Главная
страница 1страница 2страница 3
Павел Павлов
Москва – Ногинск (18+)

(Пьеса в трех вагонах).
ЛИЦА:

Дед Кирилл – 77-78 лет

Продавец книголуп – 45- 50 лет

Носатый – 23- 25 лет

Электричка. День. Лето.
Вагон № 9

В вагон вошел бородатый ДЕД КИРИЛЛ. На голове шапка-ушанка, через плечо перекинут тяжелый мешок. Дед Кирилл опустил мешок, огляделся. Народа было немного.
Дед Кирилл. Не занято тут у вас? (Сел на ближайшую скамейку.)
Приятный женский голос известил:
Женский голос. Осторожно! Двери закрываются! Следующая остановка Серп и молот.
Двери закрылись, вагон с шумом тронулся с места.

Дед Кирилл придерживал мешок, стоящий на полу, коленями, чтобы тот не упал. Он повертел головой, посмотрел в окно, поерзал.
Дед Кирилл. В Ногинск правильно еду? (Подождал ответа, не дождался.) В Ногинск, говорю, правильно еду? (пауза). Правильно? Ну, слава богу, а то перепужался уже, не туда, думал, сел. У вас в Москве этой вашей, что в муравейнике, все снуют туда-сюда, туда-сюда, поди разберись, куда тебе надо.
Снял шапку-ушанку, утер платком пот, водрузил шапку обратно, платок убирать не стал.
И чего не сидится на месте? Несутся всё, как будто у них там скипидаром намазано, крутятся, предпринимают чего-то. Вперед жизни все равно не убежишь.
Подъехали к станции, электричка остановилась.
Женский голос. Серп и молот. Следующая остановка - Новогиреево.

Дед Кирилл (обеспокоенно). А до Ногинска далеко еще? Далеко? Ну, слава богу.

Женский голос. Осторожно! Двери закрываются. Следующая остановка – Новогиреево.
Электричка плавно тронулась с места.

Дед Кирилл сложил платок, сунул в карман брюк.
Дед Кирилл. На чистых прудах был. А теперь вот к внуку еду. (похлопал по мешку.) Он вроде тебя, такой же лохматый. (пауза) Боров!...
Помолчал. Вытащил пачку Беломора, достал папиросу, сунул в рот.
Чего говоришь? Курить нельзя? А как же? Ну, ладно. (Засунул папиросу обратно в пачку, пачку убрал). В тамбуре? Там? Ай, ладно, потерплю…
Вздохнул. Пауза.
Бабка у меня мировая была. Лучше всех «дурочку» варила. Чего говоришь? «Дурочка»? Ну, «Дурочка» - самогон. Напьешься и становишься, как дурачок, вот тебе и «Дурочка». Как праздник какой, все к нам, знают, черти, что бабка «дурочку» свою достанет, вот и шли. Сидим, пьем, гуляем. И гуляли хорошо, песни пели. Бабка моя голосистая была, как затянет (поет)

На Муромской дорожке

Стояли три сосны,

Прощался со мной милый

До будущей весны.

Аж прямо мураши бегали. Любила она шибко песню эту, всю душу в нее вкладывала. (пауза) Потом танцевали. Какой же праздник без гармошки да танцев? Это щас у всех магнитофоны, а раньше никакие магнитофоны нам не нужны были. Сами играли. И весело было, и плясали хорошо, ох и кренделя-то я перед ней выделывал!


Не удержавшись, продемонстрировал парочку кренделей.
И она, как пустится в пляс, так и не остановишь ее, кого хошь переплясать могла. (пауза) Мы и не ругались никогда. Так поворчим, бывало для виду, подуемся друг на друга и все. Потом поцелуемся, да сидим чай пьем. Да. А все почему? Любили друг друга. (вздохнул) Любили…

Я в армию пошел, а она ждала меня. Это сичас и не ждут вовсе, бегут скорей к тому, кто под боком, а тогда все не так было. Служил я под Москвой как раз. Письма кажный день писал ей, и она отвечала мол, жду, люблю, скучаю, а потом и вовсе не выдержала, приехала ко мне. Триста килОметров с лишним, а все равно приехала. Мне, как раз увольнительную дали, служил-то хорошо, ну и пошли мы с ней по Москве этой вашей гулять. Пришли на энти, на чистые пруды. А весна была, грязюка такая, солнца нет, и снег еще не сошел, а она идет и аж вся светится. И я смотрю на нее, а красившей ее и на всей земле не сыскать, как прижал ее, голубку к себе, как обнял и говорю, выходи за меня. Прям на прудах этих замуж и позвал ее. Ну, а через полтора года, демобилизовался, и как положено, у родителей ее сосватал, расписались мы и стали жить, все чин по чину.

Одна беда: детей у нас не было. Переживали мы шибко, да что поделать, раз бог не дал, значит, так и надо. Смирились. (пауза)

Так и жили. Много лет уж прошло. И тут раз и забрюхатела бабка моя. Ей уж сорок шестой год шел, а тут такое чудо. Пожалел бог нас, горемычных, вот и подарил дите. Ох, мы нарадоваться не могли, я бабку свою прямо на руках носил. Все для нее сделать был готов. (пауза) И вот родила она девку - Аленку. Мы на нее наглядеться не могли. Краше всех на свете она нам казалась, души в ней не чаяли. А девка-то с характером попалась, коза дранная! Разбросает игрушки, а убирать не хочет. Бабка, ей, мол, так и так, Аленка, убирать за собой надо, нехорошо это, а она язык только высунет: «сами убирайте». Кашу не ела, щи не ела, «пироги хочу», «мяса дайте». Бабка ей: «Аленка, иди помоги», а эта титька тараканья, «не пойду, играюсь я». Все бы ей играться, да чаи распивать с пирогами. Но мы прощали, дите же. Единственная она у нас была, жалели. Но видно зря.

Чем больше она становилась, тем труднее нам было. Стала кричать на нас, требовать все время чего-то. Это ей подайте, того ей принесите. Тунеядка! И с чего только наказание нам такое? (пауза)

Потом в школу пошла. Учиться тоже ей неинтересно. Все дети, как дети, в руках книжки, в школу вприпрыжку, учатся, шумят, домой прибегут, отцу, матери по хозяйству помогают, уроки сделают и порезвятся немножко, а нашей ничего не надо. Наша в школу еле плетется, из школы еле плетется, как скотине подойти и вовсе не знает. И сладить мы с ней не могли. Чуть прикрикнешь, ремень покажешь, ее как ветром сдуло. Убежит, схоронится где-нибудь, иди ищи ее потом. И просили мы ее и стыдили, как об стенку горох. Мне, говорит, это неинтересно. А что тебе интересно? Молчит. Так мы и воевали. (пауза)

Но это были только цветочки. Ягодки начались потом. Чуть титьки расти начали, она прямо, как с цепи сорвалась. Стала с пацанвой шаландаться, прошмандовка. Уйдет и до ночи шаландается, шаландается. Потом придет, на ногах еле стоит. Бабка моя за сердце. Ты, что, етишкин корень, говорю, делаешь? Отвали, говорит. Мне отцу, говорит. Я ей слово, она мне три. Бабка кричит: «Да оставь ты ее в покое!». Какой тут в покое? Я за ухват. Щас, говорю тебя этим ухватом, будешь знать, как с отцом разговаривать! А она мне: «Только ударь, я тебя в милицию сдам!». Умная какая! Тебе, сколько говорю, лет, что ты умная она такая на отца кричать? Сколько надо, говорит. Я, говорит, рано повзрослела, вот и умная. Повзрослела он, змеюка! Ух, и крови нашей попила. Я-то ладно, я мужик, но бабка моя. Ох, и переживала, как вспомню, даже сейчас сердце кровью обливается. (пауза)

И главное, откуда это все взялось? У нас и в роду-то никого таких не было. Все добрые, работящие. Ну, ладно погулять, дело молодое, выпить тоже, у нас вся страна пьет, но совесть-то куда подевалось? Ей четырнадцать лет, сопля такая, а у нее никакого уважения к старшим. Мы тоже молодые были, тоже, бывало, спорили, батька у меня строгий был, но чтобы я голос на него повысил, да никогда такого не было и быть не могло. Первый авторитет – батька, второй - мамка!

Спрашиваю, может, ты протестуешь против чего? Сказать что-то хочешь? Ничего, говорит, я не хочу, учиться не хочу, работать не хочу, шаландаться хочу! Шаландаться она хочет. Ты, говорю, почему себя так ведешь? Все дети, как дети, чего тебе, говорю, не хватает? Вы, говорит, старые, вам не понять. Старые мы с бабкой, тупые, а она молодая, умная, килька скукоженная! Любви, говорит, мне не хватает! Какой любви? Знаем мы вашу любовь, жопой повертеть, да на сеновал, вот и вся любовь.
Пауза. Покряхтел немного, снял шапку, утер со лба пот.
И вот такой дурдом кажный вечер повторялся. Ее бы выгнать, козу дранную, так какая-никакая, а дочь. Да и бабка поворчит, покудахчет, да и простит ее окаянную, заступится. Но один раз-таки я не вытерпел, прихватил по спине поленом, так она взвыла, точно волчица, накинулась на меня, все лицо исцарапала, змеюка, и убёгла. В город убёгла. Пять дней ее не было. Бабка мне всю плешь проела. Ты, мол, виноватый, зачем дите, саданул? Дите! Да такое дите само кого хошь в могилу вгонит.

Через пять дней вернулась, тише воды, ниже травы. Чего там с ней было, не рассказывала, да и мы расспрашивать не стали. Захотела бы, сказала. Но чегой-то точно было, потому как она даже шаландаться перестала, ходила, как молотком пришибленная и все время молчала. Но нам с бабкой моей и то в радость было, главное, что не шаландалась, и ругачек не было.

Так три месяца и прожили. Я уж по наивности своей начал думать, что все налаживаться стало. Девка, мол, и правда ума набралась, того и глядишь, исправится. Подошел к ней, извиняй, мол, батьку сваво, что поленом тебе приложил, говорю, не со зла, мол, я, а в сердцах. Не маленькая, должна понимать, что мы с матерью тебе добра желаем. Она на меня зыркнула, но промолчала. (пауза)

А потом все одно шаландаться начала. Да еще хлеще, чем раньше. Будто силы в себе все три месяца копила, а теперь по полной решила оторваться. Мы с бабкой уснуть не можем, караулим ее, а она, назло нам, с кажным разом все позжей и позжей приходит. Я ее запру в сарае, так она давай орать и дружков своих прошмандовских звать. Ты, говорю, хоть мать свою пожалей, убивается она по тебе, змеюке такой, помрет ведь. Так пущай, говорит, и мрет: «меньше народа – больше кислорода». Слыхал, чего? Меньше народа, больше кислорода… Удавил прямо бы. (пауза)

Потом она с малым Семеныча снюхалась. Семеныч-то сам не человек, а помет и малой у него такой же. Неказистый, худой, как глист, и лицо все рябое. Семеныч, главное, не рябой, а он, понимаешь ли, рябой. Чего она только в нем нашла? Верно, говорят: «Два сапога – пара», вот они и ходили вместе, как галоши.

И вот встречает меня Семеныч у сельмага, а сам светится, подмигивает мне. Чего, говорю, разморгался, как семафор? Так это, говорит, давай, чекушечку с тобой раздавим, родственничек. С какого такого, говорю, я тебе родственничком стал? Так это, говорит, еще не стал, но скоро породнимся. А это, говорю, еще бабка надвое сказала. На кой, говорю, ты мне сдался такой, родственничек? Не буду я с тобой пить, иди, говорю, к лешему и малому сваму скажи, чтоб к дурынде моей подходить не смел! Надулся он, да не решился со мной спорить.


Пауза. Разгорячился, снял шапку, сжал ее со злостью.
Воротился домой. Гиена эта дрыхнет, ночью-то опять шаландалась.. Бужу ее. С малым Семеныча, говорю, навоза этого, чтоб больше ходить не смела! Увижу, мол, вас вместе, выпорю, как сидорову козу. Я те, говорит, выпорю, папаша, без рук останешься! Меня аж передернуло всего. Угрожает, холера, батьке своему угрожает! Да еще это «папаша» с такой ненавистью вставила, будто я не батька, а первый враг ейный на всем белом свете. У нас, говорит, любовь. Любовь у нее! Только принеси мне в подоле! На порог тебя не пущу! Я, говорит, сама больше на пороге вашем не появлюсь, достали вы меня все! И опять убёгла. Ну, думаю, вернись только, устрою я тебе «теплую» встречу! Тут бабка моя в хату заходит. Чегой-то, говорит, опять не поделили? Видела Аленку, козу эту дранную, бежала, как ошпаренная и глаза злючие-презлючие. Чтоб ей пусто, говорю, было, Аленке твоей, пусть только придет домой. (пауза).

Но домой она не воротилась. Бабка меня поедом всего съела: «это все ты, довел кровопивицу нашу» . Вот ведь бабы, все им мужики только виноваты. А эта охломонка, че учудила. Убёгла со своим глистом в город. Так ладно бы убёгла и все. Нет. Увели они кобылу у Витьки Хромого и пошли к участковому, меня поносить, мол, это я увел и в поле схоронил. Участковый у нас тогда молоденький был, необстрелянный – Кольки Костенецкого сын, только с армии пришел, упрямый, хуже ослицы. Повел меня в участок на допрос. Я ему говорю, что ж ты, окаянный, делаешь, что ж ты меня перед людями-то позоришь? А он свое: «пройдемте в участок, там разберемся». Я говорю, не крал ничего, меня тут кажная собака знает, любого спроси, он тебе ответит, что Кирилл Митрохин в жизни ничего не крал, ни зернышка, ни копеечки. Он молчит. Егор, говорю, ну и скотина же ты, я тебя с этих самых пор (показал рукой на уровне скамейки) знаю, семочками тебя всегда угощал, да с батькой твоим семь пудов соли съели. Он насупился, дядь Кирилл, говорит, да я-то вам верю, но факт хищения засвидетельствован, заявление у меня на столе лежит. При чем же тут я, говорю. Так на вас, говорит, поступил донос, а раз так, то я обязан все проверить. Какой такой донос? Обыкновенный, говорит, указали на вас, мол, это вы хищение совершили. Это кто ж, едрить его за ногу, на меня указал? Я аж взбесился весь. А он молчит. Чего, ж говорю, молчишь? Это, говорит конфициальная информация. Чего, спрашиваю, какая информация? Конфициальная. Нам, говорит запрещено выдавать информаторов, считайте, что аноним. Аноним, едрить его в корень! Ну, что, говорю, сынок, раз так, раз люди на меня указали, веди меня в участок свой, вяжи цепями, да сажай в тюрьму, как врага народа, конокрада паршивого. Что ж вы говорит, концерт устраиваете, дядь Кирилл, проверим вас, да отпустим. Концерт, понимаешь! Ну, и стыдоба мне на старости лет. Шел рядом с ним, думал, сквозь землю провалюсь. (пауза)

Токма отпущать-то он меня и не торопился. Кобылку-то нашли в том самом месте, где аноним их указал. Устроили обыск. Бабка как за сердце схватилась, ой че делаится, ой че делаится, думал, схороню ее. Во всем поселке только разговоров и было, что Дед Кирилл в тюрьме сидит. Я уж, и правда, к суду, готовился, да Витька Хромой, дай Бог ему здоровья, забрал заявление. Мне, говорит, кобылку вернули, больше мне нечого и не надо, че ж я зверь что ль какой Кирюху в тюрьму сажать? И выпустили меня. Я первым делом к Витьке, друг, говорю, товарищ, спасибо тебе, держи! И отдал ему магарыч сельмаговский. Посидели мы с ним, выпили. Что ж, говорит, я тебя не знаю? Мы что ли вместе не росли? Не крал ты моей кобылки и сажать тебя не за что, это все Аленка твоя! Что, говорю, Аленка моя? То Аленка твоя, с глистом своим увели кобылку мою, да на тебя все и свалили. А ты, говорю, по чем знаешь? По том и знаю, Кольки сын мне сказал, что это они на тебя донесли. Вот ведь змеюка, говорю.

И пошел к Семенычу, открывай, сволочуга! А он пущать меня не хочет. Щас, говорю, тебе все стекла-то повыбиваю, он испужался, сразу отворотил. Где, говорю, коза эта дранная? Дай ее сюда, щас, говорю, покажу ей, как собственного батьку в тюрьму сажать! А он мне, собака двуногая, где ж я тебе ее возьму, козу твою? Знамо где, говорю, где сынок твой, поганец, там и она. Ну, вот, говорит, езжай тада в город и ищи их. Убёгли они! Как убёгли? Так убёгли! Твоя дочь, у нее и спрашивай! Ух, как я вскипел весь! Не дочь мне, шалава эта! Сколько крови она нам с бабкой выпила. Отрекаюсь от нее, чтоб ей пусто было! И тебя, говорю, «родственничек», я знать не хочу с глистом твоим. Ты, говорю, породниться хотел, вот и роднись с ней! И ушел.


От злости даже пнул мешок. Посидел, помолчал.

Электричка притормозила на очередной станции.
Женский голос. Новогиреево. Следующая остановка Железнодорожная.

Дед Кирилл (обеспокоенно). Когда ж Ногинск? (покачал головой) Ох и долго ж тут у вас все. Не город, а какое-то наказание. Чего? Что потом-то было?
Пауза. Вздохнул.
Бабка моя и так вся хворая была. А тут совсем сдала. Инсульт ее, понимаешь, шандарахнул. Оно и понятно, переживала всё, бабы они ж такие, чуть что - сразу потоп. А тут совсем беда. Еле жива осталась. Но выходил я ее. Вот этими самыми руками выходил. Полгода, наверное, прошло. Только-только мы успокаиваться начали, бабка хоть реветь перестала, да козу эту дранную вспоминать. Утром встанет, выйдет во двор, посидит, погреется на солнышке, а я, как на нее взгляну, так и замираю, вот ведь довела, змеюка, мамку родную. Она ж такая веселая, такая живая баба была. Это ж каким зверем надо быть, чтобы вот так? И чего ей, окаянной, не хватало? Ведь любили ее, кормили, живи, да радуйся, нет, всем подосрала, чертовка, всем жисть испоганила. (пауза)

И вот так бабка на завалинке сидела, а тут раз и калитка открывается. Она: «Кто там?». Говорила после инсульта плохенько, челюсть почти не двигалась. А там тишина. Она опять: «Кто там?». И тут заходит прошмандовка наша. Явилась, здрасти, пожалуйста! Как ни в чем не бывало, кинулась обниматься. Здравствуй, мама, говорит. Я к вам в гости. Приперлась она, будто ждал тут ее кто! Но, бабка моя, конечно, в слезы, бабы они и есть бабы. Та тоже давай реветь, актриса хренова. Эх, меня там не было. Я бы ей поплакал, мать ее едрить! Специально же ждала, пока на пасеку уйду. Ты, говорит, не плачь, мама, а то мне и так тошно, да давай прощенья просить, мол, не со зла она это все, а по глупости, мол, теперь поняла все, осознала, что мы ей добра только желали. А бабка не нарадуется, наглаживает ее, обнимает, пошли, говорит, в хату, батька придет, мы и его обрадуем. А та стоит, я говорит, ненадолго. Мама, говорит, ты меня прощаешь? Прощаю, Аленка. Конечно, душа-то добрая. А та ей, раз так, дай мне денег. Сколько тебе? Мне, говорит, много надо. Зачем тебе много? Та молчит. Бабка ей опять: «Чего молчишь, зачем тебе много?». Я, говорит, брюхатая. Радость-то какая! Бабка моя чуть ли не в присядку пустилась на радостях. А эта ее останавливает. Только, мол, дите мне никуда не стучалося, я сама еще дите, аборт буду делать, только денег совсем нет. Как же так, бабка начала возмущаться, дите же, нельзя аборт, рожай, доченька, не гневи Бога, раз дал он такое счастье, рожай. Как же, говорит, счастье, кому оно нужно счастье такое, я жить хочу, а не мучиться. Змеюка, чего с нее взять? Ну, так что, дашь денег? Не дам! Рожай, не хочешь сама растить, отдай нам, мы с батькой вырастим, раз уж мать у него такая змеюка бессердечная, а мы вырастим, чай без крова не останется. Она как это услышала, как покрылась вся пятнами, и давай визжать. Вам? Дите вам? Да я с вами срать рядом не сяду, не то, что дите вам отдать! Лучше аборт, чем вам, ненавижу вас! И снова убёгла. А бабка за сердце (пауза).

Я во двор захожу, а она так и сидит на завалинке. Бледная-бледная. К стенке прислонилась и губами еле шевелит. Я как увидал, сразу понял, без шалавы этой не обошлось. «Где она?» - кричу, удавлю ее, гиену проклятую. А бабке моей только хуже еще стало, занес ее в хату, а у самого слезы прямо наворачиваются. И вроде понимаю, что плакать не должон, не мужское это дело, а они сами, проклятущие, текут и текут. И бабка на меня смотрит, и сама как давай реветь. Ох и тяжко. (пауза).

А через три дня не стало ее, бабки моей, женушки моей любимой, единственной моей и ненаглядной...


Не сдержался, пустил слезу, зашмыгал носом, достал платок, утерся, убрал платок, вынул папиросу, спички, прикурил, затянулся.
Я уж тут покурю, не выгонют, поди! Мочи нет терпеть!
Курил молча, качал головой.
Стоял у могилки ейной, смотрел на карточку, а у самого прямо сжалось все внутри. Ну до того горько, хоть волком кричи. Что ж это, говорю, такое, Господь? Чем же прогневал я тебя, что забрал ты бабку мою? Царствие ей небесное! Чем мы не угодили тебе, что дочку послал нам такую? Ведь есть же люди - самый настоящий помет человечий, и ничего живут себе спокойненько, как у Христа за пазухой, все у них мирно, все у них ладно, а тут… (пауза)

И стал мне белый свет не мил. За околицу выйдешь, всюду люди, все-то улыбаются и всё-то у них хорошо, а тут хоть в петлю лезь. Скотина не кормлена, до нее ли мне было? Давай орать, а я стою посреди двора и никак не могу сообразить, что надо пойти поросятам да курам дать. Вон че было.

На третий день оклемался маленько. Поеду, думаю, в город, найду шалаву эту и придушу ее! Я тебя породил, я тебя и убью! И пусть меня судят: люди, Господь, пущай сажают меня, все равно мне житья теперь нет! И поехал. Как был, так и поехал, голому собраться – только подпоясаться. Ну, думаю, попадись мне только змеюка проклятучая! Но где там, это ж не наш поселок триста дворов и то нету. Народу тьма, где искать-то и ума не приложишь. Помыкался я два дня по улицам, да так ни с чем и воротился. (пауза)

А дома «дурочку» достал, помянул бабку мою. Ну, думаю, к чертям змеюку эту. Не было ее никогда, и все тут. Пущай живет себе, раз земля ее держит, а я ее знать не знаю. Огляделся кругом – пусто всё. И в хате пусто, и внутри пусто, словно с мясом кто вырвал. Вся любовь, что во мне была, доброта, радость: всё человеческое делось куда-то, одна только злость проклятучая осталась. А со злостью этой что за жисть? Звериная, самая что ни на есть. (пауза)

Только животина меня и спасла. Повозишься с нею и всё приятнее, и дело есть, и понимаешь, что кому-то нужен ещё. Не привык я один-то жить, так бы пил горькую, да с ума сходил, а с хозяйством не расслабишься, не до горькой совсем. Поросят, я, правда, сдал, тяжело одному - со всем не управиться, но вот Чернушку оставил, да кур десяток. Как без них-то?

Так и жил. С утра встанешь, Чернушку подоишь, на пастьбу отправишь, да в огород. Пока польешь, пока прополешь, там копнешь, тут подвяжешь, пол дня и пройдет, пожрешь, отдохнешь маленько, двор подметешь, а там уже пастух коровку пригонит, горевать-то и некогда. (пауза)

Года через три али четыре Матрена Алексеева овдовела, все и давай талдычить. Талдычат и талдычат, мол, дед Кирилл, чего ж ты сидишь, как пень? Иди к Матрене, ты один, она теперь одна, вместе и живите. Ишь чего выдумали. Вместе. Как же я к ней пойду, коли чувствов у меня к ней никаких нету? А без чувств я не могу, это молодежь теперича любить не умеет, а мы-то по-настоящему любили, жить друг без дружки не могли. Да и попривык я уже один, тяжело, конечно, но терпимо. Не пошел к ней, пусть другого кого ждет.

И словно в награду за это, Господь послал мне, старику, чудо. Мол, на вот тебе, Кирилл, за страдания твои, да за стойкость подарочек. Отелилась Чернушка. Прежних-то телят, я сразу сдавал, а эту не смог. Она как посмотрела на меня, как глаза-то я ее увидел, так все аж перевернулось во мне. Столько ласки в них было, столько тепла. Так только бабка моя на меня и смотрела. Оставил я телочку мою, пущай, думаю, со мной живет. Чернушку потом продал, коровка-то хорошая, не старая еще, но с двумя я точно не управился бы. И всё - с того дня радостно жить мне стало. Это ж не просто тёлка-то была, это бабка моя ко мне вернулася. Ну, чего смотришь? Как есть, так и говорю. Рекоронация. Слыхал про такое? Чего? Реинкарнация называется? Ну, пущай так. Я по телевизеру смотрел, там и рассказывали, что души, мол, с земли никуда не уходят, а переселяются то в козу, то в кобеля, то в змеюку какую-нить, али в другого человека, тут уж как повезет. И получается, что мы много жизней-то и проживаем. А то, что это бабка моя, я чуть ли не в первый день понял. Назвал ее Офелией. Чего ты смеёсся? У бабки моей любимое кино было, этот, как его? «Гамлет». Вот. Со Смоктуновским. У нас его и в клубе, помню, крутили и по телевизеру сколько раз показывали, и кажный раз смотрела и всё переживала, ревела прямо, бедный Гамлет, понимаешь.


Электричка притормозила на очередной станции.
Женский голос. Железнодорожная. Следующая остановка Купавна.

Дед Кирилл. Опять не моя. (пауза)

И стал я жить с Офелюшкой моей. (воодушевленно) Она вымахала знатно, такая ладная, такая упитанная, красавица – лучшая телка во всем посёлке! А молоко-то какое вкуснючее у нее было, во какое молоко! (поднял большой палец). И телята все на загляденье получались, не то, что змеюка наша, но я уж про нее и думать забыл. Зайду в коровник, здравствуй, красавица моя, говорю, как ты тут, скучала без меня? Постою, поглажу ее, да рассказываю, как жил без нее, чего делал, чего в посёлке творилося, а она слушает, хвостом машет, да улыбается. Ей-богу не вру, натурально так улыбалась, прям как ты сичас. А то и песню запою «Смуглянку», «Тачанку», «На Муромской дорожке». А она как замычит – нравилось ей, да головой давай качать, мол, спасибо тебе, Кирочка, потешил. Наши-то, правда, на смех подымали, мол, совсем дед Кирилл на старости лет умом тронулся с тёлкой разговаривает, да я не обижался. Где ж им, холерам, понять, что это непросто телка была, с бабкой я своей разговаривал. Ей, родимой пел. (пауза)

Так думал спокойненько и доживу свой век. Помрем с Офелюшкой вместе, а там, глядишь в букашек каких вместе превратимся, да только опять судьба-злодейка вмешалась. Столько лет уж прошло, я сам, видишь, какой хворый стал, да коровке моей 13-ый год шел, немного-то и оставалось, а тут раз и явился он, боров этот проклятучий, чтоб ему пусто было!
Разозлился, сжал кулаки.
Прихожу с магазина, а он у калитки сидит. Здоровый такой, лохматый. Здрасти, говорит. Здрасти. Вы, говорит, Митрохин Кирилл Андреич? Из милиции что ли, спрашиваю. А я, говорит, к вам. Ну, точно, думаю, милиционер, хотя годков вроде мало. Ну, проходи, говорю, раз ко мне.

Зашли в хату. Он сел, осматривается, молчит. Ищет что ли чего, думаю. А он все молчит. И я молчу. Потом все-таки спрашиваю: «А ты, сынок, чей будешь-то?». А он мне, я, говорит, внук ваш, дед Кирилл. Что за брехня? Нету у меня никаких внуков, и не было никогда. Я, говорит, в детдоме рос. Мать моя - Алена Митрохина – дочь ваша. Змеюка эта? Не дочь, говорю, мне она, гиена немытая, чтоб ей пусто было! Иди к ней, нечего тебе тут делать! Я бы, говорит, пошел, да померла она уже. Ну, думаю, есть значит, все-таки Бог, не сошло ей с рук. А Батька что ж твой? А батьки, говорит, и не было никогда, не знаю я, кто мой батька. Вот горемычный! Народили дите, да бросили. Рябой-то Семеныча ее тоже бросил, почти сразу, приезжал сюда, а потом сбёг, и где сичас никто не знает. Тоже, поди, гниет уже где-нибудь. Я, говорит, по паспорту мамкиному узнал, что она отсюда родом, вот и приехал, а тут уж мне сказали, что к вам нужно. Растерялся я маленько. Не думал, что вот так все обернется, но пожалел мальца, крысеныша этого безродного. Как зовут-то тебя, спрашиваю. Валера. Так что ты хочешь-то Валера? Да вот, говорит, хотел родственничков найти, я ж все 18 лет свои только тем и жил, что близких отыскать мечтал. Ну, коли так, говорю, оставайся у меня, живи себе на здоровье, места хватит, работа тоже найдется. Хочешь? Хочу, говорит. (пауза)

И стал этот боров у меня жить. Я его молочком пою, жрать готовлю, а он тунеядец, весь в мать. Делать ни че не умеет, только у телевизера сутками просиживает. Что ж ты, говорю, работать не идешь? Я уж с Максимычем договорился, он сказал, возьмет тебя в цех. Рано, говорит, еще, я после детдома не отдохнул еще. Что ж ты, говорю, там работал что ли? Там, говорит, и без работы несладко было. Ладно, хрен с тобой, а что ж ты мне-то даже не помогаешь? Так, ты, говорит, и сам неплохо справляешься, вон здоровый какой. Ну и разругались мы с ним.

А на следующий день он и заявляет. Нет, дед Кирилл, не нравится мне тут у вас в посёлке, не жизнь, а дерьмо какое-то, поеду я в Ногинск лучше, там работать буду. Ну, что езжай, говорю. Только ты, говорит, денег мне дай, а то у меня мало. Сколько ж, говорю, тебе надо? Тыщ питсот. У меня аж глаза на лоб полезли. Это ж какого лешего тебе столько понадобилось? А я говорит, машину куплю и устроюсь в такси работать. Ишь чего придумал-то? В такси он будет работать, кобель недостриженный. Где ж, говорю, я тебе столько найду? У меня тыщ писят если есть на книжке - уже хорошо. У меня ж только коровка и есть моя кормилица. А ты, говорит, продай ее, насаешься с ней, аж смотреть противно. Как же, говорю, я ее продам, если она самое дорогое, что у меня есть, потому как и не корова она вовсе, а бабка твоя. Он только пальцем у виска покрутил, мол, совсем дед ты рехнулся, а потом говорит: «Да толку от нее, хоть продавай, хоть нет, много не дадут, ты лучше дом продай!». Ишь че опять выдумал? То, корову продай, то дом. Где ж говорю, я жить-то сам буду, ежели дом продам? А, говорит, подселишься к бабке какой-нить и будешь у нее жить. Ух, боров, пригрел его, пустил домой! Знаешь, говорю что! Вот тебе, а не дом! (показал «дулю»). Езжай в свой Ногинск, не нужен мне такой внук, тунеядец! У него желваки надулись, кулаки сжал, зыркает на меня, будь его воля, придушил бы. Завтра, говорит, уеду и вышел из хаты. (пауза)

Вечером пришел пьянющий, еле на ногах держится. Я рукой махнул, да спать лег. А утром просыпаюсь, смотрю, нет его. Ну, думаю, и хорошо, ушел значит, скатертью дорога. И в коровник-то захожу. Здравствуй, говорю, ласточка моя, щас буду доить тебя, родимая и глаза подымаю, а там… Ой, Господи… Не могу прям…. (пауза) Там… (закрыл лицо рукою, пытался прийти в себя) Офелюшка моя… прибитая лежит… Он ее, гнида бессердечная… топором. Я как увидел, ноги у меня так и подкосились… Лежит, моя тёлочка в луже кровушки своей и глаза… такие грустные, такие… ох, сука… Это он мне, гадёныш отомстил, последней радости в жизни лишил… Да лучше бы он меня пришибил, чем вот так, животину… Это же каким зверем бессердечным надо быть, чтобы животинку угробить? Да как у него, гадёныша, рука-то вообще поднялась? Такая добрая, такая ласковая коровка была, нет ему, змеенышу, прощенья! Мамка у него змеюка была, и он таким же вырос. (пауза)

Дома уж никак мне оставаться нельзя было, не выдержало б сердце. Не каменное ж. Сходил на могилку бабкину, поплакал, да вспомнил, как стояли мы с ней прудах этих Чистых, да как светилась она вся от радости. Ну и собрался на скорую руку в дорогу. Дай, думаю, съезжу на пруды эти, пройдусь, как тогда, пока жив-то еще. Пока окончательно не доконали они меня… Ну, а потом уж и к внуку поеду, чтоб ему пусто было!

Вот и еду… В глаза его бесстыжие посмотреть напоследок. (пауза) Вот такие дела…
Уронил мешок. Вылезло дуло ружья. Наклонился, поднял мешок, сел на место.
Затемнение.

Вагон № 3

В вагон, слегка сгорбившись, вошел ПРОДАВЕЦ КНИГОЛУП (невысокий, пухлый, с усами, в очках, на вид 40-45 лет) с большой сумкой, которую он поставил на пол, открыл, долго рылся в ней, наконец вытащил тяжеленную энциклопедию, повертел в руках, открыл, полистал, зачитался, опомнился, закрыл книгу, прокашлялся и только открыл рот, как голос дикторши его опередил.


следующая страница >>
Смотрите также:
Лица: Дед Кирилл 77-78 лет
512.13kb.
3 стр.
Пьеса в двух действиях
515.55kb.
3 стр.
Скоро, скоро Новый год! Скоро Дед Мороз придёт. Маша Костина, 6 лет
10.98kb.
1 стр.
Дед Мороз и сосулька
11.52kb.
1 стр.
Малышев кирилл 2ю токсово 12: 01: 00 2 1143 яблоков кирилл 3ю эверест кировск 12: 02: 00
495.86kb.
4 стр.
Программа «Похищение Нового Года»
70.18kb.
1 стр.
Сценарий для 9-11 классов
133.4kb.
1 стр.
Кирилл и Мефодий
343.69kb.
1 стр.
1150 лет славянской письменности
56.97kb.
1 стр.
Действующие лица дима 19 лет Славик 22 лет Лера 20 лет Юлька, её сестра 18 лет Кулёк, отец Димы 50 лет Старуха Аркаша
437.33kb.
2 стр.
Телекоммуникационный проект «На парусах мечты»
188.9kb.
1 стр.
Кирилл Туровский
85.75kb.
1 стр.