Главная
страница 1страница 2страница 3страница 4
Б. ПРОНЯЕВ
Лучшее в новейшей литературе

Современные и классические бестселлеры (выборочно из последних до №

100 - го и все от № 100 – го и далее).
Михаил Веллер
Приключения майора Звягина
Серия питерских рассказов, где в центре рассказчик, бывший майор–медик, на гражданке после отставки - врач «Скорой помощи», Леонид Борисович Звягин. «Рубленое лицо, тонкий излом рта, угадывается странная сила, сокрушительная воля за

мерной интонацией голоса»… Он бескорыстно, по интуиции подвижника альтруиста приходит на помощь смертельно больному, хроническому неудачнику, некрасивой девушке, сварливой мизантропической пенсионерке отравляющей жизнь соседям, покушавшемуся на самоубийство юноше, отводит жертвы судеб от пропасти, возвращает к жизни, побеждает удел каждого обреченного.

Отличительности писателя.

Гиперболичность характеров, чувств, страстей, доходящих порой до гротеска с легкой иронией автора.


«Рассчитав время, на следующий вечер он вошел под арку на Петроградской, сверившись с номером дома. Лидия Петровна открыла ему, указала на дверь Сашиной комнаты и собралась скрыться: сидеть с мужем и не показываться, как было условлено.

- Как он ? – шепотом спросил Звягин.

Она горько качнула головой:

- Вчера ночью приехал получше. Утром даже улыбнулся. А нынче к вечеру – опять …

Звягин выждал перед дверью, накручивая и разжигая себя: резкое лицо побледнело, ноздри раздулись, рот сжался в прямую ножевую черту. Властно постучал и, не дожидаясь ответа, шагнул, дверь за собой захлопнув с треском.

- Встать! – сдавленным от ярости голосом приказал он.

Худощавый, неприметной внешности парень лежал на кровати, обернув к нему непонимающее лицо. Лицо было изможденное,

глаза мутные, тревожные, больные. « Вот он какой».

- Встать, дерьмо! – бешено повторил Звягин, грохнув кулаком по шкафу.

Саша апатично подчинился, уставившись на него равнодушно: всем существом он был далек от происходящего.

- Ты знаешь, кто я? – карающее лязгнул Звягин.

- Нет, - флегматично ответил Саша, пребывая в глухом омуте собственных переживаний: его уже не задевали мелочи внешних событий.

- Я – Звягин!! – загремел Звягин. - Здесь камни отзываются на мое имя! – оскалясь, прокричал он. – И я пришел, чтобы вытряхнуть из тебя твою вонючую трусливую душонку! Ты слышишь меня?!

Саша машинально кивнул. Его начало пронимать: глаза обретали осмысленное выражение.

- Чего ты разлегся, подонок! – орал Звягин. – Что ты разнюнился! Что, страшно?! А ты как думал – что это не для тебя?! Это не минует никого! Никого, будь спокоен! Что, себя жалко?! А ты вспомни тех ребят, которые погибли под пулями, в девятнадцать лет! Тех, кого сжигали на кострах! Кто умирал на плахе! Расстрелянных у стен! Задохнувшихся в газовых камерах! Они что, были не такими, как ты? Или не хотели жить?! Или не были моложе тебя?! Что, любил кино про героев, а сам чуть что – наклал в штаны?!

Он набрал в грудь воздуха полнее:

- Доля мужчины – смотреть в лицо смерти!! Нет на свете ничего обычнее смерти! Японские самураи делали себе харакири, если так велела им честь! Викинги, попавшие в плен, если хотели доказать врагам свое мужество и презрение к смерти, просили сделать им «кровавого орла: им живым вырубали мечом ребра и вырывали из груди легкие и сердце. В Азии некогда казни продолжались часами, там делали такое, что тебе и не приснится, и палачей подкупали, чтобы они убили осужденных сразу!

Саша начал глубже дышать, прикованный взглядом к раскаленному оратору, поддаваясь мощному напору звягинского магнетизма.

- Тебя не будут пытать, перебивая ломом кости, выматывая жилы на телефонную катушку, сверля зубные нервы бормашиной насквозь с деснами! Не взрежут брюхо, чтобы вымотать щепкой кишки и развесить их перед тобой на колючей проволоке! Не четвертуют, чтоб ты смотрел, как отпадают и лежат рядом твои отрубленные руки и ноги! Тебя не сунут головой в паровозную топку, в белый огонь! Не спустят в прорубь, чтоб ты задыхался подо льдом, срывая об него ногти и захлебываясь ледяной водой! Чего тебе еще?!

Под тобой не разломится сбитый самолет, и ты не полетишь вниз с километровой высоты! Тебя не поставят на колени перед ямой и не убьют обычной мотыгой – скучно, как при надоевшей работе! Тебе не войдет между ног осколок снаряда, тебе не перережут горло ножом над канавой, как это делалось в Бухаре! Ты не будешь подыхать ночью в луже, гнить от цинги в таежном снегу, бредить в палящей пустыне с разбухшей от жажды глоткой! Не будешь тонуть полярной ночью в мазуте, который растекся поверх воды и сжигает тебе легкие и желудок прежде, чем дикий холод воды прикончит твое сердце! Что тебе еще надо?!

Тебя не шарахнет молния, или кирпич с крыши, или инфаркт во сне, или нож из-под угла, - так что переходить в небытие, не узнав никогда, что ты покинул жизнь.

Нет, - у тебя есть время сделать все последние дела, привести в порядок совесть и мысли, раздать долги и завершить начатое, попрощаться со всеми и облегчить душу. И умрешь ты в тепле и в сухе, в собственном доме, в чистой теплой постели, и добрые папенька с маменькой достанут тебе морфий, и ты спокойно уснешь – уход по классу люкс, мечта миллионов мучеников всех времен! Так что ты воешь, вшивый щенок?!

Звягин рванул с шеи галстук, отскочила и покатилась по полу пуговка.

- Это все равно неизбежно! Так подними голову! Подыхать – так с музыкой! Ты мужчина! Так, чтобы потом вспоминали, как ты ушел! Как умирали римские императоры – стоя! Скулящий щенок вызывает презрение и брезгливую жалость, умирающий герой - преклонение!

Да – герой умирает один раз, а трус – постоянно! И умереть надо так, чтобы внушить окружающим мужество, гордость, достоинство своим поведением! Смерть – дело житейское, и его тоже надо уметь делать!

Смело, храбро, гордо! Как мужчина! Улыбаясь до конца! Живя как человек - до конца! Делая дела, шутя и смеясь, спокойно и твердо, как любое обычное дело!

Мы все уйдем, и останемся только в наших делах и в памяти людей. И поколе живут эти дела и живет память– мы тоже живем, это все, что нам остается и после смерти. Так не дрожащей тварью, которая своим ужасом и страданиями терзает души близких, - а опорой, образцом для подражания, достойнейшим из достойных, сильнейшим из сильных, недосягаемо высоким примером того, как должен жить и уходить из жизни настоящий человек! Тогда это не страшно, тогда превыше всего в человеке гордость своим мужеством, своей силой, и радость от сознания, что даже это он может достойно преодолеть, быть выше других, слабых и недостойных! Удовлетворение тем, что он сумел все испытать и вынести в жизни! Это высшее самоутверждение – оставаться человеком, глядя в глаза смерти! Сказать себе: я могу, я настоящий человек, я мужчина, я герой! Я вам покажу, как уходят настоящие мужчины!

Звягин перевел дух. Катил пот, голос осип от напряжения.

Саша застыл завороженно, порывисто дыша от передавшегося ему волнения, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула. Звягин снова собрал все силы воедино, выжигая последний запас нервной энергии и направляя этот очищающий огонь в заросшую и разъеденную страхом душу стоящего перед ним человека, как выжигают паяльной лампой, клинком огня всю дрянь и краску на металле, обнажая металлический остов.

- Щенок! – проревел он. – Трус! Подонок! Сопляк!

И, шагнув вперед, отвесил Саше две резкие, тяжелые пощечины. Тот ахнул сведенный горлом, голова дернулась влево - вправо, с судорожным всхлипом вздохнул, он смотрел на Звягина в оцепенении, как загипнотизированный.

- Струсил! Заскулил! Обмочился со страху! – рубил в раже Звягин. – Дрянь, ничтожество, слизняк! Как ты мог, как ты мог! Ну не-ет: поднять голову, стиснуть зубы, наслаждаться каждой секундой бытия, наслаждаться самой борьбой со смертью!

Жизнь всегда хороша, сколько бы ни прожил. Жизнь все равно проносится мгновенно. Жизнь – сама себе мера, сколько лет ни живи – мало, мало. Так сейчас или через сорок лет – все едино: умирать никому неохота.

Так иди по своему пути ровной твердой поступью, ничего не боясь, глядя в лицо всему! Сколько отпущено – счастливо, полноценно, на все сто процентов! Чего там можно думать о неизбежном – думать надо о жизни, о том , что можно успеть еще сделать: дышать, видеть, читать, есть, пить, ездить, любить, бороться! И бороться – с собственной слабостью, с любыми трудностями, преодолевать себя – и уважать себя за свою силу, уважать себя за свое мужество, за свою гордость!

Уважать! – прокричал Звягин, потрясая кулаком. И вышел, шарахнув дверью: штукатурка посыпалась. С громом покинул квартиру, прогрохотал каблуками по лестнице. В асфальтовом колодце двора обернулся к окну Сашиной комнаты (знал – тот смотрит), грозя кулаком, вылепил губами ругательство и, развернув грозящий кулак, попрощался старым ротфронтовским жестом».
Россия и рецепты
Публицистика. Размышления о современности – месте России в мире. Аналитика. Учебниковые выводы. Новейший истмат и краткий курс политэкономии. Мрачные прогнозы. Историческая беспросветность обреченной Европы. Экспансия ислама, угроза Китая. Курильские острова вернуть Японии, Восточную Пруссию (Калининградскую область) – Германии.

Аспекты политики. Как править страной тем, кто у руля. Что делать России, россиянам? Как жить, к чему стремиться? Концовки статей подобны свету дня в конце долгого, как зимняя ночь, тоннеля.

«Можно осознать, что счастливых периодов в истории не бывает, и всяк народ озабочен по-своему, и там хорошо, где нас нет.

Можно почитать Блока: «Работай, работай, работай – ты будешь с уродским горбом за долгой и честной работой, за долгим и честным трудом».

Можно процитировать Кестнера: «Оптимизм – наш долг, сказал государственный канцлер».

Можно, наконец, сказать себе, что все то, что мы сейчас переживаем, и есть нормальная жизнь. Вот так она устроена. Не арестовывают невинных по ночам? не сажают на Колыму? не наказывают кнутом? уже хорошо.

А кто вам сказал, что мы рождены для счастья? как птица для полета? Чехов? Вот к нему и претензии. Трезвость – норма жизни.

Можно заниматься спортом, петь гимн и платить налоги.

Можно вспомнить, что «жизнь есть борьба».
То, что переживает Россия сегодня, далеко не самое худшее и трудное из всего, что бывает с людьми. Это утешает и даже вдохновляет.

Нормальный переход от развала старой системы к становлению новой. С нормальными издержками.

Последнее. Что хорошо для улья – хорошо для пчелы. Платон».

Повторяемость аргументов, формул для большей убедительности, чтоб согласились все читающие.

Как разговор по-свойски, в кругу друзей, сокурсников в студенческой аудитории родного Питера.
Юрий Трифонов
Дом на набережной
У двух повестей один и тот же дом на набережной
«Когда-то я жил в этом доме. Нет – тот дом давно умер, исчез, я жил в другом доме, но в этих стенах, громадных, темно-серых, бетонированных, похожих на крепость. Дом возвышался над двухэтажной мелкотой, особнячками, церквушками, колоколенками, старыми фабриками, набережными с гранитным парапетом, и с двух сторон его обтекала река. Он стоял на острове и был похож на корабль, тяжеловесный и несуразный, без матч, без руля и без труб, громоздкий ящик, ковчег, набитый людьми, готовый к отплытию. Куда 7 Никто не знал, никто не догадывался об этом. Людям, которые проходили по улице мимо его стен, мерцавших сотнями маленьких крепостных окон, дом казался несокрушимым и вечным, как скала: его стены за тридцать лет не изменили своего темно-серого цвета.

Но я-то знал, что старый дом умер. Он умер давно, когда я покинул его. Так происходит с домами: мы покидаем их, и они умирают».


Но в первой повести Вадик Глебов жил рядом с этим знаменитым домом. Детством же и юностью был вплетен в судьбы его обитателей, и случались моменты, когда он чувствовал его

своим через Сонечку, бывшую одноклассницу, дочь профессора Ганчука, без пяти минут его невесты, через друзей по школе, Левку Шулепникова, Антона Овчинникова, Химиуса, Ярика, Жорика, по кличке Морж. Уплотняется реальность главного лица повести его родными, отцом, матерью, бабой Нилой,соседями Таранькой и Минькой, отчимом Левки, ответработником, его надменной матерью, домашними и друзьями Ганчуков, институтскими преподавателями и аспирантами послевоенных лет.

Во второй повести «Исчезновение» та же эпоха. Побольше детства, предвоенные ночные аресты в 37-ом, эвакуация в Среднею Азию, возвращение в Москву. Но уже Горика, Игоря Баюкова, его приятелей по родному дому на набережной, многочисленных родных. Обрывается повествование последним первомайским парадом в предвоенной напряженной настороженной столице вблизи дома на набережной.
Сергей Лукьяненко
Осенние визиты
Провал у эспера, дежурившего в отделе общепланетных опасностей режимного предприятия, и проникновение в страну угрозы смерти шестерых. Заказ от тьмы киллеру расправиться с намеченными жертвами.

Жанр романа – фэнтази.

Ход реальности соскальзывает вдруг в ирреальность, нафантазированную сочинителем-автором, в сказку мира призраков, фантомов, двойников, втирающихся в действия правдоподобных персонажей, прототипов узнаваемой всамделишной повседневности.

Читать любопытно, хотя понимаешь – все ложно, такого не бывает и быть не может, но сюжет увлекает, переплетая растянутые выдумки с правдивостью героев, положений, логикой ненадуманных фактов и следствий очень даже возможных.



Владимир Войнович
Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина

Книга 1


Лицо неприкосновенное
Карикатурность изображаемого в стиле сатирического тонкого журнала «Крокодил».

Перед самой войной в отдаленном колхозе из-за неисправности совершает вынужденную посадку военный легкий самолет, на место приземления которого откомандировывается в качестве постового – чтобы не растащило аэроплан местное население – солдат – недотепа – в части он у всех как бельмо а глазу – Иван Чонкин.


«Митинг – это такое мероприятие, когда собирается много народу и одни говорят то, что не думают, а другие думают то, что не говорят.

Вышли на крыльцо председатель с парторгом, и началась обычная процедура. Парторг объявил митинг открытым и предоставил слово председателю. Председатель предложил выбрать почетный президиум и предоставил слово парторгу. Так они несколько раз поменялись местами, и, когда один говорил, другой хлопал в ладоши, призывая к тому же и остальных. Остальные хлопали вежливо, но торопливо, надеясь, что дальше им скажут что-то по существу.

- Товарищи! – начал парторг свою речь и услышал рыдания. Он недовольно глянул вниз, кто, мол, там нарушает, и увидел лица людей.

- Товарищи! – повторил он и почувствовал, что не может сказать дальше ни слова. Только сейчас до него дошло со всей очевидностью, что именно произошло, какое горе свалилось на всех и на него в том числе. И на фоне этого горя все его недавние страхи и хитрости показались ему ничтожными. И ничтожным, пустым и глупым казался ему сейчас текст, написанный у него на бумажке. Что он может сказать этим людям, которые от него сейчас ждут таких слов, которые он даже не знает? Еще минуту назад он сам казался не таким, как другие, представителем некой высшей силы, которая знает и понимает, куда, что и как должно двигаться. Сейчас он не знал ничего.

- Товарищи! – начал еще раз и беспомощно посмотрел на председателя.

Председатель кинулся в контору за водой. Графина в конторе не было, но был бачок с квасом и кружкой на цепочке. Председатель наступил на цепочку ногой и оторвал кружку с половиной цепочки. Когда кружка оказалась перед Килиным, он ухватился за нее двумя руками и, пытаясь прийти в себя, долго пил маленькими глотками.

- Товарищи! – начал он в четвертый раз. – Вероломное нападение фашистской Германии…

Произнеся первую фразу, он почувствовал облегчение. Постепенно он овладевал текстом, и текст овладевал им. Привычные словосочетания притупляли ощущение горя, уводили сознание в сторону, и вскоре язык Килина болтал уже что-то сам по себе, как отдельный и независимый член организма. Отстоим… ответим ударом на удар…встретим героическим трудом…

Плач в толпе прекратился. Произносимые Килиным слова колебали барабанные перепонки, но в души не проникали. Мысли людей возвращались к обычным заботам. Из толпы выделялся только один Гладышев, который стоял у самого крыльца и, широко разведя руки для предстоящих аплодисментов, внимательно следил за развитием мысли оратора. – Правильно! – убежденно восклицал он в нужных местах и кивал головой в широкополой соломенной шляпе.

Чонкин стоял позади всех и, положив подбородок на ствол винтовки, пытался вникнуть в суть речи Килина, который, пересказав выступление Молотова, перешел от общего к частному – к конкретным делам родного колхоза…


Пахомов все еще стоял возле самолета, переминался с ноги на ногу.

- Ну что еще Пахомов? – обратил на него внимание командир полка.

- Да вот, не знаю, как с Чонкиным быть? – неуверенно сказал комбат.

- С каким еще Чонкиным? – недоуменно поднял брови Опаликов.

- С красноармейцем, который у аварийной машины.

- А – а… -Опаликов поставил ноги на педали, проверил легкость хода рулей и элеронов, включил тумблер зажигания. – Его разве до сих пор не сменили?

- Да нет же, - сказал Пахомов. – И машина там.

- Это не машина, - махнул рукой Опаликов, - это гроб. А Чонкин этот что там делает?

- Стоит, - пожал плечами Пахомов. – Говорят, вроде даже женился.

Он улыбнулся, не зная, как выразить свое отношение к поступку бойца.

- Женился? – ахнул Опаликов. Это в мозгу никак не укладывалось. Жениться в такое время! Зачем? Тут с женой, которая есть, не знаешь, что делать. – Ну, раз женился, пусть живет, - решил он. – Не до него. Куллай! – закричал он инженеру. – Передай по полку, чтоб запускали моторы.

Судьба Чонкина была решена».

Москва нуар

Город исковерканных утопий


Рассказы о черной изнанке большого города. В основном о криминале. Авторы - молодые прозаики.
Из первой части « Преступление и наказание»

Постой. Бабушкинская. Андрея Хуснутдинова


О серийном профессиональном убийце–киллере. Финал его кровавых дел в двенадцатиэтажке, где он прячется от преследующих бывших подельников, теперь - беспощадных врагов.
Вторая часть. « Мертвые души».

Декамерон. Серебряный бор. Игоря Зотова.


О пятидесятилетнем москвиче-поваре, вернувшемся как-то в места своего детства и юности и пошедшему по следам криминальной хроники в «МК», наткнувшемуся на бомжиху, в которой узнает свою одноклассницу – любовь. Ее полупьяные доверительные признания о прошлом-настоящем безрадостного дна.
Третья четверть. «Отцы и дети».

Точка невозврата. Останкино. Сергея Самсонова


Перевернутый несколько искривленный вариант Моцарта и Сальери А. Пушкина. Гений и посредственность – первоисточник. Экспансия бездарности и терпение трудоголика – наше время.
В последней части «Война и мир»

Московские реинкарнации. Лубянка. Сергея Кузнецова


Одна за другой следуют души из недавнего прошлого, заключенные как в тюремной камере в сознании героини мистической истории.
«Девочка на скалах Крыма, девушка из сожженной деревни, старушка перед зеркалом. Матрос плывет по Волге, солдат вырывает чеку, старик ждет свою смерть, мужчина находит ее сам. А за ним теснятся новые и новые души…

Все они – это я.

Боже мой, сколько их! Никого от них не осталось – ни сына, ни дочери, ни наследника, ни наследницы – никого не осталось, никого и ничего, даже вспомнить некому, некому даже помянуть, некому замолвить слово перед теми, кто пришел после. Никто их не видит, не слышит.

Только я…

И Маша плачет, плачет по всем, кто сгинул без следа, плачет и повторяет: только я, только я… и значит, я – их наследница? Значит, мне нести все это, хранить их души в исхудавшем теле, вечно вынашивать взамен незачатых детей?

Я одна-одинешенька, говорит себе Маша, родных своих родителей я никогда не знала, маму и папу сама прогнала, братьев и сестер у меня нет, детей никогда не будет – как я одна понесу этот груз? Разве я – медиум? Разве я вызывала мертвых? Нет, они сами пришли ко мне, вошли в меня, как входит насильник в спящую женщину, в женщину, у которой больше нет сил сопротивляться.

Ну что же, если пришли – располагайтесь поудобней, ешьте меня, угощайтесь. Вот моя плоть, вот моя кровь, а хлеба и вина здесь не подают. Будьте гостями, только знайте – это ненадолго. Потому что я не вынесу всего этого больше.

Одна - не вынесу.

И на помощь позвать – не смогу.

Вот приду я к Никите и скажу: я слышу голоса, во мне живут другие, умершие люди. У него сразу станет такой голос, очень терпеливый, сочувственный, позитивный. Я от такого голоса сама начинаю думать, что я сошла с ума и мне место в психушке. Так что лучше и не говорить вовсе.

Только бы он был рядом, только бы не уходил, только бы держал за руку – а я уж помолчу, я уж дальше сама справлюсь.

Я скажу: а ведь правда хорошо было в Крыму девять лет назад? Помнишь, я еще гадала на набережной? Может, тогда все и началось? Может, там-то я и впустила в себя все эти чужие жизни, всех этих погибших, умерших, несчастных, бесплодных? А мы еще веселились вечером, вино пили, ели шашлык. Молодые были, глупые. Сильные были уверенные в себе. Может, осталось еще на донышке той силы, может, на наш век хватит, как ты думаешь, Никит, а?

Не отвечай, не надо, Мы ведь и сами не знаем, сколько можно выдержать, Не отвечай, хорошо? Но ты не уходи, пожалуйста, не уходи.

Я буду только держаться за твою руку – мы все будем только держаться за твою руку – и, может быть, выплывем, может, научимся наконец дышать под водой».



Рей Брэдбери
Смерть – дело одинокое
Процент фантастики почти нулевой. В городке штата Калифорния 27-летний одиночка-писатель обнаруживает себя в водовороте странных событий, творящихся на фоне разрушения пирса, прибрежных аттракционов, кинотеатра, мелких заведений, строений, телефонных будок «Люди вокруг умирают, или исчезают, а никакой связи между ними нет, и я ничего не могу доказать. Когда это случается, я всегда оказываюсь поблизости и чувствую себя виноватым оттого, что не могу понять, узнать, предотвратить все это. Меня мучает страх, что так будет продолжаться дольше, чем я могу выдержать. Теперь стоит мне взглянуть на кого-нибудь, и я сразу думаю: вдруг он или она будут следующими? И я знаю, что если буду ждать, то все погибнут». Опасность нависает над самыми близкими знакомыми героя. Он находит след убийцы и в реальном поединке с глазу на глаз одолевает готовившего злодеяния.

Джером Д. Сэлинджер
Выше стропила, плотники
Повести о старшем брате повествователя, Симоре. Первая – о дне его свадьбы в июле 1942 года в Нью-Йорке, как приглашенные гости, не дождавшись жениха, старшего брата автора – не просто военному добраться с места службы в немирное время в срок – выехали к квартире невесты. Застряли в дороге – путь их лимузину перегородила церемония прохождения духового оркестра из более чем сотни музыкантов. И группа неудачливых гостей оказывается в квартире брата Симора, находившейся рядом с вынужденной остановкой из-за шествия оркестра.
« Выше стропила, плотники!

Входит жених, подобный Арею,

Выше самых высоких мужей» … -

цитата античной поэтессы Сапфо, написанная на зеркале в ванной кусочком обмылка сестрой жениха и относящаяся к виновнику торжества, Симору, вступающему в брачный союз.

Повесть превосходно реалистично с юмором изложена, чего не скажешь о второй повести «Симор. Введение», где рассказчик представляет своего старшего брата весьма деликатно, манерно, с приличествующим родственным уважением. Излишне церемониально, с нескончаемыми разглагольствованиями, околесицей «с треклятым психоанализом, как сам признает, докучной тягомотины», отменного словоблудия.

Аркадий Вайнер, Георгий Вайнер
Эра милосердия
Нельзя сравнивать, что лучше – роман или телефильм.

Достоинства равноценны, но не тождественны.


«Мы вошли в зал, когда люстру на потолке уже погасили и с трибуны негромко, размеренными фразами говорил начальник Управления. Каждую фразу он отделял взмахом руки, коротким и энергичным, словно призывал нас запомнить ее в особенности. От его золотых генеральских погон прыгали светлые зайчики на длинный транспарант, растянутый над всей сценой: «Да здравствует 28-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!» Мне нравилось, что он не доклад нам бубнил, а вроде бы не спеша и обстоятельно разговаривал с нами всеми и старался, чтобы до каждого дошло в отдельности.

- Никогда перед нами, товарищи наркомвнудельцы, не стояло более серьезной и ответственной задачи, - говорил генерал. – Год прошел после решения МГК ВКП(б) и приказа наркома «Об усилении борьбы с уголовной преступностью». Многого мы уже добились, но оперативная обстановка в городе все еще весьма напряженная. И каждый гражданин вправе нас спросить: как же так, дорогие товарищи, мы Гитлеру шею свернули, мировой фашизм уничтожили, вынесли на своих плечах неслыханную войну, а пойти погулять вечером в Останкинский парк рискованно и ночью ходить через Крестовский мост небезопасно?..

Он поднял вверх руки, будто сам и спрашивал нас об этом, и просил объяснить, почему мы дошли до жизни такой.

- …А ведь люди помнят, что перед войной в Москве уже было практически спокойно! Немалыми усилиями, но своего мы тогда добились: большинство опасных жуликов переловили, выявили и позакрывали все малины, пересажали особо злостных, не желающих завязывать с прибыльным ремеслом барыг-перекупщиков. Мы официально и абсолютно справедливо объявили об уничтожении в стране организованной преступности…

Он преподнес нам этот факт коротким взмахом, как на ладони.

- …Но в сорок первом, когда на фронт ушла большая часть сотрудников – можно уверенно сказать: золотой фонд московской милиции, - когда все внимание, все силы, все материальные и людские ресурсы нашей страны были сосредоточены на организации отпора немецко-фашистским оккупантам, здесь и зашевелился уголовный элемент. Еще Владимир Ильич Ленин указывал, что уголовник и спекулянт – первые пособники контрреволюции. Пока наш народ, истекая кровью, защищал великие социалистические завоевания, нашу Отчизну, здесь зашевелились, проросли воровские недобитки, организовались и срослись в шайки и банды, появились малины, расцвели на народной нищете барыги, спекулянты, как пауки, стали пухнуть на общем горе; они радовались, что от голода и бедности любая вещь, любой кусок опять превратились в доходный воровской товар…

Генерал отмахнул рукой так, будто ударом своим сшибал головы всем этим тарантулам, и голос его грозно поднялся:

- …И сейчас, когда самая страшная в человеческой памяти война позади, еще шевелится это болото. Преступники пользуются тем, что для полного и окончательного искоренения их временно не хватает людей, кадров. Многие опытнейшие кадры полегли на фронтах войны, новых специалистов пока недостаточно, и поэтому мы огромные надежды возлагаем на пополнение, поступающее к нам из рядов вчерашних воинов-фронтовиков. Мы надеемся на их бесстрашие, самоотверженность, высокую воинскую дисциплину, фронтовую смекалку и армейскую наблюдательность…

Варя подтолкнула меня в бок:

- Это он о тебе ( Владимире Шарапове) говорит…

- Товарищи фронтовики! Обстановка не позволяет обстоятельно и не спеша преподать вам курс юридических и розыскных наук. Вы должны учиться, сразу же активно включаясь в работу, беря пример с таких наших работников, как майор Любушкин, капитан Жеглов, майор Федосеев, капитан Мамыкин, майор Мурашко, капитан Сапегин. Вам лучше, чем кому-либо, известен армейский принцип: «Делай, как я!» И если вы сможете делать еще лучше, вы обретете благодарность и признание миллионов московских тружеников, которые вправе от вас потребовать полного уничтожения уголовной нечисти в нашем прекрасном социалистическом городе!»

О названии романа.


« - Нам некогда ждать, бандюги нынче честным людям житья не дают, - говорил Жеглов.

- Я не предлагаю ждать, - пожимал круглыми плечами Михал Михалыч. – Я хотел только сказать, что, по моему глубокому убеждению, в нашей стране окончательная победа над преступностью будет одержана не карательными органами, а естественным ходом нашей жизни, ее экономическим развитием. А главное – моралью нашего общества, милосердием и гуманизмом наших людей…

- Милосердие – это поповское слово, - упрямо мотал головой Жеглов…

-Ошибаетесь, дорогой юноша, - говорил Михал Михалыч. – Милосердие не поповский инструмент, а та форма взаимоотношений, к которой мы стремимся…

- Точно! - язвил Жеглов. – «Черная кошка», она помилосердствует… Да и мы, попадись она нам …

- …У одного африканского племени отличная от нашей система летосчисления. По их календарю сейчас на Земле – Эра Милосердия. И кто знает, может быть, именно они правы и сейчас в бедности, крови и насилии занимается у нас радостная заря великой человеческой эпохи – Эры Милосердия, в расцвете которой мы все сможем искренне ощутить себя друзьями, товарищами и братьями…»


Потрясает финал романа. Победа Владимира Шарапова , оперативного работника, - банда бандитов в капкане. И ошеломляющая неожиданность в вестибюле МУРа, куда после удачной операции привозит шофер Копырин старшего лейтенанта, боевого офицера-разведчика в недавнем прошлом.

следующая страница >>
Смотрите также:
Проняев лучшее в новейшей литературе Современные и классические бестселлеры выборочно из последних до №
690.77kb.
4 стр.
Классические и современные социологические теории
154.86kb.
1 стр.
Тайны лотоса Введение в буддийскую медитацию современные и классические интерпретации традиций дзэн и тхеравады
2983.43kb.
22 стр.
Литература 19 Словарные методы сжатия данных 19 Идея словарных методов 19 Классические алгоритмы Зива-Лемпела 20
2114.32kb.
15 стр.
Александр Рудазов Самое лучшее оружие
5295.74kb.
29 стр.
Современные движения политического ислама в Алжире и Тунисе
468.31kb.
2 стр.
События конца ХХ века в памяти россиян
108.29kb.
1 стр.
Рабочая Программа учебной дисциплины (модуля) м 01 Современные проблемы науки и образования
195.61kb.
1 стр.
Семинар «Современные it-решения для страхового сектора»
56.01kb.
1 стр.
Отчет по результатам контрольного мероприятия «Проверка законности и результативности использования бюджетных средств в Карагинском муниципальном районе при приобретении и распоряжении муниципального имущества (выборочно)»
179.36kb.
1 стр.
Фонды тверского центра документации новейшей истории россии как источник материалов по женскому вопросу в советской россии
120.34kb.
1 стр.
По документам Центра документации новейшей истории вко г. Семипалатинска
151.17kb.
1 стр.