Главная
страница 1страница 2 ... страница 14страница 15
Когда риск - это жизнь!

Издательство "Физкультура и спорт", Москва, 1986



Авторы: Карло Маури

Содержание
1. Мое самое большое приключение;

2. Зачем я пишу эту книгу;

3. Сделать выбор — значит рискнуть;

4. Мое детство;

5. Первое восхождение;

6. Мои молитвы;

7. "Вот настоящие мужчины!";

8. Низенький человек из "Кафе друзей";

9. Легенда о "великих";

10. Из дневника экспедиции на Гашербрум-IV;

11. На Пуар в одиночку... с Вальтером Бонатти;

12. Андреа Оджони;

13. На "ты" с белыми медведями;

14. Австралия и Новая Гвинея;

15. Антарктида;

16. Амазония. Автострада через доисторические времена;

17. На борту "Ра-1";

18. На борту "Ра-11";

19. Из дневника экспедиции по маршруту Марко Поло;

20. Турция;

21. Болотные люди;

22. Пустыня;

23. Степь;

24. Киргизы;

25. Послесловие;

26. Экспедиция на "Тигрисе";

27. Ю. А. Сенкевич. Высшая категория трудности;
28. Хроника основных путешествий Карло Маури

Путешествуя и совершая открытия, мы провозглашаем себя создателями окружающего мира. Вот почему меня так увлекла перспектива плавания без всякого мотора, на одних лишь парусах. Я пойду в море, как тысячелетиями ходили люди, жившие на Земле ради труда, а не завоеваний. http://www.skitalets.ru/books/risk_mauri/mini/1.jpghttp://www.skitalets.ru/books/risk_mauri/mini/2.jpg



Слово о друге

Немногие в наш век прожили более насыщенную приключениями жизнь, чем Карло Маури, и повидали больше, чем он, — от уровня моря до высочайших горных вершин мира. Он стал другом людей от самой дальней окраины запада до самой дальней окраины востока.



Немногие оставили после себя большую пустоту в кругу друзей, чем Карло Маури, когда он скоропостижно и безвременно ушел от нас в 1982 году.

Если бы на международной арене было больше таких людей, как Карло Маури, с подобным дружественным отношением к народам всех стран, любого цвета кожи и различных политических взглядов, мир, в котором мы живем сегодня, был бы совершеннее.

Тур Хейердал, 1 августа 1985 года



Джинетте,
Луке,
Анне,
Франческе,
Паоло,
Марии,
которые разделили со мной риск моих приключений.


Мое самое большое приключение

Ночь. Просыпаюсь в полной темноте с ощущением тоски и одиночества. Сознаю, что попал в беду, но не пойму, в какую. Где я? Наверное, в палатке на гималайском высокогорье с его разреженным воздухом и во сне сбился с учащенного ритма дыхания, едва не погибнув от удушья... Но нет. Это не Гималаи. Тогда, может, я в Антарктиде, где, не желая превратиться в ледяную статую, веду долгую борьбу с убийственным холодом — борьбу, настолько изнурившую меня, что я задремал и жестокий мороз сковал мне руки и ноги? Нет, это не Белый континент. Значит, я в штормящем океане цепляюсь за сломанный руль шлюпки не в силах больше противостоять злой судьбе? Нет.

Так где же я? Стараюсь не поддаться панике, хотя уже окончательно проснулся и отчетливо понимаю, что случилась беда. Осторожно передвигаю руку в надежде ощупью распознать то, чего не могу увидеть глазами. Осязаю тепло и пот. С тревогой пытаюсь нащупать одеяло, полагая, что сбросил его с себя во сне. Что же это такое? Неужели в сумрачной, враждебной мшистой сельве Амазонии я неожиданно прикоснулся к обнаженному телу индейца, подкравшегося ко мне, чтобы рассмотреть странную кожу белого человека, врага индейцев... или друга?

Должен же я в конце концов определить, где нахожусь, и сориентироваться в пространстве, иначе мной овладеет паника, как на вертикальной каменной стене в горах, когда вдруг исчезают точки опоры, а ты от страха теряешь самообладание, забываешь о координации движений и, зависнув на некоторое время в оцепенении над бездной, камнем срываешься вниз...

Стоп. Попробуй рассуждать здраво. И дыши, дыши. От страха перехватывает дыхание. Стараюсь отдышаться, будто вынырнул из воды. Понемногу дыхание восстанавливается, а вместе с ним приходит ясность мысли.

Я лежу распластанный на койке, мучительно жжет грудь. Ищу выключатель — свет поможет мне разобраться в происходящем. Так и есть: я на койке в больнице моего родного города Лекко, потому что сердце мое разорвано инфарктом. Наконец сознание проясняется, вновь вспыхивает огонек разума — неизменный проводник во всех внутренних перипетиях моей жизни. Он горел всегда, независимо от обстоятельств, полыхал на различной почве, зачастую неблагоприятной — враждебной и даже губительной. Теперь все изменилось, и мне самому придется решать, как быть и что делать в новой для меня, совершенно иной жизни.

Врачи считают, что мне уже не вернуться к прежнему, нормальному существованию; нельзя курить, нельзя есть сообразно желаниям. Чрезмерную жару экватора и чрезмерный холод полюсов придется забыть, поскольку и то и другое грозит смертельной опасностью. В ветреную погоду из дома не выходить (а я так люблю шагать навстречу крепкому ветру), и вообще надо изменить темп ходьбы. "Стало быть, я конченый человек?" — спрашиваю у врачей. "Отнюдь, — говорят, — просто вы человек, перенесший инфаркт".

Всякий раз, когда разные врачи повторяют мне свои предостережения, на которые, кстати, я нередко напрашиваюсь сам, дабы установить, сколь велика разница между ними, у меня возникает чувство протеста против этих чужих людей, пусть даже специалистов, стремящихся ограничить мою природную самостоятельность.

В 1965 году я вышел из больницы, пролежав там четыре года (несчастный случай в горах). За это время мне четырежды оперировали правую ногу, удалили селезенку, дважды безрезультатно пытались извлечь камень из почки. Врачи заявили тогда, что без селезенки, с засевшим в почке крупным камнем, с укороченной ногой, с оставшейся без сустава лодыжкой и остеомиелитом в большой берцовой кости я больше не буду таким, каким, по их мнению, должен быть альпинист, исследователь континентов, и все такое прочее. Но еще задолго до того, именно в горах, я понял, что не суставы носят меня, а страсть к жизни. И снова стал ходить в горы.

Четыре долгих года я прожил под знаком своей неполноценности, ничтожности. Подобное ощущение порой возникает у человека, родившегося или ставшего калекой. Доведенный до такого состояния, я вполне мог бы сломаться и превратиться в покорившегося судьбе профессионального инвалида, пользующегося сочувствием окружающих и услугами социального обеспечения, принеся ему в жертву собственную перечеркнутую жизнь. Чтобы вновь обрести способность уверенно передвигаться на своих ногах, вырваться наконец из плена больничной жизни, я стал прибегать к любой, пусть даже иллюзорной, возможности для достижения свободы. Обращался даже к целителям, которые, прикасаясь к моему телу, якобы сообщали мне "флюид жизненной энергии".

Я встал на учет в УНИТАЛСИ (Итальянская национальная организация по перевозке больных в Лурд) и вместе с тысячами болящих и скорбящих отправился в далекий путь к пещере чудотворной Мадонны. Сколько я увидел человеческих бед и страданий, сколько смирения и покорности... В Лурде я совершил омовение в святом источнике и вышел из него, как и все другие паломники, в том же физическом и моральном состоянии, что и до купания.

А теперь сломалось мое сердце. Месяц назад со мной случился инфаркт. Когда бы не это ужасное "физическое падение", я бы сейчас путешествовал где-нибудь, поднимался на какую-нибудь вершину в Гималаях. Впрочем, инфаркт — событие, вполне достойное быть уподобленным восхождению на Эверест. Но если вернувшийся с Эвереста становится великим человеком, то победивший инфаркт остается всего лишь человеком. Мне выпала в жизни счастливая возможность испытать и то и другое и понять, что выход из состояния неполноценности, словно из болезни, нищеты или невежества, заключается в стремлении стать просто человеком, таким, как все, и требует героизма, решимости и веры, какие были присущи великим конкистадорам.

Зачем я пишу эту книгу

Причина простая: многие просили меня об этом, полагая, что я способен научить других, тем более молодежь, стать такими же, как я. Хотя мне самому ужасно хочется быть таким, как все. Случается сказать кому-нибудь, кто в этот момент выглядит в моих глазах довольным и радостным: "Счастливчик!" — и человек верит. Ведь мы почему-то считаем, что о наших проблемах и надеждах окружающие либо ничего не знают, либо знают все.

Взяться за эту книгу меня побудили также многочисленные письма, в основном от подростков, которые хотят поделиться со мной своими проблемами, просят совета. Приведу несколько отрывков из писем, которые я получил от ребят различного возраста.

"Дорогой Карло Маури!

Мне 19 лет, и всё, чем я занимаюсь, меня совершенно не интересует. В этом мире, где я не способен ничего понять, мне остается лишь верить в самого себя и в природу. Разве может природа обмануть тебя? Всего несколько раз в жизни, в те редкие дни, когда мне доводилось бывать среди природы, я чувствовал себя счастливым и великим в душе.

Понятно, что моя просьба совершенно невыполнима. Но я готов отдать все мои сбережения и даже бросить школу, лишь бы принять участие в одном из твоих путешествий.

Вместе с тем я прекрасно понимаю, каков будет твой ответ. Ты скажешь: "Ни на кого не полагайся. Стремясь к чему-то, достигай цели собственными силами". Но, поверь, это нелегко! Вот я и пишу тебе в надежде получить совет, как выйти из охватившего меня оцепенения. С чего начать? Гоняться ли за денежным призраком и продаваться ради него? Или же, не поддаваясь унынию, медленно загнивать сначала за школьной партой, а потом на работе? Ты, конечно, понимаешь, что мое письмо продиктовано отчаянием. Но жизнь, посвященная путешествиям и приключениям, остается моей последней надеждой.

С уважением А."

Другое письмо:

"Дорогой Маури! Пишет вам школьник, чрезвычайно увлеченный вашими экспедициями. Хочется стать похожим на вас. Напишите, пожалуйста, каким школьным предметам следует отдавать предпочтение по окончании средней школы.

Преданный вам Ф. М.

P. S. Для меня вы — самый выдающийся мастер в своем деле".

А вот еще два письма:

"Уважаемый господин Маури! Я знаю, что вы — человек верующий, то есть верите в бога. Эта вера, как я полагаю, дает вам силы для преодоления суровых испытаний, к которым вы давно привыкли. Во мне вера едва теплится, и, честно говоря, порой кажется, будто я и не верую вовсе. Вы объездили весь мир, жили среди людей самых различных рас и убеждений, подолгу бывали в пустынях, где тишина природы, наверное, подавляет так же, как гомон толпы на рынке или гул завода (мне, к сожалению, приходится там работать). В каком случае вы ощущали наибольшее приближение к богу, чем укреплялась ваша вера? Я пытаюсь во всем разобраться и, может быть, поверить без оглядки. Но почти всегда отказываюсь от борьбы, поскольку возникает слишком много вопросов.

Всего вам наилучшего. А. Б"

"Дорогой Маури! Пишет тебе 15-летний учащийся. Хочу прожить жизнь сообразно своим идеалам и не подчиняться влиянию чужих людей. Люблю природу, особенно горы. Выбираю их потому, что не хотел бы прожить всю жизнь где-то на полпути от мечты к реальности. Я обращаюсь к тебе, будучи уверенным, что и ты в свое время сталкивался с такими же, как у меня, проблемами. Ради осуществления моей мечты я готов пожертвовать чем угодно, ибо знаю, что горы воздадут мне мгновениями радости и наивысшего счастья. Хотелось бы знать, что ты в моем возрасте думал о жизни альпиниста, стремился ли стать Карло Маури или же относился к альпинизму лишь как к воскресному увлечению. Став альпинистом, ты по-прежнему должен был зарабатывать себе на жизнь. Как тебе удается совмещать основную работу и альпинизм?

Пожалуйста, не оставляй мое письмо без ответа, чтобы я знал, как поступать в жизни.

Огромный тебе привет. К."

Сделать выбор — значит рискнуть

Я пишу отдельные главы моей истории так, словно речь идет не обо мне, а о другом человеке, точнее, о других людях, о многих из тех, в кого я превращался в каждом своем поступке, событии, деле или путешествии... Альпинист в Альпах, шерпа в Гималаях, эскимос в Гренландии, потомок инка в Андах, масаи на Килиманджаро, первобытный человек среди индейцев Амазонии или аборигенов австралийской пустыни... Иногда, стремясь приспособиться к окружению, я забывал собственную культуру и выживал лишь благодаря инстинкту. Я воображал себя пингвином в Антарктиде и даже дельфином, когда шел под парусом в штормящих водах близ мыса Горн.

Проводя дни и ночи напролет на вздыбленных ледяных каскадах Гашербрума- IV и Эвереста, я чувствовал, что сердце мое вот-вот выскочит из груди от непрерывного грохота, производимого смещением льдов. И успокаивал себя: "Если сейчас произойдет обвал, то и я рухну в бездну вместе с этой вечно движущейся ледяной рекой, чтобы вслед за тем душою восстать из мертвых и вечно пребывать в этом мире, не ведая ни смерти, ни конца. Я стану подобен бесстрашно движущемуся льду".

Я не устанавливаю границ моему существованию, я продолжаю жить. Борюсь, преодолеваю то, что казалось непреодолимым. Так я обнаруживаю в себе силу, которая, в свою очередь, порождает веру. А для меня вера означает верность, честность, ответственность и непоколебимую приверженность идеалу. Этой загадочной силой и верой обладают некоторые народы в пустынях или в лесах, рыбаки в море, крестьяне на своей земле, вообще все люди в пору детства. Впоследствии она, к сожалению, утрачивается или атрофируется, как и прочие пять чувств.

Мое детство

У меня мускулистые ноги, потому что я родился и вырос на горном склоне с террасо-образными уступами, где местные жители выращивали овощи и виноград. Склон был обращен на юг (вот почему там вольготно жилось и людям и растениям) и поднимался от впадины озера Лекко, постепенно переходя в пористые известняковые скалы, которые так хорошо удерживают солнце. Там всегда обитали ящерицы, змеи, а также птицы, питавшиеся озерными лягушками и рыбой.

Деревня моя под названием Ранчо разместилась, словно в пригоршне, среди гор. Прямо над ней возвышается Сан-Мартин — наша родная гора, на которую мы лазали за каштанами и грибами. Время от времени с Сан-Мартина срываются увесистые обломки скал и каменной лавиной обрушиваются на крыши Ранчо. Когда такое случается, сегодняшние просвещенные обитатели деревни обвиняют во всем местную управу или даже правительство в Риме. А прежде люди не жаловались на власти, знать ничего не знающие о "правах" каменных лавин, а шагали пешком по пыльным и грязным узким дорогам, на крутых подъемах укладывали камень за камнем булыжник и делали ступени, чтобы при дождях не было оползней. Теперь все дороги покрыты асфальтом, и земля больше не дышит. По прежним узким дорогам едва проходила телега, и мы, местная ребятня, превосходно различали каждого погонщика по крику и виртуозному щелканью кнута, заставлявшему утомленных лошадей не останавливаться на крутых подъемах, иначе им будет не под силу стронуть с места тяжелый груз. Лишь вблизи трактиров лошадь знала, что можно остановиться и позволить своему хозяину пропустить стаканчик-другой.

В те времена из деревни почти никто не уезжал, разве что в армию или в свадебное путешествие.

Жители деревни изъяснялись на местном диалекте. Почти все мужчины, за исключением разве "господ" и "набожных", употребляли в разговоре страшные ругательства. Нам тоже случалось подражать им в этом. Стремясь походить на настоящих мужчин, мы не только произносили нехорошие слова, но и покуривали где-нибудь в укромном месте, например в зарослях кустарника. Мы, выросшие на улицах, отдавали предпочтение простым людям с их грубыми лицами и крепкими мускулами перед этими самыми "господами" и "набожными", посещавшими свой отдельный клуб и столь "благовоспитанными", что обращались к нам не иначе как с окриком. Если же хотелось перенять какое-нибудь новое словцо от "настоящих мужчин", мы отправлялись пить газировку в трактир. После окончания войны и падения фашизма все, кто не принадлежал ни к "господам", ни к "набожным": каменщики, жестянщики, погонщики, своими руками построили клуб "Свободная мысль".

Большинство жителей деревни составляли бедные или очень бедные люди. Наверное, самыми первыми обитателями Ранчо, когда еще не существовало дорог, были бедняки, поскольку бедняки по необходимости всегда приспосабливаются лучше всех к любым превратностям судьбы. Позднее в наиболее красивых местах их руками "господа" воздвигли церковь — неизменный атрибут всякого городка, несколько прекрасных вилл, хозяевами которых были промышленники Лекко, а также дельцы, ведавшие строительством новых хороших дорог.

Помнится, первая асфальтированная дорога вела к одной из этих вилл, скрытых от взоров простых людей высокими стенами, через которые мы все-таки ухитрялись перелезать. На этих стенах и совершались мои начальные альпинистские тренировки в условиях, когда меня каждую секунду подстерегала опасность оказаться растерзанным злыми собаками или задеть за проволоку, соединенную с настоящей пушкой: своим выстрелом она поднимала тревогу.

Однажды, уж не помню где, мы раздобыли автомобильный шлем и, прихватив с собой самодельную тележку на колесиках из подшипников, по очереди поднимались к самому началу асфальтированной дороги "господ" и съезжали оттуда вниз, до стены с изображением Мадонны. Врезавшись на полном ходу в стену, мы проверяли, надежно ли шлем защищает голову при ударе. И голова действительно оставалась цела.

Мы не были детьми электронного века. Все свои затеи мы придумывали сами, своей фантазией, стремлением что-то понять, испытать новые ощущения, познать самих себя. Всякая наша игра, будь то шары или солдатики, становилась для нас экзаменом, в котором проверялись сообразительность, сила, обнаруживалась трусость или смелость, честность или подлость. Мы больше прислушивались к мнению товарищей, чем к увещеваниям родителей или школы. Меня это тяготило, создавалось впечатление, будто во мне живут два совершенно различных и противоречивых человека.

Мой отец, мелкий торговец вином, вечно ломал голову над тем, как прокормить семью, где шестеро детей. Улыбался он раз в году, на рождество, был очень суров, не позволял мне держать руки в карманах (подобно всяким бездельникам!) и каждый раз, когда заставал меня за игрой, повторял, что жизнь — дело серьезное, а не игра. Зато моя мать была очень доброй и ласковой женщиной. Больше всего она мечтала видеть меня веселым и здоровым.

Нашу семью бедняки считали богатой, а местные богачи — бедной. Такая двойственность социальной классификации делала двусмысленным мое поведение, прививала мне комплекс африканского хамелеона, который при малейшей опасности маскируется, изменяя свою окраску.

Я предпочел бы уподобиться круглому сироте, чтобы никто не приставал ко мне с пылкими чувствами. Я предпочел бы, чтобы обо мне никто не беспокоился, и я мог бы гонять на велосипеде без рук и даже зажмурив глаза, определяя таким способом, насколько далеко можно заехать, не наткнувшись на препятствие. Честно говоря, я притворялся, что закрываю глаза, а сам потихоньку подглядывал, куда мчусь. И не от страха, что ударюсь, а от боязни причинить боль другим, особенно взрослым. Взрослые считали меня нерадивым в школе, сорвиголовой дома, грешником в церкви на исповеди — словом, делали все, чтобы я чувствовал себя человеком с нечистой совестью. Я же был несчастным и строптивым одновременно, словно жеребенок, который скачет сломя голову и не знает сам, куда его в конце концов занесет. "Кем ты станешь, когда вырастешь? — допытывались мои "дрессировщики". — Будешь так носиться, получится из тебя ломовая лошадь!"

Мне и в голову не приходило, что я стану когда-нибудь настоящим мужчиной: взрослые представлялись мне скучными, неприступными, словно монументы, умеющими только запрещать и ругаться. Мне же не сиделось на месте. Я готов был превратиться в Прекрасного Принца и безгрешным поцелуем пробуждать всех красавиц на свете, чтобы те не сидели в своих женских школах отдельно от мальчиков. Подобно Красной Шапочке, я мысленно углублялся в темный лес, где меня терзали на куски злые волки.

"Кем я стану?" — спрашивал я у звезд. По вечерам на бескрайнем небе я находил самую яркую звезду Вселенной и просил ее помочь мне быть мудрее, чтобы школа и родители наконец поняли меня, чтобы я стал таким человеком, лучше которого и желать невозможно. Звезда слушала меня и разговаривала со мной на тайном языке единения душ, отчего глаза мои наполнялись слезами.

Я подрастал, и вместе со мной тянулись к небу ростки того, что мы называем личностью. Я напоминал дерево в густом экваториальном лесу, стремящееся, чтобы выжить, вытянуться выше своих собратьев к солнцу. В противном случае меня ожидала участь кустарника, сосущего соки другого растения. "Остерегайся стать паразитом!" — вопили, сбивая меня с толку, школьные и воспитательные уложения.

Получалось, что вырасти большим я мог бы, лишь растолкав моих товарищей, сверстников. Нас подталкивала к соперничеству целая система поощрений и наказаний, она настраивала всех друг против друга, словно в нечестном спортивном состязании, где не думают о здоровом теле и здоровом духе, а исповедуют философию индивидуализма, бьющегося за интересы отдельной личности, за ее превосходство над массой остальных людей.. В этом состязании за место под солнцем я все более превращался в одинокого эгоиста, отдалялся от всех и представлял себе дальнейшее существование в полном одиночестве, в отрыве от друзей. Я мчался куда-то вперед, боясь отстать, не справиться, не суметь, остаться без денег. Но при этом вовсе не гнался за деньгами. Мне было приятно воображать себя бродячим скрипачом, выступающим перед восторженной публикой, или героем, подобно Гарибальди, про которого рассказывали в школе; я мечтал спасать утопающих или даже помогать угнетенным народам; мне хотелось стать святым и быть увековеченным за свою доброту, за веру в Господа.

Тогда я еще не знал, даже отдаленно не представлял себе, что мои мечты сделаться кем-то приведут к невозможности быть таким, как все.

И вот я — фигура, меня даже просят написать книгу. Что ж, мне хотелось бы на последующих страницах поведать об отдельных эпизодах своей жизни и показать, что освобождение от общепринятых, считающихся нормальными схем общества, в котором я вырос и живу, постоянно влечет за собой огромный риск, необходимость бороться в одиночку. Обстоятельства, сделавшие меня фигурой, принято считать необычайными зачастую лишь потому, что такова логика большинства людей. Чувствуя невозможность быть причастными к чему-либо, они создают миф о сверхчеловеке. Дело же здесь не в каком-то неравенстве, а в кажущейся недостижимости вполне обычного дела.

Первое восхождение


следующая страница >>
Смотрите также:
Физкультура и спорт в Конёвской сош «Спорт-это сила, спорт-это класс, спорт-это лучшее в школе у нас!» 2010-2011 уч год
115.4kb.
1 стр.
Физическая культура и спорт» Москва «Физкультура и спорт» 2001 ббк 75. 717. 5 П37
5419.3kb.
23 стр.
Физическая культура и спорт» Москва «Физкультура и спорт» 2001 ббк 75. 717. 5 П37
5418.58kb.
23 стр.
Литература Аветисов Э. С. «Близорукость»
54.97kb.
1 стр.
«физкультура и спорт»
7519.28kb.
32 стр.
Галина Барчукова "Физкультура и спорт"
1820.52kb.
11 стр.
По родным просторам
1764.74kb.
13 стр.
Книги и статьи вехов николай. Носилов у самоедов Новой Земли
56.28kb.
1 стр.
Прерванный полёт: поэт и бард Владимир Высоцкий
28.44kb.
1 стр.
М. С. Фарафонов москва «физкультура и спорт» 1980 ббк 75. 717. 5 Ф24
768.89kb.
5 стр.
Учебное пособие для коллективов физической культуры 2-е исправленное издание государственное издательство «физкультура и спорт»
1269.59kb.
9 стр.
Физкультура и спорт
2868.77kb.
15 стр.