Главная
страница 1страница 2 ... страница 12страница 13
МИНИСТЕРСТВО ОБрАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ

ЛУГАНСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. ТАРАСА ШЕВЧЕНКО

КАФЕДРА ФИЛОСОФИИ И СОЦИОЛОГИИ

ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ОБЩЕСТВЕННЫХ ПРОЦЕССОВ И ПРОБЛЕМ ГУМАНИЗМА

СОЗНАНИЕ И СОЦИАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
МОНОГРАФИЯ

НАВУЧНЫЙ РЕДАКТОР

КОНОНОВ И.Ф.

ЛУГАНСК

2004

ББК

УДК

С
СОЗНАНИЕ И СОЦИАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ/МОНОГРАФИЯ. НАУЧНЫЙ РЕДАКТОР КОНОНОВ И.Ф.- Луганскк, 2004. – с.

ISBN

В коллективной монографии развиваются идеи Д. А. Жданова о происхождении, сущности и социальных функциях сознания.

Для научных работников, преподавателей, студентов и всех интересующихся философскими и социологическими аспектами проблемы сознания.

Свідомість та соціальна реальність/Монографія. Науковий редактор Кононов І. Ф. – Луганськ, 2004. – с.

В колективній монографії розвиваються ідеї Д. О. ЖДАНОВА ПРО ПОХОДЖЕННЯ, СУТНІСТЬ ТА СОЦІАЛЬНІ ФУНКЦІЇ СВІДОМОСТІ. Для наукових працівників, викладачів, студентів та всіх, хто цікавиться філософськими та соціологічними аспектами проблеми свідомості.



рекомендовано к печати Ученым советом Луганского национального педагогического университета

им. Тараса шевченко

(Протокол № от 2004 г.)

Рецензенты
крымский С. Б., доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Института философии НАН Украины им. Г. Сковороды.
Закович Н. М., доктор философских наук, профессор кафедры культурологии Киевского национального педагогического университета им. М. П. Драгоманова

ISBN


ПАМЯТИ

ДМИТРИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА ЖДАНОВА

(1929 – 1986)
«…»нАСЛЕДИЕ» НЕ ЕСТЬ ЗАПЕЧАТАННЫЙ ПАКЕТ, КОТОРЫЙ, НЕ ОТКРЫВАЯ, ПЕРЕДАЮТ ИЗ РУК В РУКИ, НО СОКРОВИЩЕ, ОТКУДА МОЖНО ЧЕРПАТЬ ПРИГОРШНЯМИ И КОТОРОЕ ПОНИМАЕТСЯ В САМОМ ЭТОМ ПРОЦЕССЕ»

(рИКЁР п. кОНФЛИКТ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ. – м., 1995. – с.38).


РАЗДЕЛ i. сОЗНАНИЕ: ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СУЩНОСТЬ
ГЛАВА І. МЫШЛЕНИЕ И ПРАКТИКА: ГЕНЕЗИС ФОРМ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ
Тягнибедина О. С.
§ 1. ПРОБЛЕМЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ И первоначального РАЗВИТИЯ ФОРМ АБСТРАКТНОГО МЫШЛЕНИЯ В НАСЛЕДИИ ПРОФЕССОРА Д.А.ЖДАНОВА (по материалам книги «Возникновение абстрактного мышления»)
Можно считать довольно распространенным мнение о том, что абстрактное (понятийное) мышление человека разумного, человека рода Homo sapiens возникло под влиянием практической деятельности из наглядно-образного мышления формировавшихся людей (предков человека). Абстрактное мышление протекает в форме понятий, суждений, умозаключений.

Однако объяснение процесса возникновения абстрактного мышления содержит ряд проблем, решению которых уделено особое внимание в творчестве профессора Дмитрия Александровича Жданова. В наиболее концентрированном виде эти проблемы и их решения представлены в работе «Возникновение абстрактного мышления» (1969 г.).

Во-первых, это проблема понимания механизма перехода от представления, как основной структурной единицы наглядно-образного мышления предков человека, к логическим формам абстрактного мышления человека разумного.

Во-вторых, проблема в том, возникают ли формы абстрактного мышления (понятия, суждения, умозаключения) одновременно или в определенной последовательности.

В-третьих, это особенности генетически ранних форм понятий, суждений и умозаключений.

Рассмотрим, как решалась первая из этих проблем.

Некоторые исследователи полагают, что представление непосредственно перешло в понятие и отрицают, как правило, наличие в этом процессе каких бы то ни было промежуточных звеньев. При этом одни из них (в частности, Н.К.Одуева) считают, что «по мере того, как представления становятся все более обобщенными, они постепенно теряют свою непосредственную чувственную основу и превращаются в понятия. Между представлением и понятием нет промежуточных звеньев». Другие же (в частности, О.А.Ладоренко) полагают, что «переход к понятию есть прерыв постепенности в развитии отражательной деятельности мозга», а поэтому, между представлением и понятием нет какой-то самостоятельной формы познания внешнего мира». (Цит. по 3, 108).

Д.А.Жданов считает, что эти точки зрения, отрицающие переходное состояние отражательных форм, вряд ли могут прояснить генезис понятийного мышления. А само предположение о том, что представление непосредственно перешло только в понятие, оставляет неясным возникновение других форм абстрактного мышления. Для объяснения их возникновения придется считать понятие исторически первичной формой, давшей начало суждениям, а затем умозаключениям. Однако такой способ объяснения возникновения этих форм мышления противоречит их диалектическому соотношению и приведет к явно ошибочным выводам (3, 109).

По мнению Д.А.Жданова, не будет ошибкой утверждение о возможности промежуточных между представлениями и понятиями образов и в зрелом мышлении современного человека, поскольку некоторые исследователи убедительно доказывают их существование. Но еще более необходимо допустить существование переходных форм отражательной деятельности в генетическом плане: диалектика прерывного и непрерывного в развитии отражения закономерно должна была порождать эти формы (3, 109).

Мысль о том, что на определенном этапе возникновения мышления существовали конструкции, давшие начало системе взаимосвязанных форм абстрактного мышления, высказывалась некоторыми философами. К этой мысли пришли, например, венгерский философ Бела Фогараши, а в отечественной литературе – П.В.Копнин, С.Б.Крымский. Однако специфика этих конструкций, по мнению Д.А.Жданова, не нашла должного внимания у данных авторов. В связи с этим важно подчеркнуть, что именно Д.А.Жданову принадлежит ведущая роль в раскрытии сущности переходных форм отражательной деятельности, генетически связывающих наглядно образное и абстрактное мышление.

Переходные формы отражательной деятельности возникают на неандертальской ступени антропогенеза, то есть, ступени непосредственно предшествующей возникновению человека разумного. Для обозначения этих промежуточных конструкций, переходных форм отражательной деятельности вводится термин «протоформа». Впервые этот термин предложен в работе «Проблемы генезиса логических форм» (1963 г.) (2, 162). В работе «Возникновение абстрактного мышления» (1969 г.) этому термину (понятию) уделяется особое внимание: глава V имеет название «Протоформы мышления».

Выбор термина объясняется так:

«Чтобы подчеркнуть специфику этих промежуточных образований и показать, что именно они предшествовали формам отвлеченного мышления, что именно в них созревали зачатки этих форм, представляется возможным назвать их термином «протоформа» (3, 111).

Известно, что при отражении в мышлении современного человека переходных (промежуточных) конструкций вступают в силу диалектические законы мышления (4, 289-290).

В результате этого сущность таких предметов адекватно отражается диалектическими формулами: диалектическими понятиями и суждениями (4, 294-296).

Раскрывая содержание понятия протоформа, Д.А.Жданов продемонстрировал блестящий образец диалектического исследования предмета, то есть исследования с точки зрения его возникновения и развития, его превращения в новое качественное состояние.

Протоформа, в понимании Д.А.Жданова, это конечный результат всего процесса развития наглядно-образного мышления формирующегося человека, вершина его, дальше которой оно уже не могло пойти, не перейдя в качественно иной тип мышления. С другой стороны, протоформа – первая ступень в развитии нового типа мышления, мышления отвлеченного, ибо именно в ней складывались и первоначально развивались зачатки его структур. Главное в ней – процесс отмирания старого и становления нового, интенсивный переход от первого ко второму. Поэтому она уже не то, что было, но еще и не то, что будет (3, 111).

Протоформа уже должна была отличаться от общих представлений как мыслительных единиц наглядно-образного мышления. Она включала в себя элемент определяемого практическими потребностями абстрактно-общего и поэтому должна быть более емкой гносеологически, значительно более лишенной чувственности и наглядности. Этим протоформа приближается к понятию.

Вместе с тем протоформа, включая в себя элемент абстрактно-общего, качественно отличалась и от возникших из нее отвлеченных логических форм, ибо основывалась еще на чувственном, наглядном образе. Более того, наглядный, чувственный образ предмета в начале существования протоформы превалировал над элементами абстракции, подавлял собой элемент абстракции, который, однако, постепенно укреплялся и становился доминирующим в этом сложном, противоречивом единстве наглядного и абстрактного. Мышление на уровне протоформы все еще оперировало целостным образом, а не его расчлененными и отвлеченными друг от друга элементами. Поэтому это мышление надо рассматривать как все еще наглядно-образное, как его краевой случай (3, 112). Следовательно, смешивать протоформу с сочетанием качественно особых форм суждений и понятий нельзя: она в лучшем случае содержит недифференцированный, свернутый эмбрион их гносеологических функций. Поэтому распад протоформы не есть просто ее расчленение на формы отвлеченного мышления, а превращение одного в другое (3, 113).

Чем же подтверждается предположение о существовании на неандертальской стадии антропогенеза особых переходных форм отражательной деятельности – протоформ?

Существование протоформ мышления подтверждается, по мнению Д.А.Жданова, не только данными, свидетельствующими об усилении элемента абстракции в мыслительной деятельности формировавшего человека мустьерской эпохи, но и целым рядом других, пусть косвенных фактов. Обратимся к этим фактам, которые приведены Д.А.Ждановым (3, 113–119).

В современной науке считается несомненным, что членораздельная речь, построенная из слов и предложений и выражающая четко дифференцированные понятия и суждения, могла окончательно сложиться лишь у людей современного типа, то есть у Homo Sapiens. Такой членораздельной речи у неандертальцев не было. Однако, несомненно и то, что они пользовались в своем общении сравнительно сложной системой взаимосвязанных звуковых комплексов. Этими звуковыми комплексами, стоящими у истоков членораздельной речи, неандерталец выражал не только представления и их связи, но и, вероятно, протоформы мышления.

Что представляли собой звуковые комплексы неандертальца, непосредственно предшествующие членораздельной речи с четко дифференцированными словами и предложениями?

По мнению Д.А.Жданова, речь идет не о самом звучании для нашего современного уха речевых комплексов неандертальца, а о логико-грамматическом характере этих звуковых комплексов.

Многие специалисты в области истории языка считают доказанным, что у истоков образования языковых форм находится особая речевая конструкция, условно обозначаемая термином «слово–предложение». Эта языковая форма представляла собой единый звуковой комплекс, совмещающий в себе и функции слова, и функции предложения, но качественно отличающийся в то же время от этих речевых единиц более поздних этапов. По мнению Д.А.Жданова, эти языковые формы («слова-предложения»), лежащие у истоков членораздельной речи с ее дифференцированными словами и предложениями, соответствовали протоформам мышления, лежащим у истоков абстрактного мышления с его дифференцированными понятиями и суждениями (3, 114). О существовании на начальном этапе развития членораздельной речи целостных звуковых комплексов слов–предложений говорят такие известные лингвисты как А.А.Потебня, В.А.Богородицкий, А.П.Поцелуевский, Г.Пауль, Г.Шухардт, Ж.Вандриес и многие другие. (3, 115)

Далее, данные антропологии показывают, что мозг и артикуляционный аппарат неандертальца еще не был готов к зрелой членораздельной речи, но ротовая фонация у него уже достигла такого уровня развития, который был вполне достаточен для продуцирования звуковых комплексов слов–предложений. Зоны мозга неандертальца, имеющие активную моторную функцию речи, значительно разрослись, приближаясь в этом отношении к мозговым зонам ископаемого человека современного типа (3, 115).

По мнению Д.А.Жданова, онтогенез мышления и речи косвенно подтверждают предположения о протоформах мышления. Действительно, все исследователи подчеркивают, что закономерным является такой этап в развитии речевой деятельности ребенка, когда его высказывания ограничиваются всего лишь одним словом или даже фрагментами слова, которое выполняет функцию предложения.

Д.А.Жданов считает, что предположение о протоформах мышления нуждается в дальнейшем обосновании и развитии. Но уже и сейчас оно способствует правильному толкованию генезиса логических форм мышления, не противореча при этом известной науке фактам антропогенеза (3, 119).

Рассмотрим, как решалась проблема порядка возникновения форм абстрактного мышления. Существуют различные точки зрения по вопросу о том, возникают ли эти формы мышления одновременно или в определенной последовательности. Довольно распространенным является мнение, что формы мышления возникли в определенной исторической последовательности, определяемой уровнем развития практики. Причем одни исследователи (например, М.Н.Алексеев) считают исторически первичной формой мышления понятие, другие (в частности, М.Баканидзе) – суждение, аргументируя свой выбор «простотой» избранной формы (3, 138.

По мнению Д.А.Жданова, аргумент о «простоте» не является правильным. Этот аргумент можно было бы принять во внимание, если бы сравнивались функционально однородные явления. Тогда практика действительно могла закрепиться первоначально в одной, а затем, по мере развития, в другой, более сложной, но осуществляющей ту же гносеологическую функцию, форме мышления. Однако сравниваются совершенно разнородные по своим функциям явления. Ведь различие понятий, суждений и умозаключений не в том, что они проще или сложнее отражают объект, а в том, что он отражается ими различными способами и с различными гносеологическими целями. Иными словами, различие форм мышления – это различие способов отражения одних и тех же объектов на одном и том же уровне развития практики.

Д.А.Жданов утверждает, что человек не может мыслить изолированными понятиями, не прибегая к суждениям и умозаключениям, как не может он мыслить только в суждениях, не прибегая к понятиям и умозаключениям, потому что практическая деятельность человека требует от мышления знаний, полученных посредством и понятий, и суждений, и умозаключений. Если бы человек располагал только понятиями (или только суждениями), то его мышление не могло быть успешно использовано в практической деятельности, не было бы орудием преобразования действительности, а значит, не было бы и орудием ее познания (3, 139). Следует особо подчеркнуть, что тезис об одновременности возникновения форм мышления поддерживается современными исследователями. Так, Е.А.Иванов осуществил убедительное, запоминающееся обоснование этого тезиса. По его мнению, вопрос о том, что возникает раньше – понятие или суждение, аналогичен знаменитой проблеме «курицы и яйца». Эта проблема неразрешима, если рассматривать курицу и яйцо в «готовом» виде. Если же подходить к ней с точки зрения теории развития, то обнаруживается, что то и другое возникает одновременно. Иными словами, в процессе эволюции органического мира курица становится курицей, кладущей яйца. Точно так же нельзя однозначно ответить на вопрос; «Что раньше – понятие или суждение?» Ни то ни другое в отдельности. Они складываются вместе, в процессе становления мышления. Образование простейших понятий есть одновременно процесс возникновения суждений и наоборот: «Это дом», «Дом большой», «Дом сделан наоборот: из камня» и т.д. (4, 105).

Понятия и суждения входят в состав умозаключений, а с другой стороны, умозаключения участвуют в образовании понятий и суждений, которые нередко выступают как итог умозаключений (4, 175). Таким образом, одновременно с понятиями и суждениями формируются умозаключения. В конечном счете, такова сама действительность, лежащая в основе понятий, суждений, умозаключений. Нельзя сказать, что в ней возникает раньше: предметы или связи и отношения. Все это появляется одновременно в процессе развития окружающего мира (4, 105).

Д.А.Жданов подчеркивает, что в свое время П.В.Копнин справедливо заметил, что проблема возникновения и взаимоотношения форм мышления не будет решена до тех пор, пока ученые не оставят «… мысль, что имеется какая-либо форма, которая является первичной и самой существенной. Нельзя ставить вопрос, что раньше и что лучше, суждение или понятие» (цит. по 3, 139). По мнению Д.А.Жданова, формы мышления (понятия, суждения, умозаключения) возникают одновременно «из общей для них переходной структуры – протоформы» (3, 139).

Д.А.Жданов уделяет особое внимание процессу становления и эволюции понятий, суждений и умозаключений. Признавая одновременность возникновения понятий, суждений и умозаключений из протоформы, он подчеркивает, что только для удобства анализа можно рассматривать их становление и эволюцию порознь.



Рассмотрим, какими могли быть, по мнению Д.А.Жданова, генетически ранние понятия. Поскольку превращение протоформы в понятия (одновременно в суждения и умозаключения) было обусловлено потребностями развивающейся практики, то она определила и форму исторически первичных понятий. Потребности развивающейся практики верхнего палеолита требовали вовлечения в производство все новых видов растений, животных, камней и т.п., то есть, требовали выделить из многообразия вещей и дифференцированно осознать те из них, которые были наиболее важны для производственной деятельности, а в этих вещах выделить и осознать наиболее существенные свойства и признаки, знание которых непосредственно обеспечивало производство (3, 140). Иными словами, потребности развивающейся практики ориентировали мышление на детальное познание наиболее важных для производственной деятельности отдельных свойств предметов и обусловили форму исторически первых понятий. Жданов Д.А. высказал гипотезу об исторической первичности частных узкоспециализированных понятий, отражающих в предметах отличительные, специфические свойства, наиболее важные для того или иного вида практической деятельности (3, 140). Он утверждает, что мышление выработало колоссальное обилие частных понятий, зафиксировав их в специфически богатом словаре языка. Для подтверждения этой гипотезы используются многочисленные свидетельства зарубежных и отечественных исследователей современных культурно отсталых народов. Такие исследователи, как Карл фон Штейнен, Ф.Боас, Вениаминов, Ливингстон, Ц.Штрейлов, Г.Линг-Рот, Н.Н.Миклухо-Маклай и другие отмечали «почти полное отсутствие в языках этих народов слов для обозначения общих понятий, а с другой стороны, чрезвычайное богатство слов, обозначающих понятия частные» (3, 141). Например, К.Штейнен пишет о языке бакаири (бакаири – одно из индейских племен Центральной Бразилии): «Особенно меня трогала их радость по поводу богатства словарного состава их языка. Они испытывали большое удовлетворение от того, что каждая вещь имеет свое особое название… Было совершенно ясно, что количество понятий зависит, прежде всего, от интереса, предъявляемого к вещам. С одной стороны, по сравнению с нашими языками, наблюдалось обилие слов, служащие названиями животных и растений, а с другой стороны, скудость, которая вначале просто поражала. Действительная бедность словаря бакаири, свойственная языкам всех примитивных народов, состоит в отсутствии общих понятий. Каждый вид попугая имел особое название, но общее понятие «попугай» отсутствовало, совершенно так же, как и общее понятие «пальма». Но они прекрасно знают свойства каждого вида попугаев и пальм; они до такой степени опутаны этими отдельными многочисленными знаниями, что не заботятся уже об общих признаках, которые не представляют для них никакого интереса» (цит. по 3, 141). Эту же особенность Ф.Боас считает типичной для языка эскимосов, Вениаминов – для алеутов, Ливингстон – для языка южно-африканских племен, Штрейлов – для языка австралийских племен, Линг Рот – для языка тасманийцев, Миклухо-Маклай – для языка папуасов (3, 141).

По свидетельству Н.Н.Миклухо-Маклая, в языке папуасов есть весьма большое количество слов, обозначающих очень многие единичные признаки, присущие листу (лист грязный, лист такого-то дерева, лист, пригодный для таких-то практических целей и т.п.), но не было слова, обозначавшего общее понятие «лист» (3, 142).

Сказанное о типичных чертах языка современных культурно отсталых народов отнюдь не означает, по мнению Д.А.Жданова, что эти народы не способны к созданию общих понятий и соответственно слов, их выражающих. Приводятся многочисленные факты, полученные различными исследователями и свидетельствующие о наличии в языке этих народов слов, выражающих общие понятия. Так, в языке австралийских аборигенов есть наряду с названиями конкретных видов растений и животных и родовые понятия, например, слова для обозначения дерева вообще, рыбы вообще и т.п. В эскимосском языке при большой детализации названий моржей есть вместе с тем слово для обозначения понятия «моржа вообще» и даже слово для обозначения «морского зверя вообще». В ненецком языке при наличии около сорока названий различного вида снега есть общее понятие «снег вообще», при наличии более двадцати названий различных видов нарт есть понятие «нарты вообще» (3, 144).

Констатация этих фактов, по мнению Д.А.Жданова, отнюдь не компрометирует гипотезу об исторической первичности частных, узко специализированных понятий. Дело в том, что современные первобытные народы не могут быть отнесены к верхнему палеолиту (верхний палеолит – это эпоха кроманьонца – О.Т.) Эти народы далеко ушли вперед в накоплении опыта и значит, потребности общения у них неизмеримо выросли, что и сказалось на способности вырабатывать все более широкие, родовые понятия. И хотя в их мышлении частные, специализированные понятия доминируют, тенденция перехода к понятиям родовым уже очевидна. Сам факт наличия в языке современных культурно отсталых народов множество частных понятий должен рассматриваться как пережиток того, более древнего этапа в развития мышления, когда формой понятий выступали только понятия частные. И чем дальше идти вниз по ступеням культур, тем явственнее будут преобладать частные понятия с узким значением и тем меньшей будет роль в мыслительной деятельности понятий родовых (3, 144).

А.Д.Жданов высказывает положение о том, что основной специфической особенностью исторически первичных понятий являлась их конкретность: общее свойство всех отражаемых в понятии объектов выражалось первоначально через свойство какого-либо конкретного предмета (3, 145).

В исторически первичных понятиях действия, качество, количество и т.п. еще не мыслились сами по себе, были предметно связаны (3, 145). Так, понятие о действиях, например, у культурно отсталых народов еще не отвлечено от представлений о конкретных видах действий и опирается на них. Эта конкретность первичных понятий о действиях выражается в языке первобытных народов необычайным богатством глагольных форм, что неоднократно отмечалось исследователями. А.Элькин отмечает случаи, когда в языке австралийских аборигенов число форм одного глагола доходило до девятисот. Вениаминов говорит о четырехстах формах глаголов в языке алеутов, каждая из этих форм при этом отвечает отдельному точному нюансу значения (3, 145). О степени конкретизация понятий о действиях дают представление факты, полученные исследователями, и на которые ссылается Д.А.Жданов. У южно-африканских племен, по свидетельству Ливингстона, существует около двадцати конкретных фор глагола «ходить»: ходить, наклоняясь вперед; ходить, наклоняясь назад; ходить с важностью; ходить, размахивая двумя руками и т.п. По свидетельству Г.Линг-Рота, у индейцев Северной Америки имеются особые слова для выражения таких действий как: мыть свое лицо, мыть лицо чужое, мыть белье, мыть посуду и т.д., всего около тридцати слов, но ни одного слова для выражения действия «мыть вообще». Точно так же у них имеются особые слова для выражения: есть хлеб, есть плоды, есть мясо и т.д., ударить ногою, рукою, топором и т.д., но у них нет ни одного слова, чтобы сказать просто: есть, ударить (3, 146).

Такое обилие глагольных форм, выражающих понятие о действиях, говорит, по мнению Д.А.Жданова, о незрелости обобщения, в результате которого общее осознавалось в каждом отдельном, но еще не отделялось окончательно от него (3, 146).

То же самое сказано о первичных понятиях, о свойствах вещей (цвет, форма, температура и т.д.). Первоначально свойства еще не были полностью отвлечены от их материальных носителей и понятия опирались на представления конкретного предмета, обладающего этим свойством. Так, по свидетельству Г.Линг-Рота, тасманийцы не могли еще выражать абстрактных качеств, таких как твердый, влажный, теплый, длинный, короткий, круглый и т.п. Вместо «твердый» они говорили «как камень», вместо «высокий» – «длинноногий», вместо «круглый» – «как луна» и т.п. (3, 146). Особенностью первоначальных числовых понятий также являлась их конкретность, т.е. количество не мыслилось само по себе, а было предметно связано. Эта особенность проявляется в языке так, что названия чисел зачастую связаны с конкретной предметностью исчисляемого. Так, по свидетельству Л.Леви-Брюля, в языках туземцев Фиджи и Соломоновых островов есть даже отдельные названия для одинакового количества различных предметов: «на-куа» означает 10 яиц, «на банара» – 10 корзин с продовольствием, «бола» – 100 челноков, «коро» – 100 кокосовых орехов (3, 146). По мнению Д.А.Жданова, период господства частных понятий с конкретным значением был весьма длительным. В течение всей эпохи верхнего палеолита в мышлении отсутствовали родовые понятия. Более того, даже мезолит и начало неолита не знали еще сложившихся общих отвлеченных понятий. Об этом свидетельствует отсутствие в эти эпохи науки и широких научных обобщений, письменности, какого бы ни было культа абстрактного бога и т.п. И только более поздний неолит характеризуется значительным ростом производительных сил, который привел к неизбежному переходу к классовому обществу, способствовал возникновению и развитию письменности, науки (которая, конечно, не сразу появилась в осознанной форме), широких научных обобщений и может быть расценен поэтому как период становления общих понятий и возникновения научных понятий (3, 148).

Процесс перехода от частных понятий к понятиям общим, родовым включает, по мнению Д.А.Жданова, ряд промежуточных ступеней. Одной из таких ступеней, вероятно, было обобщение, основанное на внешних функциональных признаках предмета. Оно основывалось не на объективно существенных свойствах, а на сходстве функций предмета. Яркий пример такого обобщения находит Д.А.Жданов в этнографической литературе. К Штейнен говорит о бакаири: «С поразительной быстротой они связывали неизвестные им вещи с известными, причем, они в тот же час давали им названия известных без ограничивающих добавлений. Они стригут волосы острыми раковинами или зубами рыбы пирании, и мои ножницы, предмет их безудержного восхищения, инструмент, который так гладко и ровно обрезал волосы, они называли просто «зубы пирании» (цит. по 3, 149).

Д.А.Жданов подчеркивает, что в силу подобного характера обобщения возникающие общие понятия осознавались вначале не как система взаимосвязанных свойств, а как совокупность рядоположенных предметов. Общее здесь еще не всеобщее, основанное на существенных связях, а собирательная общность частного. Слова, обозначающие это общее, становятся своеобразными сокращениями, охватывающими уже не один объект, а все те чувственно воспринимаемые вещи, которые обладают в определенном отношении общими свойствами (3, 150).

Однако, все дальше уходя от первоначального конкретного и наглядного значения, слово все больше способствовало развитию абстрактно-общего.

И каким бы ни были промежуточные ступени, которые возникают в процессе перехода от частных понятий к понятиям общим, родовым, не следует забывать, что общие отвлеченные понятия имеют в своей основе массу дробных, узких понятий, а последние опираются на представления, основывающиеся, в свою очередь, на непосредственном восприятии (3, 151).

В самом деле, древнерусская мера измерения, пядь, например, означала расстояние между концами растянутых большого и указательного пальцев. Абстрактное слово «понятие» произошло от древнерусского «я-ти» – схватить руками, взять. Немецкое Raum, имеющее сейчас крайне абстрактное значение «пространство», первоначально означало «свободное поле, подлежащее возделыванию» (3, 151).

По мнению Д.А.Жданова, такой переход от понятий частных, узкоспециализированных к понятиям все более широким и отвлеченным, представляющий собой подъем знания по ступеням абстракции, является общей исторической закономерностью движения понятий от форм единичности к формам особенности и всеобщности (3, 151).



Рассмотрим особенности ранних форм суждения. По мнению Д.А.Жданова, ранние (архаически) суждения характеризовались «единичностью», что подтверждается историей языка, данными этнографии, детской психологии. Исследования детской психологии показывают, что первоначально словесно выраженная мысль ребенка оперирует только единичными ситуациями, предметами. Исследователь детской психологии Ж.Пиаже пишет: «Например, ребенок 7 лет, у которого спрашивают – живое ли солнце, отвечает: «Да» – «Почему?» – «Потому что оно двигается» (идет вперед). Но никогда не случается ему сказать: «Все вещи, которые двигаются, – живые». Это обращение к общему предложению еще не существует» (цит. по 3, 152).

Данные этнографии свидетельствуют, что эти особенности ранних суждений еще довольно ярко выражены, хотя и существует как пережиток предыдущих ступеней развития, у современных культурно отсталых народов. Суждения у них, как правило, имеют единичный характер и отражают лишь то или иное свойство единичного предмета. По свидетельству А.Элькина, у австралийских аборигенов субъектом суждения всегда выступает единичный объект и акт суждения направлен на установление и уяснение свойств этого объекта. Теми же особенностями, по свидетельству К.Штейнена, обладает и суждение у бакаири. Они не знают еще общих отвлеченных суждений типа «все люди смертны». Каждый отдельный случай смерти в их суждениях выступает как единичное явление в конкретной ситуации (3, 152.

О единичном характере ранних суждений свидетельствуют также данные истории языка, в частности, установленное лингвистами отсутствие множественного числа в исторически ранних языках. Вследствие этого субъектом суждения могла быть только отдельная вещь или свойство (3, 153).

Д.А.Жданов подчеркивает, что раннее суждение еще насквозь проникнуто конкретностью, служит для описания какого-либо конкретного события или вещи с мельчайшими подробностями. По свидетельству Р.Турнвальда, суждение у всех современных первобытных народов переполнено деталями и проникнуто конкретными обозначениями, тесно связано с непосредственными чувственными впечатлениями. Так, вместо того чтобы сказать: «Уже пришло пять человек», говорят: «Человек с большим носом, старик, ребенок, человек с больной кожей и один совсем маленький ждут». (3, 153)

В.А.Жданов обращает внимание на довольно распространенное мнение о том, что основной особенностью генетически ранних суждений являлась их одночленность. И.Гербарт и А.Тренделенбург, например, считали, что эпоха «примитивного» мышления характеризовалась одночленными суждениями, выраженными в безличных предложениях. Подобную позицию отстаивает П.С.Попов, утверждая, что «одной из первоначальных форм мышления были простые назывные суждения». Трехчленность же рассматривается как признак суждений в зрелом мышлении (3, 154).

Д.А.Жданов убедительно доказывает, что трехчленность суждения является неотъемлемым существенным, изначально присущим суждению признаком. Суждение – нечто органически единое, и отдельный компонент его не может стать отдельным суждением, поскольку субъекта нет без предиката, предиката без субъекта, а того или другого нет без связки. Без трехчленности нет суждения, без нее оно не может осуществлять свою гносеологическую функцию, не существует как форма абстрактного мышления. (3, 155) Идею трехчленности суждения выражает П.В.Копнин, утверждая, что «связь между субъектом и предикатом – не внешняя, а внутренняя, органическая». (3, 155). Аналогичную мысль высказывает Е.А.Иванов: «Термины суждения носят соотносительный характер. Один не существует без другого (нет субъекта без предиката, как и наоборот» (4, 110). Е.А.Иванов считает, что односоставные предложения (назывные, безличные, неопределенно-личные и т.п.) также выражают суждения, содержащие субъект и предикат, определенным образом связанные между собой. «Возьмем, например, – пишет он, – назывное предложение: «Весна». Достаточно поставить вопрос: «Что за время года?» Ответ: «Весна» (или «Это (S) весна (P)). Здесь налицо суждение» (4, 112).

Нам представляется, что такая трактовка смысла односоставных предложений (а ведь именно с односоставными предложениями связывалась идея одночленности ранних суждений), позволяет решить проблему структуры ранних суждений в пользу их трехчленности, и признать трехчленность структуры суждений признаком, изначально присущим суждению.

По мнению Д.А.Жданова, одной из возможных особенностей генетически ранних суждений является их построение по типу «нанизывания», или «рядоположенности», или «соположения понятий», в совокупности отражающих ту или иную ситуацию. Подтверждают эту идею данные детской психологии. Н.Х.Швачкин отмечает, что «при переходе к предложению ребенок сначала располагает в одном словосочетании два названия. «Лагутька биби», – заявляет Коля Л. «Слон тпруа», – говорит Сережа М. Такое грамматически несвязное сочетание двух имен является признаком того, что мышление ребенка…, расщепляя образ предметов на отдельные части, пытается рядополагать» (цит. по 3, 155).

Данные истории языка свидетельствуют о том, что ранние суждения имели характер простого соположения слов, а характерным способом выражения грамматических связей между членами предложения был способ примыкания. Части предложения своеобразно «нанизывались» друг на друга, выражая соположение понятий (3, 156).

Рядоположенность понятий, как характерная черта ранних суждений, обусловила тот факт, что в их структурах субъект и предикат были однородными, поскольку признаки предмета не были полностью отвлечены от их материального носителя, поэтому акт суждения о признаках предмета требовал соположения, рядоположенности двух или нескольких понятий. Предложения типа «зелень – трава», «свет – вода» показывают, как путем соположения понятий выражаются суждения о качестве (3, 156).

Д.А.Жданов отмечает еще такую особенность ранних суждений: ранние суждения по своему содержанию и целевой направленности должны были бы быть прежде всего суждениями – сообщениями и, одновременно, побуждениями. Они должны были не только содержать определенную сумму знаний, но и побуждать к действию, основанном на этом знании. Только с развитием практики, накоплением знаний и совершенствованием грамматического строя речи суждение-сообщение могло приобрести самостоятельное значение и по форме начало резко отличаться от побуждения (3, 157).

По мнению Д.А.Жданова, эпоха верхнего палеолита, мезолита и начала неолита характеризовалась господством в мышлении простых единичных суждений, выражающих и закрепляющих знания об отдельных предметах. Несмотря на простоту и примитивность, генетически ранние формы суждения вначале вполне соответствовали уровню развития практики и абстрактного мышления, а также способствовали дальнейшему развитию практики и абстрактного мышления. (3, 157) Однако постепенное расширение процесса производства, усложнение общественной жизни ставили перед мышлением все более сложные задачи, решение которых требовало перехода к более отвлеченным формам частных и общих суждений, перехода от суждения простого к суждению сложному. Трудно установить точное время начала становления таких форм суждений, но принципиальное завершение этого процесса можно установить более или менее точно. Оно относится, по мнению Д.А.Жданова, ко времени расцвета неолитической культуры, т.е. к началу энеолита. Именно к началу энеолита в языке созревают необходимые факторы для выражения сложных видов суждений, таких как разделительные, соединительные, условные и т.п. Однако считать эту эпоху временем окончательного завершения становления разнообразных видов сложного суждения все же нельзя. Их становление – процесс весьма длительный, охвативший многие тысячелетия. (3, 160).



Рассмотрим особенности и эволюцию ранних форм умозаключения. По мнению Д.А.Жданова, умозаключения, так же как и понятия и суждения, прошли ряд ступеней развития, двигаясь от более простых и гносеологически малоемких к более сложным и емким, от заключений менее глубоких к более глубоким, от видов их, отражающих внешнюю сторону явлений, к видам, отражающим их глубокую сущность, необходимость. Основной особенностью генетически ранних умозаключений был вывод от единичного к единичному. (3, 160)

Этот тезис подтверждается многочисленными фактами, полученными различными исследователями в области психологии, этнографии и лингвистики. Так, исследователь детской психологии Ж.Пиаже отмечает, что ребенку дошкольного возраста еще чужд силлогизм и его вывод идет не от общего к единичному и не от единичного к общему, а от единичного к единичному. На эту особенность детского вывода указывали и другие исследователи (М.И.Шардаков, А.В.Запорожец). Когда, например, ребенка спрашивают, будет ли плавать в воде спичка, то он в своем ответе (выводе) исходит из конкретного, единичного случая, который и переносит на предлагаемую ситуацию. «Я видел, – говорит ребенок, – Ваня бросил щепочку, а она не потонула» (цит. по 3, 160).

Данные этнографии и лингвистики свидетельствуют, что современные культурно отсталые народы, конечно, зачастую пользуются и дедукцией и индукцией, но у многих из них еще сохранились пережитки того этапа в развитии мышления, когда вывод осуществлялся от единичного к единичному, т.е. в форме, напоминающей аналогию. Это особенно ярко проявилось тогда, когда современные первобытные народы столкнулись с массой новых вещей и явлений европейской культуры. Так, эскимосы, по свидетельству Ф.Боаса, впервые столкнувшись со стеклом и сухарями, считали первое льдом, а последние – копченым мясом; бакаири, по свидетельству К.Штейнена, отождествляли зеркало с водой; австралийцы, как сообщает Э.Тэйлор, на основании сходства черепков разбитых бутылок с их каменными изделиями пришли к выводу о возможности использовать осколки стекла в качестве наконечников копий; папуасы, по свидетельству Н.Н.Миклухо-Маклая пришли к такому же выводу в отношении гвоздей (3, 162).

Д.А.Жданов отмечает, что факты как будто бы приводят к выводу о том, что генетически первичной формой умозаключения была традукция. Однако гносеологическое назначение ранней формы умозаключения было иным, чем то, которое осуществляет в зрелом мышлении традукция или, точнее, такой вид ее, как переход знания от единичного к единичному (3, 163).

По мнению Д.А.Жданова, ранний вывод на основания сходства отличался от современной аналогии не только степенью вероятности вывода, не только отработанностью самого процесса, но и, что более важно, тем, что оно способен был вести мысль к элементарно-общему. Суть не меняет то, что это «общее» вначале было еще не системой взаимосвязанных существенных свойств, а только фиксацией обладающих сходными признаками, функциями и т.п. рядоположенных предметов, было только собирательно общим. Роль вывода по сходству в возникновении такого общего несомненна (3, 164.

Д.А.Жданов высказывает предположение о том, что генетически ранняя форма умозаключения трансформировалась, с одной стороны, в собственно аналогию, а с другой – в промежуточную конструкцию, включающую в себя уже возникшие, но еще не дифференцированные друг от друга сущностные свойства индукции и дедукции. Умозаключения по аналогии получили с этого момента возможность эволюционировать, а от современных видов они отличались только степенью зрелости. Индукция и дедукция еще длительное время развивались в рамках специфических, недифференцированных индуктивно-дедуктивных конструкций, взаимодействующих с аналогией. (3, 164)

По мнению Д.А.Жданова, гипотезу недифференцированного индуктивно-дедуктивного единства, генетически предшествовавшего современным видам индукции и дедукции, подтверждают факты и филогенеза и онтогенеза мышления.

В частности, древние индийские мыслители школы ньяя, серьезно занимавшиеся вопросами логики, зафиксировали и описали необычную для современного мышления структуру пятичленного умозаключения, вывод в котором является как индуктивным, так и дедуктивным. Индукция выполняет в нем роль поставщика общей посылки и служит основанием для дедуктивного выведения нового знания. Этот вид умозаключений, несомненно, несет в себе отпечаток более ранней индуктивно-дедуктивной конструкции. В литературе этот вид умозаключений известен под названием «силлогизма Гаутами» и имеет следующую структуру:

1. Рам смертен.

2. Потому что он человек.

3. Все люди смертны, например X, Y, Ζ.

4. Рам также человек.

5. Следовательно, он смертен.

Третий член умозаключения («Все люди смертны, например, X, Y, Ζ»), приводящий к основанию вывода, представляет собой, в сущности, индукцию через простое перечисление. Полученное таким образом собирательно-общее суждение служит основанием для дедукции (3, 165).

Можно привести еще пример пятичленного умозаключения («индийского силлогизма»), имеющего такую же структуру (5, 175):


  1. На холме есть огонь.

  2. Потому что на холме есть дым.

  3. Где дым, там есть огонь, как, например, на кухне; но в пруду, например, нет огня.

  4. На этом холме есть дым.

  5. Следовательно, на этом холме есть огонь.

Д.А.Жданов подчеркивает, что индийские логики школы ньяя отразили в мышлении генетически более раннюю, чем описанную Аристотелем, ступень эволюции структур умозаключения. Однако и Аристотель, будучи создателем теории трехчленного дедуктивного силлогизма, также отмечал наличие индуктивно-дедуктивных выводов, считая их доказательством посредством примеров. Это умозаключение, по Аристотелю, имеет такой вид (1, 243):

  1. Война фиванцев с фокейцами есть зло.

  2. Война фиванцев с фокейцами есть война между соседями.

  3. Всякая война между соседями есть зло.

  4. Война афинян с фиванцами есть война между соседями.

  5. Война афинян с фиванцами есть зло.

Общее суждение («Всякая война между соседями есть зло»), становящееся основой для дедуктивного вывода, здесь получено путем неполной индукции. Однако умозаключение в целом – это не последовательное соединение индукции и дедукции, а единая индуктивно-дедуктивная конструкция. Данная конструкция занимает в логическом учении Аристотеля очень незначительное место, в то время как у древних мыслителей школы ньяя она была чуть ли не основной (3, 167).

Д.А.Жданов считает, что сложившаяся раньше аристотелевской логика древних школ индийской философии зафиксировала (не осознавая этого) последний этап эволюции форм умозаключения от индуктивно-дедуктивной конструкции к дедукции и индукции как самостоятельным явлениям.

Предположение об индуктивно-дедуктивной конструкции как предшественнице и индукции и дедукции в обычном для зрелого мышления виде подтверждается также фактами онтогенеза. Так, А.В.Запорожец экспериментально доказал, что до того, как ребенок полностью овладевает индукцией и дедукцией, его умозаключение основывается на том, что индуктивное обобщение своего опыта со ссылкой на отдельные частные случаи ребенок тут же использует для вывода о новом для него предмете (3, 168).

А.Д.Жданов считает, что распад недифференцированной индуктивно-дедуктивной конструкции на качественно особые формы умозаключений (индукцию и дедукцию) происходит где-то в середине неолита в связи со становлением отвлеченно-общего. Однако первое время это недифференцированное единство существует наряду с возникшими формами. Этим распадом не завершается первоначальная эволюция структур умозаключений. Неполная индукция через простое перечисление, обобщения которой относятся к тем явлениям, связям и свойствам вещей, которые лежат на поверхности действительности, постепенно становится научной индукцией, основанной на знании необходимых признаков и причинных связей, явлений (3, 169).

Дедукция также эволюционировала. Форма силлогизма, многократно повторяясь при вариации ее содержательной стороны, не только приобретала аксиоматический характер, но и развивалась, совершенствовалась, приобретала новые модусы и фигуры. Вначале силлогизм существовал только в форме утвердительных модусов первой фигуры, отрицательные и частные модусы, вторая, третья, а тем более четвертая фигуры возникли позже (3, 169).

Попутно с развитием фигур и модусов силлогизма шел другой процесс – процесс интеграции его структуры на основе аксиоматизации общих посылок. В результате этого процесса появились формы энтимем, соритов, эпихейрем. С момента становления дедукции как таковой она стала формой опосредованного получения знаний из знаний уже имеющихся, не обращаясь в каждом отдельном случае к непосредственному опыту.

Д.А.Жданов указывает временные рамки процесса первоначальной эволюции абстрактного мышления. Начался это процесс в 50–40 тысячелетиях до н.э., а завершился в эпоху появления первых великих цивилизаций древнего мира, т.е. в 5–4 тысячелетии до н.э. Об этом свидетельствует возникновение именно в этот период времени собственно научного знания, означавшего оперирование научными понятиями, общими суждениями, а также наличие индуктивного и дедуктивного движения мысли (3, 173).

Потребности развивающейся науки, опирающейся на абстрактное мышление, как на свое основное орудие, привели к возникновению логической проблематики, т.е. к необходимости изучения самого мышления. Первые указания на то, что человек начал осознавать то, что он мыслит, умозаключает относится к III тысячелетию до н.э. Однако мышление и его формы становятся объектом специального исследования только в середине I тысячелетия до н.э. И это понятно, так как необходимо было прежде накопить такие знания о мышлении, которые были бы достаточными для того, чтобы в явлениях мышления различать содержание и форму, вычленять формы и, освободив их от конкретного содержания, в котором они только и существуют в познающем мышлении, исследовать их как самостоятельные сущности.

Исследование логической проблематики началось более или менее одновременно (7–4 вв. до н.э.) в таких центрах культуры и цивилизации древнего мира как Индия, Китай. Греция. Это означало, что научное познание требовало осознания средств и методов, ведущих мышление к истине, требовало создания логического «органона».

Потребности развивающейся науки в сознательном владении средствами достижения истины в процессе мышления были удовлетворены созданием гениально разработанной системы логики Аристотеля. Его логика была результатом научного исследования уже сложившихся основных форм абстрактного мышления и выработанных к тому времени практикой научного мышления логических приемов. Она как бы подвела итог длительному этапу развития абстрактного мышления и его логических форм.


Выводы:

Проблемы происхождения и первоначального развития форм абстрактного мышления получили в творчестве Д.А.Жданова убедительное, обоснованное решение.

Процесс возникновения абстрактного мышления человека разумного из наглядно-образного мышления формировавшегося человека выглядит в общих чертах так. Прогресс мыслительной деятельности привел к возникновению качественно особых, переходных форм отражательной деятельности, в определенном отношении уже переставших быть представлениями, но еще и не ставших логическими формами мышления. Эти переходные формы отражательной деятельности предшествовали формам отвлеченного мышления, именно в них складывались и первоначально развивались недифференцированные зачатки форм абстрактного мышления.

Переходные формы отражательной деятельности названы термином «протоформа», поскольку этот термин, по мнению Д.О.Жданова, более точно передает сущность этих логических конструкций.

Формы абстрактного мышления – понятия, суждения, умозаключения – возникают из протоформы одновременно.

Генетически ранние понятия, суждения и умозаключения имеют ряд особенностей, которые обстоятельно исследованы Д.А.Ждановым. Процесс первоначальной эволюции форм абстрактного мышления, начавшийся в 50–40 тысячелетиях до н.э., завершился примерно в 5–4 тысячелетии до н.э., то есть в эпоху появления первых великих цивилизаций древнего мира.


ЛИТЕРАТУРА

  1. Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т. 2. – М., 1978.

  2. Жданов Д.А. Проблемы генезиса логических форм // Вопросы философии. – 1963. – № 10.

  3. Жданов Д.А. Возникновение абстрактного мышления. – Харьков, 1969.

  4. Иванов Е.А. Логика. – М., 1996.

  5. Кондаков Н.И. Логический словарь. – М., 1971.


Лобас В. Ф.


следующая страница >>
Смотрите также:
Монография навучный редактор кононов и. Ф. Луганск 2004 ббк удк с
3456.42kb.
13 стр.
Е. Цветкова Выпускающий редактор А. Борин Научный редактор И. Винокурова Литературный редактор И. Трофимова Художник обложки Р. Яцко Верстка Е. Кузьменок ббк 88. 2
4377.85kb.
31 стр.
Научный редактор Редактор Художественный редактор Корректоры Верстка С. Жильцов Т. Середова С. Божук Т. Середова С. Будилов В. Макосий, И. Першакова Е. Егерева ббк 65. 8-59
8901.83kb.
31 стр.
Методические указания к самостоятельной работе Красноярск сфу 2012 удк ббк г
252.9kb.
1 стр.
В. Земских I Редактор Н. Дмитревская Художественный редактор в земских Верстка В. Зассеева Корректоры М. Одинакова Я. Тюрина ббк 65. 290-21
3121.72kb.
16 стр.
Учебное пособие Ось-89 2 удк ббк 159. 9 88. 8 В229
3008.37kb.
14 стр.
Учебное пособие для вузов саранск издательство моровского университета 2009 удк ббк кормишкина Л. А
2105.22kb.
9 стр.
Сборник научных работ Научный редактор д м. н. Р. М. Абдрахманов 26 марта 2009 г., г. Казань удк
2368.05kb.
13 стр.
Методические указания к самостоятельной работе Красноярск сфу 2011 удк ббк ф
281.02kb.
1 стр.
Серия «Мастера психологии» Главный редактор Заведующий редакцией Ведущий редактор Литературный редактор Художественный редактор Обложка Корректоры Оригинал-макет
6456.54kb.
29 стр.
Монография Москва- 2011 (075. 8) Ббк 97Я73
2733.34kb.
12 стр.
Учебно-методическое пособие Уфа 2011 удк ббк п
3442.82kb.
19 стр.