "я" во всех и во всем.


Они стали разбиваться на пары, чтобы тереть друг другу спину,-- и вдруг

отдалились от меня на бесконечное расстояние, хотя были в тех же шести

шагах. В бане становилось гулко. Гул в ушах где-то бегущей воды, а к вискам

прилила кровь, глаза затмило, и я почувствовал свое распарившееся молодое

тело, как чувствуют его перед близостью с женщиной. Тут старики и

отдалились. Мигом и разом они улетели от меня на космическое расстояние, я

был щедр, я был переполнен, я был живой, а они нет. Не шесть шагов в

пространстве была дистанция и даже не шестьдесят лет во времени (мне было

двадцать), расстояние было куда большим, они были от меня за стертыми

миллионами лет, в том времени, когда земля была из голого камня, кремнистая,

без кислорода, без суеты множащихся клеток и уж, конечно, без единого на

ветру листка.

А они уже разделились на пары, и старик старику кашлял: "Что? Потереть

тебе спину, как потерли тебе ноги?" -- и засмеялись оба. У старика, которому

это говорилось, на внутренних сторонах ног, начинаясь от колена и взбираясь

все выше и выше и даже выбрасываясь и выползая на ягодицы, почти правильными

полосами раскинулись чудовищные потертости -- был ли этот симметричный

архипелаг от какой-то болезни, или от расправы, или же просто от седла, с

которого он годами не слезал в молодое время, определить сейчас было уже

невозможно. Цветом и составом потертости напоминали серовато-черную

плотность кирзового сапога. И далеко не сразу на спине, делаясь все краснее,

стали проступать неправильные шрамы-рубцы, разбросанные алыми

зигзагообразными нитками на белоснежном теле. Этот старик был совсем тихий,

из тихих тихий, и даже стариковская странность его тоже была тихой

странностью: старик был шептун.

Он любил сидеть на солнышке, грея старые кости, и как только все

умолкали -- в паузу,-- он начинал шептать, в какой год и с кем занималась

тайно от мужа любовью его младшая, сорокалетняя дочь Клавдия. Сначала он

шептал, вероятно, правду, потом, увлекшись, стал сочинять. Внимание он

любил. Глаза у него были напрочь выцветшие и наивные, был и один зуб,--

кстати, на всю группу стариков приходилось два зуба, все они обожали зевать,

разводя пасть до немыслимых размеров и иногда ее крестя. Старик шептал, что

дочка многих любила, "и Кошелева любила, и еще ентого". Я помню, как дочь

свирепела. Я не видел, но я слышал крики, даже не крики, а писки младенца,

не понимающего, за что бьют и чем, собственно, Клавдия опять

недовольна,--именно

непонимающего, потому что уже вечером он выполз на солнышко при закате,

побитый, с полуоторванным ухом и тут же зашептал:

-- А самое интересное про нее я досказать не успел...
В каком бы виде и обличье ни встречались мне дальше в жизни старики, я

их не пугался, даже не настораживался, и, если старик был начальником и если

начинал, скажем, орать, я только улыбался втихую, думая про себя, что это он

еще не добрел до бани, не разделся, не взял мочалку и не стал тереть спину

напарнику, потому и сердится, бедный, ну да отойдет скоро. Я их знал как бы

наперед, сподобился в юности и помнил это; и удивительно, что старики, как

бы грозны и сановиты они ни были, тоже вроде бы знали, что мы вместе

когда-то мылись. Они тоже помнили. Иногда, впрочем, я натыкался все же на

окрик: старик был узнаваем и угадываем мною не сразу,-- но незнание скоро и

живо рассеивалось он вспоминал меня, а я его; я просто доселял его в ту,

моющуюся группу, но не среди семи стариков, а чуть дальше вдоль по скамье, в

клубах пара он тоже в тот раз терся мочалкой, тоже ловил выроненный обмылок,

и я тогда попросту не разглядел его, потому что он сильнее других жался к

теплу, а пар там был погуще.


Больше всего читались спины; спины стариков -- это жизнеописания, их

можно разглядывать часами, восстанавливая не только жизнь человека, но тип,

вид этой жизни, даже ее ритм. Спина начинала разбег и рост вверх

стремительной худобой, как молодое деревце, вклинивающееся в

воздух,--говорила она о довольно вольготной, вероятно, сытой юности; потом

шло округление, как окольцевание на дереве, на человека в середине жизни

сваливались беды и тяготы, а развал лопаток подчеркивал боль дряхления и

поздний, с пробужденным уже сознанием трагизм. Спина повествовала, как

повествует старая книга. И невыразительность, по сравнению со спиной, детски

опростившегося лица была очевидным и обидным фактом. Другая спина сразу же

была словно задавлена тяжестью; сантиметр за сантиметром, не любимая людьми

и богом, она пробивалась кверху с невероятными усилиями и скрежетом; скисла,

так и не пробившись, и лишь неожиданно легкий разлет плеч над этим

бесформенным обрубком подсказывал, что и эта спина как-никак прожила жизнь

долгую и, может быть, хотя бы потаенно прихватила кое-где свою малую долю

солнца. Если хироманты не интересовались чтением спин, то, вероятно, только

потому, что спина начинает читаться и говорить о жизни слишком поздно: в

этом возрасте уже не гадают о будущем, будущее знает каждый.

Совпав со стариками однажды -- допустим, во вторник, я попал в ритм и

чуть ли не два месяца совпадал с ними, потому что баня в поселке была строго

еженедельно. Какая-то домашняя случайность как свела, так затем и развела

нас, и теперь мы мылись порознь, с разницей в день-два, и иногда, спеша в

магазин, я вдруг натыкался на всю стайку, со свертками идущую к бане.

Последним в группке стариков плелся по улице тот единственный из них мрачный

и злобноватый старик, который в предбаннике оглянулся и крикнул: "Зар-разы!"

-- он всегда плелся последним, бурча что-то самому себе под нос.

-- Кто это? -- спросил я у матери и теток, и они сказали, что старик

был в молодости и в зрелости и даже в первой старости необыкновенно веселым

человеком. Мне это запомнилось: перемена под самый занавес. Одна из теток

прямо сказала: "Таким забулдыгам нельзя доживать до глубокой старости... Он

же, дэмон, всех ест поедом",-- а другая тетка подхватила: "Письма пишет в

газету, гадюка!" -- и они стали вслух гадать, чего бы это человек

переменился, притом без причины, на ровном месте переменился, и ведь веселым

был, бесшабашным каким был, и ведь как любили его все... надо ж так!

Я успел запомнить и то, как они трут спины друг другу. Стоя немного

боком, не как женщина, старик упирался руками в скамью, а голову свешивал,

расслабив шею полностью, как свешивают головы только старики,-- напарник тер

его мягко, даже нежно, ласкающими неторопливыми движениями. Он вовсе не

драил, он словно тоже на спине видел и читал всю долгую жизнь склонившегося

перед ним; а нацеливаясь и выходя мочалкой на ребра, трущий старик скашивал

голову в освещенную сторону, вглядываясь и словно не вполне и не до конца

доверяя рукам, которые грубы и которые могут проскочить по этой

костно-реберной волнистости, как по стиральной доске. Сказывался и опыт.

Напарник тер ровно, не убыстряя и не умедляя темпа, и вдруг останавливался,

завершал банное дело, как завершает его человек, всегда и точно знающий,

когда будет в самый раз. Они знали точно. Никто и ни разу не переспросил:

"Еще?" -- никто из трущих не предложил, как предлагают друг другу мужики:

"Подраить по-второму, а?" -- старики не спрашивали, они знали. Опыт

сказывался и в самом начале: прежде чем тереть спину, напарник некоторое

время вертел в руках чужую мочалку, он как бы изучал ее и примеривался,

словно сверялся со вкусом хозяина, словно и у мочалки была индивидуальность

и параллельная жизнь, отражающие индивидуальность и жизнь хозяина. Повертев

и порассмотрев, он опускал ее на спину -- опускал не жестким и не самым

мягким углом, а тем и только тем, каким надо. Ходовое сравнение стариков с

детьми в бане нарушалось -- на улице, в магазине, в бараке старики и

действительно были равнодушны, заняты собой и жестоки, как дети, но в бане

старики были нежны.
Один из стариков заснул -- он заснул, сидя на банной скамье в позе

кучера, свесив руки меж расставленных колен и уложив подбородок на свою

впалую грудь; за миг до засыпания он выронил шайку, и сейчас она медленно

описывала круг за кругом по банному полу, покрытому текущей водой, -- слой

воды был тонок, расплющенный по полу, растекшийся вширь и распластавшийся

ручей теплой воды, на которую гладко и так приятно было в юности ступать

ступней. Мимо прошел другой старик. Он шел еще к одному старику, к третьему,

собираясь тереть ему спину,-- я думал, что, проходя мимо заснувшего, он

непременно поднимет ему шайку, но он, видимо, поторапливался, потому что

тот, третий старик уже стал на изготовку, выгнул спину и в сладостном

предчувствии мочалки медлительно и зябко поводил лопатками. Поэтому

проходивший, не прерывая осторожного шага, лишь тронул мягко ладонью лысую с

белыми охвостинками голову заснувшего старика и качнул ее направо-налево --

заснувший старик встрепенулся, зевнул во всю пасть и пробормотал:

-- Шаечка укатилась...-- и опять.заснул.

Шайка, уже заканчивая движение, исчерпывая до нуля выданную ей энергию

падения, поворачивалась совсем медленно, останавливалась, а старик спал --

это был тот желчный старик, который днем шастал по бараку, клял, бранил,

писал даже в газету. У памяти своя сила и своя лепка: она уплотняет не

только время, но и образы людские, если они схожи.

Желчный старик, выронивший шайку, навсегда слился для меня с

мрачно-злобным Савелием Грушковым, толкователем "Ада", и подчас я почти с

уверенностью думаю, что мылся в бане именно с Савелием. Не раз и не два

подползала мысль, вкрадчивая: может быть, потому под самый занавес жизни они

переменились, что всю жизнь были веселы, озорны, добры и любимы?.. Может

быть, жила в этом тайная и скрытая и даже неосознаваемая потуга на

бессмертие: конечно, все люди смертны и умирают, но почему бы ему, которого

все так любили, не быть исключением. Почему бы не выжить лучшему? Возможно,

что в старину наши святые, канонизированные или полуканонизированные

церковью или просто возведенные народом при жизни в легенду, все эти

подвижники, страстотерпцы, голодари, отшельники и добрых дел мастера,-- быть

может, ближе к часу, в поздней старости, они тоже начинали вдруг нервничать,

волнуясь и тревожась, а ну как их кости по ту сторону смерти не превратятся

в мощи, а сгниют и истлеют, как гниет и истлевает все. Едва ли это смешно и

эгоистично: тут есть своя боль. Он заснул, его потрепали по голове -- и, не

просыпаясь, он пробормотал, как пробормотал бы о кончившейся жизни:

-- Шаечка укатилась...

Покружив по влажному полу, шайка остановилась,-- а здесь же двигался

меж скамьями здоровенный, с выставленным вперед животом, работяга Куров.

Куров держал в руках свою шайку, она-то и закрыла от его глаз ту, что

кружила по полу,-- Куров с маху и больно стукнулся о нее мословинкой левой

ноги и даже вскрикнул, охнул. "Заснул, что ли, дед?" -- рявкнул он так, что

люди в бане на миг притихли и стал слышен

шум воды.

Старик, не очухавшийся вполне, протер глаза; он зевал и бормотал

испуганной скороговоркой:

-- Кто-ты-кто-ты-кто-ты?..

Куров, уже переборов остроту боли, вновь рявкнул: "Апостол Павел я --

встречать тебя послан, мать твою в берег!" -- и в бане засмеялись,

загоготали, и вот тут, хотя, в сущности, ни намека, ни подсказки, ни тем

более угрозы вовсе не было, старики вдруг один за одним, как засидевшиеся

гости, начали приподниматься со скамей, помогая друг другу в банной немощи;

встали и один за одним потянулись к парилке. Они встали немо. Ни слова. Их

никто не прогонял со скамей, их никто не прогонял из жизни. И

медленно-медленно зашлепали, опасливо ставя ноги на скользкий ручьистый пол.

Так же, один за одним, они входили в парилку -- двери не было, из дверного

проема оттуда валил пар, водяная пыль с жаром, и все это поглощало и съедало

старика за стариком; они шли туда, может быть, три, может быть, пять

медленных минут, но для меня, отстранившегося, они шли сотни, если не тысячи

лет,-- студент и болтун, уже подпорченный игрой обобщений, я видел, что это

уходят люди вообще, вышедшие когда-то из воды, поползшие, затем поднявшиеся

на четвереньки, затем превратившиеся в млекопитающих, затем вставшие на

ноги: люди как бы дошли до своего конца и часа, исчерпали развитие -- и

опять уходили в воду, в пар. Я видел их спины: с каждым шагом опасливо

удаляющейся цепочки стариков их спины (их нынешние лица) уменьшались, как

уменьшаются светлые пятна, и, совсем малые, наконец, скрывались в проеме

парилки. Вода, пар и жаркая тьма дверного проема поглощали их одного за

одним. Осталась видной единственная спина; погружаясь в проем, старик

оглянулся он и тут оглянулся, желчный и озлобившийся старик, он и тут шел

последним в группке,--оглянувшийся, он уже в белесой тьме проема, словно

вспомнив, что их прогнали и вытеснили, крикнул: "Зар-разы!.."


<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Владимир Маканин. Голоса
855.55kb.
7 стр.
Владимир Маканин Антилидер
520.6kb.
3 стр.
«Свойство голоса и его функция»
44.63kb.
1 стр.
Сказка о потерянном времени
218.98kb.
1 стр.
20 февраля 2012 г. Владимир Путин о гарантиях национальной безопасности для России
325.12kb.
1 стр.
Курьезы полетности голоса «Полетность»
28.38kb.
1 стр.
Особенности охраны и развития детского певческого голоса в начальной школе
120.06kb.
1 стр.
Методические рекомендации по организации самостоятельной работы студентов, контрольные задания для текущей и итоговой проверки знаний
3894.68kb.
19 стр.
Правила ду 0225-73527235 Исх. №29 от 30 марта 2012г. В фсфр россии Сообщение о результатах осуществления прав голоса по акциям, составляющим
359.42kb.
1 стр.
Младший сержант Исаков Владимир Тимофеевич геройски погиб при выполнении интернационального долга в Афганистане. Исаков Владимир Тимофеевич
34.41kb.
1 стр.
Петр Баренбойм, Гадис Гаджиев, Владимир Лафитский, Владимир Мау «Конституционная экономика»
6027.25kb.
23 стр.
Об охране детского голоса 4-5 лет при обучении пению
35.69kb.
1 стр.