Главная
страница 1страница 2страница 3страница 4

Живая могила.

(МАЛОРУССКАЯ ЛЕГЕНДА).

Любовь сильвѣѳ смерти в страха смерти".

Тургенева.

Недалеко отъ Днѣстра, близь Лядово, громоздятся отвѣсныя горы; на одной изъ нихъ насыпана „стародавняя" могила; на мо- гилѣ два куста калины, здѣсь же развалины старинной каплички; а прямо съ могилы—глубочайшій обрывъ; по краямъ его сбѣгаегь кудрявый лиственный лѣсъ. Сыро и таинственно въ глубокомъ оврагѣ. Серебрянымъ кольцомъ обхватываютъ могилу два ручейка и стремятся съ обрыва бурнымъ потокомъ; но неожиданно, три шага отступя, подымается изъ земли странной формы черная, дикая скала, точно угрюмый козакъ, властно расправившій руки, и противъ воли снова разъединяетъ его на два разныхъ потока, и тихо ропща, спадаютъ розно ручьи на дно глубокаго оврага, а тамъ, точно обрадовавшись избавленію отъ страшнаго тяготѣнія, снова сливаются и весело журча, и крѣпко обнявшись, продолжаютъ дальше свой путь. И тихо... тихо кругомъ. Только и слышно робкое журчаніе, точно два голоса передаютъ другъ другу старыя восноминанія, да иногда зашумитъ и закиваетъ пестрой головой съ высокой могилы калина. Кажется, сотнею глазъ смотритъ отовсюду сѣдая старина; чуется что то таинственное въ этомъ поэтическомъ нокоѣ... И дѣй- ствительно, у одинокой могилы есть своя легенда.
ГЛАВА I.

Давно это было, еще Брацлавщина пустыней лежала: не было ни селъ вееелыхъ, ни шумныхъ городовъ: лѣсъ, да степь, да вы­сокое небо. Охъ, давно это было—еще за Богдана Хмельницкаго, за козацкихъ войнъ. Пріѣхали изъ Украины въ Подолію два побратыма, а ближе они другъ другу, чѣмъ родные братья. Пріѣхали панъ Жмайло и пааъ Громыка „осаду осадить", „занять займан- щыну“. Храбрые были козаки: не побояіись и лихихъ сосѣдей. Осѣли; сталъ подлѣ нихъ понемногу и людъ собираться: при замкѣ вольнѣе и страху меньше. Вотъ и веселый хуторокъ: забѣлѣли хатки, зашумѣли „млыны“, повеселѣла сиротливая степь! Только не весело пану Жмайлу; темныя мысли охватили голову его; очи горятъ недобрымъ огнсмъ: у пана Громыки и народу больше, у пана Громыки и „займанщына" лучше, у пана Громыки и жена краса „порядкуетъ" въ свѣтлицѣ, и сыночекъ „однолѣтокъ* про- тягиваетъ пухлыя рученки... а у него—и въ свѣтлицѣ угрюмо, и народъ не такъ селится, и не такъ его любитъ, и не такъ по- важаетъ. И не сиится пану Жмайлу, и безконечно длинвы ему темныя ночи, а черная зависть ползкомъ пробирается въ сердце и жжетъ пана Жмайла „побратымськый" крестъ. А панъ Громыка собрался въ походъ—татаръ попугать и проситъ онъ пана Жмайла: „Пане Иване, побратымъ дорогой! на тебя оставляю жену и одно- лѣтка сына; догляди ихъ въ это смутное время, — батькомъ имъ будь! “ Шевельнулось что то въ сердцѣ пана Жмайла, да сдержалъ онъ себя: „будь спокоѳнъ, побратымъ мой, другъ мой!“ Попрощались, и иоѣхалъ панъ Громыка.

Ой пане Громыко, пане Громыко! Еслибы заглянулъ ты въ сердце побратыма, не бросилъ бы ты на него жены и однолѣтка сына.

Прошелъ мѣсяцъ. Весело возвращается изъ похода панъ Громыка, нѣсни напѣваетъ; вотъ ужъ надалеко и осада его: обра­дуется жена, обрадуется сыночекъ, обрадуются и люди его...

Есть же ему чѣмъ всѣхъ и порадовать: вонъ два навьючен- ныхъ коня—все подарки цѣнные. Уже и домъ близко, только дивно,—что это шуму не слышпо никакого? Тишина, точно вымерло все. Пришиорилъ коня панъ Громыка: обгорѣлыя, цустыя хаты, по

улицамъ бродятъ нѣсколько коровъ, да воютъ голодные псы—е ни души! Летитъ Громыка къ дому: на дворѣ валяются всевозмож­ные пожитки; коморы, конюшня пусты; выбиты окна въ будинкѣ, а на порогѣ обезображенный трупъ сына...

Глянулъ Громыка и грохнулся головою объ стѣну. Изъ цолу- разрушеннаго землянаго погреба показалась сѣдая, трясущаяся го­лова. „Пане!“ Громыка оглянулся на слабый зовъ. Боже! можно ли было такъ наругаться надъ сѣдинами?! Вся спина старика пред­ставляла изсѣченный, изорванный кусокъ мяса: несчастный ползъ на четверенькахъ и не могъ разогнуться. — „Диду... що се зъ тобою? Хто се? хто се?“ Дѣдъ ноднялъ свои туеклые, оловяные глаза—смерть стояла въ нихъ: „Мы боронылысь... Жмайло... и пани завизъ... а мы боронылысь... Жмайло“... старикъ какъ то страшно гикнулъ и ннчкомъ припалъ къ землѣ.

Понялъ Громыка, чьихъ рукъ это дѣло, и разгорѣлось въ немъ сердце. Схватилъ онъ „побратымьскый“ крестъ, высоко ноднялъ къ небу и разломалъ въ куски. „Какъ я ломаю этотъ крестъ „побратымськый^, такъ пусть будетъ сломана между нами всякая дружба. Отнынѣ между нами только месть и вражда. Клянусь ни сѣсть, ни съѣсть, ни заснуть, покуда не отомщу тебѣ, злодѣй, кровавой местью! Пусть мои потомки не знаютъ ни минуты счастья и покоя, если забудутъ нашу месть. Будь ты нроклятъ, Каинъ, во всегь твоегь родѣ и потомствѣ!“.

И снопа вскочилъ нанъ Громыка на коня и съ дружиною своею помчался къ пану Жмайлу.

Не мало ужъ воды съ тѣхъ иоръ утекло,—не одна русая головка посѣдѣла, а панъ Громыка и папъ Жмайло только и жи- вутъ, что местью. Пришла пора, и смерть ихъ примирила; но между потомками горитъ та же вражда. Ужъ сколько іюколѣній съ тѣхъ но.ръ прошло, — неремѣнились люди, иеремѣнились нравы, да только не измѣнилась месть, и живстъ она себѣ, и охватываетъ ихъ все сильнѣй и сильнѣй

.ГЛАВА II.

Пышный замокъ у пана Данила, потомка древняго Жмайла! Да и не простые мастера его строили, а нѣмецкіе, и выписывалъ онъ ихъ изъ самаго Львова. Крѣпкія, бѣлыя стѣны, высокія башни, двери дубовыя, желѣзомъ кованныя, узкія окна, а стекла всѣ „штуч- ныя“ въ оловяныхъ оаравахъ—красивый замокъ; а кругомъ него стѣна „мурованная“, съ башнями по угламъ, съ „гарматами“, съ „гаковныцами*. Стоитъ онъ на высокой горѣ. Омѣло живи здѣсь: что ужъ татары, а и тѣ замокъ обминаютъ! Ясное солнечное утро, на востокѣ еще не разбѣжался сизо-розоватый тумапъ; роса блеститъ... сііѣжо. . А на дворѣ у пана Жмайла уже суматоха: козаки по­минутно вбѣгаютъ и выбѣгаютъ изъ конюшни,—бабы съ какими то свертками бѣгаютъ изъ „пекарни" въ „покои", дымъ вьется изъ трубъ... И время отъ времени раздаются короткія, отрывочныя при- казанія: панъ Данило торопитъ челядь. Что же за причина этого шума? Да сегодня же „Спасъ% храмовой праздникъ у о. Андрея.— „Добры-день, татуѴ прозвенѣло съ „§-анка“. Панъ Жмайло сразу обернулся и его суровое, загорѣлое лицо приняло самодовольное вы- раженіе. „А, это ты, Дорина! Прибралась уже!? Ну, иди же, дай по­гляжу на тебя, какая ты у меня? “ Высокая, тоненькая фигурка ос­торожно спустилась съ „^анка* и, сосредоточенно выбирая сухія мѣ- стечки, подошла къ отцу. Губки ея сдѣлали совсѣмъ дѣтскую гри­маску: „Росяно“,—и она почтительно поцѣловала отцу руку.—„Ну и гарна жъ: ей Богу, красавица. А есть ли у кого дочь краше, чѣмъ дочь пана Жмайла!! “ самодовольно крикнулъ старикъ, отступивши передъ дочкою: „Добудемъ же и жениха, ирослышатъ про Жмайла! “ А Дорина стояла передъ нимъ, потуиившись: на ея русую головку падалъ цѣлый сноііъ солнечныхъ лучей, отчего чистый, высокій лобъ казался еще болѣе; переломанныя, тоненькія „бровенята“ были сдви­нуты, между ними легла характерная складочка; большія, задумчивый „кари очы“ полузакрылись длинными, шелковыми рѣсницами; личико блѣдное, губы сдвинуты. За то жъ какъ горитъ нарядъ: розовый, штофный жупанъ „у швы золотомъ, да серебромъ шытый* съ золо­тыми, нѣмецкими пуговицами, алый бархатный спенсеръ, блаватасовая сподница, а монисто, дукачи, а кр.існыя сафьянцы съ серебряными

подковками, золотомъ да перлами шитые! „Славно прибралась! Что жъ мать?"—вВотъ они". На „&анку“ показалась пани Жмайлиха: высокая, гордая постать, соколиныя брови, орлиный носъ и глубокія очи, а изъ подъ высокаго кораблика выбиваются пряди черныхъ, безъ единой серебряной нитки волосъ. А нарядъ? Златоглавъ, бла- ватасъ, золото, перлы, кораллы. Пышная пани!

Ну что жъ, пани, готовы ли?“ И панъ Жмайло ловко по- дѣловалъ женѣ руку: онъ любилъ иногда щегольнуть польской ма­нерой.— ,А что жъ, пане, ругааймо съ Богомъ!“

Гей, хлопцы! “ Изъ сарая, неуклюже покачиваясь на высокихъ колесахъ, выкатился громоздкой рыдванъ, запряженный „цугомъ*. Пани и панна усѣлись; панъ Данило лихо вскочилъ на коня; козаки поправили „зброю", сбросили шапки, перекрестились...

Съ Богомъ“ раздался голосъ пана Данила. „Воротній“ спу- стилъ ворота; впередъ проскакалъ панъ Данило съ козаками, за нимъ покатился рыдванъ, за рыдваномъ еще нѣсколько козаковъ замыкали шествіе; опять поднялись ворота и малонькій кортежъ двинулся въ путь. Что то необычайное сегодня съ Дориной: и легко ей, и весело такъ, а и плакала бъ она, и смѣялася бъ „безъ краю“. Точно птичка со связанными крыльцами трепещется у ней въ сердцѣ. Раннее ли утро, поѣздка ли взволновали ее, только такъ весело, такъ свѣтло, такъ широко ей! Пріѣхали. Вотъ ужъ и церковь, старая, деревянная, кругомъ „цвынтарь“... а сколько народу столпилось: краснѣютъ ко- зацкія шапки, „кораблыкы“, блестятъ на солнцѣ „дукачи“, „шабли", „пистоли", пестрѣютъ жупаны, кунтуши, „стричкы". Пріятный. не- онредѣленный шумъ, а со старенькой „дзвиныци" мѣрно несѵтея удары надтреснутаго колокола. И все это залито яркимъ свѣтомъ жаркаго августовскаго солнца. Рыдванъ сталъ. Всѣ вышли. Впереди пошелъ панъ и пани, за ними Дорина, а за нею козаки.

  • Панъ Жмайло, панъ Жмайло! пронеслося кругомъ.

Толпа стремится дать скорѣе дорогу, сбрасываютъ шапки, кла­няются... а Доринѣ и весело, и страшно чувствовать на себѣ столько пристальныхъ взглядовъ... Церковь уже полна... темная, деревянная церковь, почернѣвшія стѣны, дубовый иконоетасъ, темные лики свя- тыхъ... Стоить тонкій, сизоватый дымъ ладана... пахнетъ яблоками,

сливами, медомъ .. Въ церкви душно, полумракъ, только широкими

столбами падаютъ изъ купола солнечные лучи, сверкаюгь въ нихъ мелкія пылинки, колеблются сизыя волны дыма, да около иконъ сіяютъ вѣнки свѣчей. Толпа беззвучно разступилась, Дорину сразу охватило тихое, торжественное чувство. Вогь она передъ алтаремъ. Вонь отецъ. Андрей въ новыхъ ризахъ ласково смотритъ на нее; онъ ее замѣ- тилъ; вонъ гдѣ, съ того клироса, моргаетъ чорнобривенькая Олеся, дочь о. Андрея,—какая она хорошенькая въ своемъ пышномъ на- рядѣ! А на клиросѣ собрались поважные козаки въ синихъ жупа- нахъ подпѣвать батюшкѣ. „Благослови, Владыко!" загремѣлъ здоровый дьяконъ. Всѣ встрепенулись: началась служба. Дорина усердно про­читала всѣ ей извѣстныя молитвы... какъ же еще молиться?

И смотритъ Дорина на темный образъ Спасителя,—и картина за картиною проходятъ передъ нею, а глаза съ такимъ восторгомъ устре­мились на икону: Господи, какой Онъ былъ добрый, какой Онъ былъ милосердный!.. Внезапный шумъ заставилъ Дорину очнуться; она оглянулась: толпа разступилась, — къ лѣвому клиросу спокойно про- ходилъ высокій, статный, молодой козакъ. Уже по покрою его жу­пана, по его манерѣ держаться, и по всей его изящной, благородной фигурѣ, видно было, что онъ не изъ простыхъ козаковъ, а изъ вм- сокаго шляхетнаго роду. Онъ съ удивленіемъ оглянулся кругомъ и взглядъ его упалъ на Дорину, упалъ да такъ и не оторвался до конца службы. Пани подтолкнула Дорину: — „что жъ ты не молишься, куда смотришь? бей поклоны!" Дорина перекрестилась; но ужъ нѣтъ прежняго чувства чистоты и восторга, и глаза невольно обращаются отъ образа въ сторону козака...

0. Андрей съ торжественной улыбкой, съ крестомъ и двумя просфорами вышелъ изъ алтаря. Толпа заколыхалась; стали подхо- дитъ къ кресту. Приложилась Дорина и сразу оглянулась: прямо, на нее въ упоръ, смотритъ пара сѣрыхъ лучистыхъ глазъ, да какъ смотрятъ! Легкая краска набѣжала Доринѣ на щеки; она нагнула голову и прошла дальше.—„Зъ святымъ Спасомъ будьте здоровы!" говорятъ о. Андрей и матушка, обращаясь къ пану и панѣ Жмайламъ: „Просымо жъ до насъ трапезы одкушать; удостойте, пане, чести!“ и онъ подалъ пану и панѣ по большой просфорѣ.—„Спасибо“,надменнымъ тономъ проговорилъ Жмайло, — „но у меня дома есть дѣла, да и рѣдко я въ гостяхъ обѣдаю“, и сухо глянулъ на о. Андрея.— „Ну такъ дочь панну оставьте у насъ“, прозвучалъ звонкій голосокъ и Олеся съ мольбой глянула на Жмайла.

Какъ, одну? Но знаю, съ кѣмъ еще моя дочь у батюшки встрѣ- титься можетъ“. Въ это время на паперти показался статный, молодой козакъ и направился къ выходу.

Да оставьте ужъ, пожалуйста, сдѣлайте милость", несмѣло при­бавила матушка и низко поклонилась.

Тато, я давно не видѣлась съ Олесею", ласково цѣлуя отцу руку, проговорила Дорина.

А завтра мы ее сами и отвеземъ къ вамѣ домой!"

Да что жъ, на васъ можно новѣрить дытыну“, вступилась и пани.

Ну, ладно: пусть будетъ по вашему, пусть остается; но чтобъ завтра въ вечернюю пору была уже дома. Ну, дочко, оставайся здорова!"

Спасибо, тату"! Дорина почтительно поцѣловала отцу и ма­тери руку, и обнявшись съ Олесей, побѣжала весело къ дому.— „Слушай, серденько, — Иванъ Богуіпъ сегодня пріѣхалъ, какой „гарный*, да веселый, да „гострый!" Еще краще сталъ и“. недо­говаривая словъ, перебивая себя, шепчетъ Олеся Доринѣ:„Спѣшилъ, говоритъ, чтобъ меня увидѣть“, и льются безконечныя, отрывочныя фразы, восклицанія: „Боже мой, лышечко мое, счастья мое!а и все больше разгораются червоныя щечка Олеси. А у о. Андрея все уже готово для пріема дорогихъ гостей: на широкомъ дворѣ длинными полосами растянуты бѣлыя полотна, уставленныя мисками съ бор- щемъ, кашею, холодцомъ, варениками, колбасами... а посреди двора „пытаются* два барила съ медомъ да горѣлкою. Въ свѣтлицѣже ждутъ самыхъ почетныхъ гостей. Чистенькая свѣтлица убрана по празднич­ному: полъ усыпанъ желтымъ пескомъ, около иконъ бѣлые, галто­ванные рушники, цѣлыѳ вѣнки цвѣтоиъ, теплятся лампадки; длинный столъ поверхъ дорогого ковра покрытъ тонкимъ бѣлымъ „обрусомъ" и заставленъ весь дорогими полумисками, чарками, кубками.

Матушка окинула все взглядомъ знатока: ничего, гости оста­нутся довольны, есть чѣмъ поподчивать! „Во имя Отца, и Сына, и св. Духа“! раздалось за дверьми. „Аминь", отвѣтила матушка. Двери распахнулись и на порогѣ показался о. Андрей со своими гостями. Начались обыкновенныя церемоніи, „предковични звыч&и“, старательно оберегаемые и неизмѣнные. Наконецъ, о. Андрей, под­

держивая рукою широкій рукавъ рясы, торжественно благословилъ трапезу, и гости усѣлись за длинный столъ. Точно что то толкнуло Дорину; она подняла глаза: прямо противъ ноя сидитъ тотъ самый козакъ и снова пристально смотритъ... Странное и какое то необъ­яснимое чувство охватило Дорину: не дивно ли; но и она не мо жетъ оторвать отъ него своихъ глазъ. Да и хорошее лицо у него, не то чтобы и очень красивое, а глянешь разъ—не забу­дешь по вѣкъ. На высокій лобъ красиво падаютъ волнистые тем­ные волосы, черныя брови немного сдвинуты; шелковые усы чуть

улыбающіяся грустной улыбкой губы.... а главное глаза,—свѣтлые, точно стальные, кажется, льется изъ нихъ свѣтъ, и такіе они див­ные, словно говорятъ что то; только Дорина не можетъ понять что

И жутко, и любо ей!

Ну, пане Романе, изъѣздилъ ты свѣта но мало, повѣдай же намъ, что творится въ далекихъ краяхъ, заморскихъ?а раздался го- лосъ о. Андрея. Козакъ перевелъ свои глаза на него. Разговоръ зашелъ о далекихъ странахъ. Дивныя вещи разсказываетъ панъ Романъ и какъ чудно говоритъ! Сдушаетъ Дорина—и точно ши- рокій горизонтъ раскрывается передъ нею: и видитъ она пышные, королевскіе дворы; видитъ въ дремучихъ лѣсахъ старинные монас­тыри, мрачныя кельи монаховъ... и страшно и чудно ей!

Ну, а какъ же вѣра? прервалъ батюшка,—въ благочестіи ли находятся чужеземцы?

Ахъ отче, отче! До Карпатъ еще наша вѣра, а тамъ все католицкая. Только тамъ завладѣли ксендзы да іезуиты всѣмъ мі- ромъ: во имя Христа рѣжутъ, жгутъ, мечъ и огонь прошелъ че- резъ весь край!"

Заступи, соаси и номилуй!" батюшка въ ужасѣ перекрестился; на всѣхъ лицахъ появилось выраженіе напряженнаго ожиданія; ма­тушка даже поблѣднѣла.

Эхъ, пойти бъ намъ, да проучить этихъ католиковъ!" вста- вилъ старый, неважный козакъ. — «Да у нась и подъ богсомъ за­водятся!" замѣтилъ другой.

‘„Правда, панове: король безъ „грошей“, магнатство сваволь- ства чинить, „люде убогіи ускаржаются"... не тѣмъ уже духомъ Польша дышетъ!" воскликнулъ Романъ.
Охъ, будетъ когда то похмѣлье!“ отозвалось нѣеколько го- рячихъ голосовъ.

  • Богъ любы есть, братовѳ!произнѳсъ батюшка. „Такъ, такъ, отче, именно любы есть“,—повторило за нимъ нѣсколько рсывыхъ чупрынъ*.

Разговоръ снова зашѳлъ о дальнихъ странахъ; разсказываетъ Романъ про неприступные, гордые замки, про великолѣпныѳ соборы, про разныя машины хитрыя...

Вотъ мы всѣ слушаемъ да дивимся, а у пана Романа по­рожняя чарка! Эй, пане, влей себѣ того венгѳрскаго, не горше ко- рэлевскаго будетъ! Да кланяйтесь же, матушка! “ обратился къ сто­ящей поодаль матушкѣ о. Андрей.

Спасибо, пилъ ужъ я довольно".

Э, неможно, панѳ:—„хто чаркы личыть, той добра не зычыть".

За здоровье ясной панны!“ тихо произнесъ, обратившись че- резъ столъ къ Доринѣ, панъ Романъ. Дорина низко опустила го­лову; а онъ снова ласково заглянулъ ей въ глаза.

Слушаетъ Дорина, не наслушается... „Эхъ, панове!“ крикнулъ кто то и ударилъ кулакомъ по столу: „въ гостяхъ хорошо, а дома лучше!®—„Панове, за волю, за нашъ край!“ И отецъ Андрей вы­соко поднялъ тяжелый кубокъ. „Виватъ, виватъ!^ раздалось кру­гомъ. Обѣдъ ужъ приходитъ къ концу. Олеся, по

следующая страница >>
Смотрите также:
Живая могила. (Малорусская легенда)
1186.64kb.
4 стр.
26 июня 2011 года Джон Фогерти (John Fogerty) живая легенда золотого века рок-н-ролла и бывший лидер группы Creedence Clearwater Revival
34.21kb.
1 стр.
Заключение. Живая материя Исторические корни понятия «живая материя»
647.04kb.
4 стр.
Сценарий конкурса чтецов «Живая классика»
65.31kb.
1 стр.
«Произведения фольклора»
21.09kb.
1 стр.
Сценарий вечера «Живая память»
43.17kb.
1 стр.
Молодежный туризм: легенда средиземноморья
79.89kb.
1 стр.
Легенда о «Мечте» «Мечтать, искать, гореть!»
13.22kb.
1 стр.
Живые и инактивированные (т е. убитые). Живая вакцина
94.13kb.
1 стр.
Томъ XXXVI, 1892 г. Январь, Февраль и Мартъ
316.56kb.
1 стр.
Легенда об Атлантиде
112.38kb.
1 стр.
«Живая Сцена» (LiveStage)
15.01kb.
1 стр.