Главная
страница 1

ГЮЛЯШ-ХАНЫМ

(Старокрымская легенда)
Туды-Мангу-хан был похож на быка с выворочен­ным брюхом; к тому же был он хром и кривил на один глаз.

И все дети вышли в отца; одна Гюляш-Ханым росла красавицей. Но Туды-Мангу-хан говорил, что она одна похожа на него.

Самые умные люди часто заблуждаются.

В Солгатском дворце хана жило триста жен, но мать Гюляш-Ханым занимала целую половину, пото­му что Туды-Мангу-хан любил и боялся ее.

Когда она была зла — запиралась у себя, тогда боялся ее хан и ждал, когда позовет.

Знал, каков бывает нрав у женщины, когда вой­дешь к ней не вовремя.

А в народе говорили, будто ханша запирается неспроста. Обернувшись птицей, улетает из Солгатского дворца в Арпатский лес, где кочует цыганский табор Ибрагима.

Попытался было сказать об этом хану главный евнух, но побелело от гнева ханское око, и длинный чубук раскололся о макушку старика.

Помнил хорошо хан, что вместе с Гюляш-Ханым пришла к нему удача — так наворожила ее мать. И любил хан цыганку-жену, потому что первым кра­савцем называла его, когда хотела угодить.

Улыбался тогда Туды-Мангу-хан, и лицо его каза­лось чебуреком, который сочнел в курдючном сале.

И всегда, когда хан шел на Ор, он брал с собой Гюляш-Ханым на счастье, чтобы досталось побольше дичи и была она поценнее.

Один раз добыл столько, что понадобилось сто арб.

Была удача большая, потому что Гюляш-Ханым не оставляла хана, даже когда он скакал на коне.

Но арбы шли медленно, а хану хотелось поскорее домой. Позвал он Черкес-бея и поручил ему казну и Гюляш-Ханым; а сам ускакал с отрядом в Солгат.

Весел был хан, довольны были жены. Скоро привезут дары.

Только не всегда случается так, как думаешь.

Красив был Черкес-бей, строен, как тополь, смел, как барс, в глазах купалась сама сладость. А для Гюляш-Ханым настало время слышать, как бьется сердце, когда близко красавец.

Взглянула Гюляш-Ханым на Черкес-бея и решила остаться с ним — обратилась в червонец. Покатился червонец к ногам бея, поднял он его, но не положил к себе — был честен Черкес-бей,— а запер червонец в ханскую казну.

Честным поступком не всем угодишь.

А ночью напал на Черкес-бея балаклавский князь, отнял арбы, захватил казну.

Еле успел спастись Черкес-бей с немногими всад­никами.

И повезли Гюляш-Ханым с червонцами в Балак­лаву.

В верхней башне замка жил греческий князь. К нему и принесли казну.

Открыл князь казну и начал хохотать. Вместо червонцев — в казне звенел рой золотых пчел.

— Нашел, что возить в казне глупый Туды-Мангу-хан!

Вылетел рой, поднялся к верхнему окну; но одна пчела закружилась около князя и ужалила его прямо в губы.

Поцелуй красавицы не всегда проходит даром.

Отмахнулся князь и задел крыло пчелы. Упала пчела на пол, а кругом ее посыпались червонцами все остальные.

Поднял от удивления высокую бровь балаклавс­кий князь и ахнул: вместо пчелы у ног его сидела, улыбаясь, ханская дочь; загляделась на него.

Был красив Черкес-бей, а этот еще лучше. Свети­лось на лице его благородство, и в глазах горела страсть.

• Околдовало его волшебство женской красоты, и оттолкнул юноша ногой груду золота.

Когда молод человек, глаза лучше смотрят, чем думает голова.

Схватил ханшу на руки и унес к себе.

Три дня напрасно стучали к нему старейшины, напрасно предупреждали, что выступило из Солгата ханское войско.

Напиток любви самый пьяный из всех; дуреет от него человек.

А на четвертый день улетела Гюляш-Ханым из башни. Обернувшись птицей и улетела к своим, узнала, что приближается к Балаклаве Черкес-бей.

Скакал на белом коне Черкес-бей впереди своих всадников и, услышав в стороне женский стон, сдер­жал коня.

В кустах лежала Гюляш-Ханым, плакала и жало­валась, что обидел ее балаклавский князь, надругался над ней и бросил на дороге.

— Никто не возьмет теперь замуж.

— Я возьму, — воскликнул Черкес-бей, — а за твою печаль заплатит головой балаклавский князь.



И думала Гюляш-Ханым по дороге в Солгат — кто лучше, один или другой и хорошо бы взять в мужья обоих, и князя и бея, и еще цыгана Ибрагима, о котором хорошо рассказывает мать.

Когда имеешь много, хочется еще больше.

А балаклавский князь искал повсюду Гюляш-Ханым и, когда не нашел у себя, пошел, одевшись цыганкой, искать в ханской земле.

Через горы и долины дошел он до Солгата.

На много верст тянулся город, но не было никого на улицах. Весь народ пошел на площадь к ханскому дворцу, потому что Туды-Мангу-хан выдавал млад­шую дочь замуж и угощал всех, кто приходил.

Радовался народ. Сто чалгиджи и сто одно думбало услаждали слух, по горам горели костры, ханские слуги выкатывали на площадь бочки с бузой и бекмесом, целое стадо баранов жарилось на вертеле.

Славил солгатский народ Туды-Мангу-хана и его зятя Черкес-бея.

Завтра утром повезут Гюляш-Ханым мимо мечети султана Бейбарса, будет большой праздник.

Думала об этом Гюляш-Ханым, и что-то взгрустнулось ей. Подошла к решетчатому окошку в глухой переулок и вспомнила балаклавского князя.

— Хоть бы пришел!

И услышала с улицы, снизу, старушечий голос:

— Хочешь погадаю; вели впустить. Велела Гюляш-Ханым впустить ворожею и запер­лась с ней вдвоем.

— Гадай мне счастье.

Посмотрела Гюляш-Ханым на цыганку. Горели глаза безумным огнем, шептали уста дикие слова. От­шатнулась ханша. Упали женские одежды, и бросил­ся к ней балаклавский князь.

Бывает луна белая, бывает желтая.

Посмотрели люди на небо, увидели сразу три луны: одну белую и две в крови. Подумали — убили двух, третий остался.

Вскрикнула Гюляш-Ханым. Вбежал Черкес-бей. В долгом поцелуе слились уста. Мелькнуло лезвие ята­гана, и покатились две головы любивших.

Оттолкнул Черкес-бей тело Гюляш-Ханым и женился в ту же ночь на старшей дочери хана.

Потому что не должен мужчина жалеть бабу.

Теперь от Солгатского дворца остались одни развалины. Совсем забылось имя Гюляш-Ханым. Но в осеннюю пору, когда у местных татар играют свадьбы, в лунную ночь видят, как на том месте, где был дворец хана, встречаются две тени. И спрашива­ет одна:

— Зачем ты погубил меня? И отвечает другая:

— Я любил тебя.


_____________________________________________________________________________

ГИБЕЛЬ ГИРЕЯ

(Старокрымская легенда)
Золото и женщина — две гибели, которые ждут человека, когда в дело вмешивается Шайтан.

Если высохла душа, дряблым стало тело — тогда золото.

Если кипит еще кровь, и не погас огонь во взоре — тогда женщина.

Шайтан знает, как кому угодить, чтобы потом лучше посмеяться.

Казалось, не было на земле хана умнее солгатского; казалось, могущественный Арслан-Гирей имел все, чтобы быть довольным. Сто три жены и двести наложниц, дворец из мрамора и порфира, сады и кофейни, бесчисленные табуны лошадей и отары овец. Что еще было желать?

Казалось так.

Но по ночам приходил к Гирею кто-то и тревожил его мысль.

— Все есть, только мало золота. — Откуда взять много золота? — спрашивал сам себя Гирей. И не спал до утра.

И вот раз, когда пришли к нему беки, велел им созвать мудрецов со всего ханства.

Не знали беки — для чего, и каждый привел своего приятеля, хоть бы он и не был мудрец.

— Средство хочу, — объявил хан, — чтобы камень золотом становился.

Подумали беки и мудрецы: «Помешался хан; если бы можно было так сделать, давно бы люди сделали».

Однако сказали: «Воля падишаха священна. Дай срок».

Через неделю попросили: «Если можешь, подож­ди».

А через две недели, когда открыли рот, чтобы просить нового срока, хан их прогнал.

Умный был хан.

— Пойду сам поискать в народе мудреца, — решил он.

Беки отговаривали: «Не следует хану ходить в народ. Мало ли что может случиться. Может услы­хать хан такое, чего не должно слышать благородное ухо».

— Все же пойду.

Оделся дервишем и пошел.

Правду сказали беки. Много обидного услышал Гирей и о себе и о беках, пока бродил по солгатским базарам и кофейням. Говорили и о последней его затее:

— Помешался хан, из камня золото захотел сде­лать.

А иные добавляли:

— Позвал бы нашего Кямил-джинджи, может быть, что и вышло.

— А где живет Кямил-джинджи?

И хан пошел к колдуну; рассказал ему, чего хочет.

Долго молчал джинджи.

— Ну, что же?

— Трудно будет... Если все сделаешь, как скажу, может, что и выйдет.

— Сделаю.

И хан поклялся великою клятвою:

— Да ослабеют все три печени, если не сделаю так. И повторил:

— Уч талак бош олсун.

Тогда сели в арбу и поехали. Восемь дней ехали. На девятый подъехали к Керченской горе.

— Теперь пойдем.

Шли в гору, пока не стала расти тень. А когда остановились, джинджи начал читать заклинание.

На девятом слове открылся камень и покатился в глубину, а за ним две змеи, шипя, ушли в подземный ход. Светилась чешуя змей лунным светом, и увидел хан по стенам подземелья нагих людей, пляшущих козлиный танец.

— Теперь уже близко. Повторяй за мной: Хел-хала-хал.

И как только хан повторил эти слова, упали впе­реди железные ворота, и хан вошел в другой мир.

Раздвинулись стены подземелья, бриллиантами заискрились серебряные потолки.

Стоял хан на груде червонцев, и целые тучи их неслись мимо него.

Поднялся из земли золотой камень; кругом зажг­лись рубиновые огни, и среди них хан увидел девуш­ку, которая лежала на листе лотоса.

Завыла черная собака; вздрогнул джинджи.

— Не смотри на нее.

Но хан смотрел, зачарованный. Потускнели для него бриллианты; грубой медью казалось золото, ничтожными все сокровища мира.

Не слышал Гирей ее голоса, но все в душе у него. пело, пело песнь нежную, как аромат цветущего винограда.

— Скорей возьми у ног ее ветку, — бросился к нему джинджи, — и все богатства мира в твоих руках. Поднялась с ложа царевна.

— Арслан-Гирей не омрачит своей памяти, похи­тив у девушки ее чары. Он был храбр, чтобы прийти, и, придя, он полюбил меня. И останется со мной.

Потянулись уста царевны навстречу хану, заколе­бался воздух. Полетели золотые искры, вынесли джинджи из недр Керченской горы и перебросили его на солгатский базар.

Окружили его люди.

— Слышал? Пропал наш хан, — говорили ему. — Жаль Арслан-Гирея.

Но джинджи тихо покачал головою.

— Не жалейте Гирея — он нашел больше, чем искал.





_____________________________________________________________________________


МЮСК-ДЖАМИ
Когда пройдет дождь, старокрымские татары идут к развалинам Мюск-джами, чтобы вдохнуть аромат мускуса и потолковать о прошлом. Вспомнить Юсу-фа, который построил мечеть.

Когда жил Юсуф? Кто знает когда. Может быть, еще когда Эски-Крым назывался Солгатом.

Тогда по городу всюду били фонтаны, по улицам двигались длинные караваны, и сто гостиниц открывали ворота проезжим. Тогда богатые важно ходили по базару, а бедные низко им кланялись и с благодарностью ловили брошенную монету.

— Алла-разы-олсун, ага.

Но был один, который не наклонялся поднять бро­шенного и гордо держал голову, хотя и был носиль­щиком тяжестей.

Мозоли на руках не грязнят души.

Да будет благословенно имя Аллаха!

Носильщик Юсуф не боялся говорить правду, бо­гатым и бедным все равно.

Ибо время — решето, через него пройдет и бед­ность и богатство.

— Богатые, — говорил Юсуф, — у вас дворцы и золото, товары и стада, но совесть украл кто-то. Нет сердца для бедных; разрушается мечеть, скоро рух­нет. Отдайте часть.

— Пэк-эй, так, так, — думали про себя бедняки, но богатые сердились.

— Ты кто, чтобы учить? Посмотрели бы, если бы был богат.

Покатилась слеза из глаз Юсуфа, и взглянул на небо. Плыл по небу Божий ангел.

И сказал Юсуф ангелу:

— Хочу иметь много золота, чтобы построить новую мечеть; и чтобы помочь тому, кто в нужде, хочу быть богаче всех.

Унес ангел мысль Юсуфа выше звезд, выше спета; унес. А люди, злые люди хотели бросить его в пропасть в Агармышском лесу. Много костей человеческих там на дне, если только есть дно.

И поспешил уйти от них Юсуф на площадь. На площади остановился караван, потому что умер внезапно погонщик верблюда, и нужно было заменить его.

— Может быть, ты сможешь погонять верблюда, — спросил хозяин каравана.

— Может быть, смогу, — ответил Юсуф и нанялся погонщиком.

И ушел с караваном за Индол, на Инд.

Кто не слыхал об этой стране!

В камнях там родится лучистый алмаз; на дне моря живет драгоценный жемчуг; из снежных гор везут ткань легче паутины, и корни трав пьют из земли аромат и отраву.

Много лет провел Юсуф и этой стране; спускался с гор в долины и поднимался опять в горы.

Благословил ангел пути его, росло богатство хозяина, но Юсуф оставался бедняком.

Когда к руке не липнет грязь, не прилипает и золото. Удивлялся хозяин: — Где найти такого?

Один раз привез Юсуф хозяину мешок алмазов, каких никогда не видал хозяин. И не взял себе ни единого.

Подумал хозяин о своем сыне, от которого знал только обман, и сказал близким:

— Вы слышите, если умру, Юсуфу, а не сыну — мое богатство.

И вскоре умер.

Так бывает. Сегодня жив, а завтра умер; вчера не было, сегодня пришло.

И стал Юсуф богаче всех купцов своего города.

Была пятница, когда его караван прибли­зился к Солгату. Тысяча верблюдов шли один за другим.

И никто не подумал, что это караван Юсуфа.

Не узнали его, когда подошел к мечети.

Не догадались, когда сказал:

— Вот упал свод. Молчали.

— Иногда молчишь, когда думаешь, когда стыдно станет — тоже молчишь. Так подумал Юсуф и сказал:

— Не отдадим ли части богатства? Закричали солгатские беки:

— Если имеешь, отдай! Усмехнулся Юсуф.

— Юсуф обещал сделать так.

Тогда подумали, — не он ли Юсуф.

— Бывают чудеса.

А на другой день сотни рабочих пришли на пло­щадь, где была мечеть, чтобы сломать старые стены.

— Прислал Юсуф-ага.

И, по слову Юсуфа, стали подвозить со всех сторон молочный камень, слоновую кость, золотую черепицу.

— Такой мечети не было в Крыму, — говорили в народе и называли Юсуфа отцом праведных, узнав, что, по заказу его, пришел в Кафу корабль с муску­сом, и приказал он бросать ароматный порошок в кладку стен новой мечети.

— Чтобы, когда пройдет дождь, с паром от земли поднималось к небу и благовоние от подножия Мюск-джами.

Прошло две зимы, и к празднику жертв была готова мечеть.

К небу шли белые башни минаретов, сверкали зо­лотом скаты крыш, порфировые пояса бежали по сводам.

— Абдул-гази Юсуф, Юсуф отец праведных, иди принести первую жертву!

Заклал Юсуф жертвенного барана и отдал бед­нейшему носильщику.

— Таким был Юсуф, когда просил ангела о богат­стве, чтобы построить мечеть.

И взглянул Юсуф на небо. Плыло светлое облако и, остановившись над мечетью, осыпало землю бриллиантовым дождем.

Тогда благовоние мускуса поднялось от подножия мечети.

И упал народ перед Юсуфом на колени.

— Юсуф, ты достоин быть повелителем Солгата. Но Юсуф покачал головой.

— Власть — пропасть между людей.

И остался навсегда с бедными, потому что, раздав все, стал сам опять бедняком.

Но народ забыл ханов и беков, и не забыл Юсуфа.

И когда, после дождя, старокрымские татары со­бираются к развалинам Мюск-джами, чтобы вдох­нуть в себя аромат мускуса, всегда вспоминают пра­ведного Юсуфа.




_____________________________________________________________________________

СУЛТАН-САЛЭ

(Джанкойская легенда)
И сто лет назад развалины Султан-Салэ стояли та­кими же, как теперь.

Бури и грозы не разрушали их.

Видно, хорошие мастера строили мечеть Султан-Салэ и зоркий глаз наблюдал за ними.

А был Салэ раньше простым пастухом, и хата его была последней в Джанкое.

Какой почет бедняку! И не смел он переступить богатого порога.

Но раз, выгоняя коров на пастьбу, Салэ зашел на ханский двор и увидел дочь бека.

Есть цветы, красота которых удивляет, иные пло­ды заставляют забыть всякую горечь. Но у цветов и плодов нет черных глаз, которые загораются любя; нет улыбки, что гонит горе, и в движении нет ласки, отражающей рай пророка.

Салэ понял это, когда поднималась по лестнице Ресамхан.

С тех пор перестал есть и пить бедный пастух, а старуха мать потеряла покой.

— Что случилось? — спрашивала она сына, и молчал Салэ.

Но внезапно умерла Ресамхан от рыбьей кости, и когда узнал об этом Салэ, не стало в лице его кровин­ки. Тогда открылось все матери, и поняла она, отчего обезумел сын, ее бедный Салэ, который ночью при­нес тело девушки, вырытое из могилы.

Жемчуг бывает разный. Жемчуг слез, которые родились в любви, самый чистый из всех.

Плакал Салэ, обнимая тело, и от дыхания ли любви, от горячих слез его — стало теплым тело.

Бросился Салэ к матери. И в простоте сердца сказала мать, что не умирала Ресамхан и, устранив кость, оживила девушку.

Но как только Ресамхан открыла глаза, поспешил Салэ укрыться от ее взора, ибо самый малый каме­шек может смутить чистоту вод хрустального ручья.

Тронула сердце девушки такая любовь, а великий Аллах дал ей не одну красоту. Долго помнил потом народ в Джанкое мудрость Ресамхан.

И поняла она, что есть и чего нет в пастухе.

— Пусть пойдет, — сказала она старухе, — в Кефе на пристань; там сидит Ахмет-ахай; он даст Салэ на копейку мудрости, на копейку другой.

Проник в душу пастуха Ахмет-ахай своим взором, когда пришел Салэ к нему на пристань и дал совет.

Один: — Помни, не то красиво, что красиво, а то красиво, что сердцу мило.

И другой: — Цени время, не спрашивай того, что тебя не касается.

Улыбнулась Ресамхан, когда мать пастуха расска­зала о совете Ахмет-ахая.

— Пусть так и делает. И я скажу. В Кефе стоят корабли. Хорошо будет, если возьмут Салэ на боль­шой корабль. В чужих краях он узнает больше, чем знают наши, и тогда первый бек не постесняется принять его в дом.

Вздохнул Салэ, просил мать укрыть Ресамхан, пока не вернется, и, нанявшись на корабль, отправил­ся в дальние страны, и не вернулся назад, пока не узнал моря, как знал раньше степь.

В степи — ширь и в море — ширь, но не знает степь бурной волны, и тишь степная не страшит странника.

Когда корабль Салэ был у трапезундских берегов, повисли на нем паруса, и много дней оставался он на месте.

Тогда послали Салэ и других на берег найти воду.

У черной скалы был колодезь, и корабельные пос­пешили спустить в него свои ведра, но не вынули их, потому что кто-то отрезал веревку.

— Нужно посмотреть, кто, — сказал Салэ. Однако, из страха никто не полез.

— Не полозу — все равно пропаду, — подумал Салэ и спустился к воде.

У воды, в пещере, сидел старик, втрое меньше своей бороды; перед ним красавица арабка кормила собаку, а вокруг стояло тридцать три кола, и на всех, кроме одного, торчали человеческие головы.

— Сабаныз-хайыр-олсун, — приветствовал Салэ старика. И на вопрос — как сюда попал, присев на корточки, рассказал, как случилось.

Усмехнулся старик:

— Если у тебя есть глаза, ты должен видеть, куда попал. Как же ты не удивился и tie спросил, Что все это значит?

— Есть мудрый совет, — отвечал Салэ, — не рас­спрашивай того, что тебя не касается.

Шесть раз икнул старик, и встала торчком его борода.

— Вижу, ты большой мудрец. Скажи тогда — что красивее: арабка или собака? Не задумался Салэ:

— Не то красиво, что красиво, а то красиво, что сердцу мило.

Плюнул в ладонь старик и, замахнувшись ятага­ном, снес головы арабке и собаке.

— Когда раз ночью пришел к жене, я нашел чужого, и, по моему слову, женщина стала собакой, а мужчина женщиной. Ты видел их. Потом приходили люди, не ответили как ты. Зато бараньи головы их на колу, а твоя остается на плечах.

И старик наградил Салэ. Кроме воды, вынес Салэ из-под земли ведро разных камней.

Не бросил их назад в колодец, как советовали ко­рабельные, а послал с первым случаем к матери в Джанкой.

Пожалела мать, что камни, а не деньги, подумала — потерял Салэ разум, но Ресамхан сказала старухе, чтобы позвала богатого караима, и караим отдал за камни много золота, столько золота, сколько не думала старуха, чтобы было на свете.

А через год возвращался Салэ домой и на пути в Джанкой встретил табуны лошадей, и отары овец, и стада скота, и когда спрашивал — чьи они, ему отвечали:

— Аги Салэ.

— Верно новый богач в Джанкое, — думал Салэ и не думал о себе.

Много лет не был Салэ в Джанкое и не узнал деревни; и упало у него сердце, когда не увидел своей хаты, а неподалеку от места, где она была, стоял на пригорке большой дом, должно быть, тоже Аги-Салэ.

Когда петух пьет воду, он за каждый глоток бла­годарит Аллаха. Таким был Салэ с тех пор, как ожила Ресамхан. Теперь поник он головою и в печали сел у ограды нового дома.

Но когда ждешь кого — зорко видит глаз, и увидела Ресамхан Салэ у ограды и послала старуху мать позвать Салэ в его новый дом.

Если падаешь духом, вспомни о Салэ и улыбнись его счастью. Может быть, и к тебе придет оно.

Первым богачом стал Салэ на деревне, первым щеголем ходил по улице, а когда садился на серого коня, выходили люди из домов посмотреть на красав­ца-джигита.

Увидел его старый бек из башни ханского дворца, послал звать к себе, три раза звал, прежде чем пришел к нему Салэ, а когда пришел, позвал бека к себе в гости.

Угощал Салэ старика и не знал старик, что поду­мать. Никто, кроме Ресамхан, не умел так пригото­вить камбалу, поджарить каурму.

— Если бы Ресамхан была жива, отдал бы ее за тебя.

И тогда открыл Салэ беку свою тайну, и сорок дней и ночей пировал народ на свадьбе Аги Салэ.

Через год родился у бека внук и стали называть его Султаном-Салэ.

А когда Султан-Салэ стал старым и не было уже в живых его отца, построил он в его память, на том месте, где стояла прежде хата, такую мечеть, какой в окрестности никогда не было.

Много воды утекло с тех пор; не только люди — переменились камни; в Джанкое не стало татар и давно уже живут греки, а стены мечети Султан-Салэ стоят, как стояли, гордые своими арками и поясами. Видно хорошо мастера строили их и зоркий глаз наблюдал за ними.




_____________________________________________________________________________

Глоссарий: http://irsl.narod.ru/books/KTSweb/block6.doc
Продолжение: http://irsl.narod.ru/books/KTSweb/block5.doc


Смотрите также:
Туды-Мангу-хан был похож на быка с выворочен­ным брюхом; к тому же был он хром и кривил на один глаз
158.65kb.
1 стр.
Сказка курай в давние времена жил один хан. Хан этот был очень злой и жадный. Он жестоко угнетал народ
25.72kb.
1 стр.
«гюлистанская рана»
20.33kb.
1 стр.
На все мои вопросы был всегда один и тот же ответ
818.33kb.
4 стр.
На все мои вопросы был всегда один и тот же ответ
261.56kb.
1 стр.
1 C'era una volta (было, был один раз = когда-то, жил-был)
4947.14kb.
28 стр.
Один из заказов, пришедших к нам в марте был заказ на ск-24 от Лехта Дмитрия из Москвы
249.12kb.
1 стр.
Максим Дегтярев предупреждение 1 15. 03, терминал "Антарес"
4514.65kb.
23 стр.
Их помнит Нью-Йорк
60.01kb.
1 стр.
Космонавты в древней индии?
192.98kb.
1 стр.
C'era una volta (было/был один раз = когда-то/жил-был)
254.99kb.
1 стр.
Запоздалое раскаяние
26.95kb.
1 стр.