Главная
страница 1страница 2 ... страница 10страница 11




В.Г. НИКОЛАЕВ

СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ПОНЯТИЯ В СОЦИОКУЛЬТУРНЫХ КОНТЕКСТАХ:

ОПЫТ РЕФЛЕКСИВНОЙ СОЦИОЛОГИИ ЗНАНИЯ*
Эрвинг Гоффман в «Формах разговора» провел различие между тремя типами говорящих: «автором» (определяющим концептуальное содержание речи), «аниматором» (физически производящим высказывания) и «действующим лицом» (тем, кому в конечном счете приписывают речь и ее содержание другие люди)1. Лисбет Липари, пользуясь этим разграничением, показала, что опросы общественного мнения, в машинерии которых эти три роли оказываются строго разграниченными, легко превращаются в ритуализованные процедуры, конечный смысл которых остается сокрытым от их исполнителей2. Дефект, который ею раскрывается, состоит в том, что исполнители таких ритуальных процедур не рефлексируют по поводу природы своих высказываний о социальном мире, и указанная нерефлексивность делает их «аниматорами» (машиноидными исполнителями неведомых им смысловых сценариев, «авторами» которых они не являются), или, в язвительном определении этнометодологов, «институциональными идиотами» — по крайней мере, в том сегменте их жизнедеятельности, который наполнен их профессиональной работой.

Думается, что дефект, о котором идет речь, может относиться не только к опросам общественного мнения, но и, поскольку речь идет о социологии, к более «возвышенным» и «научным» видам социологической работы. Социолог, занимающийся «теоретической» или иной «интерпретативной» и «объяснительной» деятельностью, пользуется разными понятиями, схемами, классификациями, способами обращения с материалом, приемами рассуждения и интерпретации и т.д., «авторство» которых принадлежит не ему и которые, при отсутствии специальной рефлексии по их поводу, оказываются непроговоренными предпосылками его высказываний о социальном мире, смысл которых высвечивается в полной мере только в соотнесении с этими предпосылками и в их контексте. В отсутствие рефлексии под видом беспредпосылочной работы осуществляется, в качестве побочного продукта повседневного профессионального говорения, производство и воспроизводство латентных контекстов, которые, будучи своего рода «рамками» оглашаемых содержаний, определяют — незаметно для говорящего — смысл его высказываний не меньше, а то и больше, чем сами эти содержания «изнутри» себя. Контексты, которые воспроизводятся говорящим как «социологом» и от лица «социологии» в машиноидной манере, никогда не могут быть отрефлексированы полностью3. Это значит, что любая социологическая работа в той или иной степени машиноидна, причем непременно и неисправимо. Однако это не значит, что от «бесконечной задачи» рефлексии по поводу оснований своей работы — в силу ее окончательной невыполнимости — следует совершенно отказаться. Такой отказ, если бы он был кем-то провозглашен как эксплицитная программная посылка, означал бы, что «социология» окончательно смирилась с участью быть всего лишь повседневной практической деятельностью особого круга лиц, стигматизированных как «социологи»4, и фактически отбросила претензию быть чем-то большим, нежели знанием обывателя. Если мы не желаем смириться с тем, что обыденного знания об обществе достаточно для всех возможных человеческих нужд и интересов, рефлексивность должна быть принята нами как безусловный императив, как часть нашего профессионального научного этоса и как не подлежащая сомнению добродетель. Дальнейшие рассуждения и изыскания имеют смысл лишь при условии признания рефлексивности как такого безусловного императива.


1. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ: СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ

ПОНЯТИЯ КАК КОНТЕКСТНЫЕ ФЕНОМЕНЫ


Как отмечает А.Г. Здравомыслов, «понять такое общество, как Россия, возможно только на основе ее собственного исторического прошлого, ибо отношения и взгляды людей на самих себя и на жизнь общества не уходят в прошлое бесследно. Они живут в каждом новом поколении, приспосабливаясь к инновациям современности, перерабатывая для себя новый — свой собственный — исторический и жизненный опыт, опираясь на тот инструментарий и аппарат понимания, который был создан в культуре предшествующими поколениями людей, предшествующими формулами языка, на тот словарный запас, который уже находится в обращении. В этом одна из кардинальных дилемм социального мышления: оно не может освободиться от сложившихся форм мышления в тех же масштабах и темпах, которые сопряжены с изменением жизненных практик. И в то же время оно не может существовать без постоянного обновления того, что называется социологическим дискурсом»5. Приведенные слова можно отнести, конечно, не только к российской социологии, но и к любой национальной социологической традиции, которая так или иначе оказывается укоренена в социокультурном контексте и вследствие этого так или иначе оперирует понятиями и схемами мышления, не свободными от этого контекста.

В условиях расширения международных коммуникаций в сфере социологии это обстоятельство создает определенные трудности во взаимопонимании между учеными разных стран, знающими и делающими социологию на своих национальных языках и в соотнесении с теми «образами общества», которые даны им в их собственном опыте как более или менее естественные и само собой разумеющиеся. Проблемы, порождаемые этим обстоятельством, вполне осознаются в международном социологическом сообществе. В частности, после XIII Всемирного социологического конгресса было учреждено Бюро международной социологии, призванное «содействовать углублению межкультурных связей в социологическом сообществе, преодолевая культурные, лингвистические и политические барьеры, препятствующие взаимопониманию в самом профессиональном сообществе»6. Первое заседание Бюро состоялось в 1996 г., второе — в 1997 г. Проблемы, обсуждавшиеся на этих заседаниях, сводятся к двум основным.

Первая заключается в том, что «социальные науки представляют собой, с одной стороны, часть определенных национальных культур, а с другой... “наука как таковая не может быть национальной”, она обладает наднациональными характеристиками». Так, «проблемы социальной структуры, дифференциации, доминирования и господства обсуждаются социологами всех стран, и в этом смысле они наднациональны. Но в каждой стране социальная структура, социальная дифференциация и система власти сугубо специфичны». Круг тем, в связи с которыми возникают схожие проблемы, разумеется, не ограничивается названными; он столь же широк, сколь широка сама социология. «В силу этого каждый социолог сталкивается с дилеммой: быть ли ему представителем своей национальной школы в социологии, или же занять по отношению к собственной стране и к собственной культуре позицию некоторого наднационального наблюдателя, который провозглашает истины от лица науки как таковой, не признающей национальных границ». (Хотя в этой формулировке несколько преувеличивается степень рациональности выбора между той или другой позицией и не проговорено, что указанный выбор осуществляется и автоматически, независимо от того, хочет ли социолог вообще его совершить и сознает ли он вообще его наличие и совершение, указанная дилемма вполне реальна, значима, и суть ее схвачена очень точно.) Для российского обществоведения эта дилемма очень значима, если даже не сказать болезненна, однако она «не является исключительным достоянием внутрироссийской дискуссии. По сути дела она в тех или иных формах воспроизводится всюду и приобретает особую остроту там, где проблемы культурной самостоятельности приобретают политическое значение». Иначе говоря, проблема имеет «международный характер: везде и всюду есть возможность выбора между акцентированием национальной традиции и национальной культуры, национальной специфики и национальных путей развития, с одной стороны, или международного опыта, опыта “передовых стран” и регионов, подчеркиванием значения глобальных процессов, с другой стороны». Проблема, о которой идет речь, может быть сформулирована в парсонсовских терминах как дилемма «партикуляризм versus универсализм». С одной стороны, социология, претендуя на статус науки, должна ориентироваться на универсальность; с другой стороны — укорененность в частных социокультурных контекстах неизбежно влечет ее к партикулярности7.

Вторая проблема, ставшая предметом обсуждения, касалась «культурной власти» и «роли языка». Если доверять цитируемому документу, эта проблема была сведена (хотя и не целиком) к языковому «доминированию англосаксонской культуры, преимущественно в ее американском варианте, в социологической профессиональной среде». Речь идет о том, что «с одной стороны, иностранный язык — и прежде всего английский язык в социологической среде — есть средство научной и культурной коммуникации. С другой стороны, volens-nolens английский язык стал средством культурного доминирования в социологической литературе». В этой связи выражалась озабоченность тем, что, в свою очередь, «сама американская социология очень мало интересуется тем, что происходит за пределами ее страны: не более 5% американских преподавателей социологии читают что-либо опубликованное на иных языках». Исходя из того, что подобное «доминирование... означает в какой-то степени обеднение содержания социологического знания», Бюро «высказалось против полного засилья одного языка в социологической коммуникации и рекомендовало обратить внимание на практику полилингвистической коммуникации», а также рекомендовало «обратить большее внимание, чем это делается сейчас, на переводы не только с английского языка на иные языки мира, но и с иных языков мира — в том числе и с русского — на английский, французский, испанский языки». Для того, о чем дальше будет говориться в этой статье, эта «проблема» не очень важна. Гораздо важнее и интереснее проблемные следствия, которые неизбежно будут порождаться попытками ее решения, а именно те, о которых говорилось раньше: всякая реальная (а не абстрактная) попытка перевода — как переноса текстов и образующих их элементов из одного языка в другой, из одного дискурсивного поля в другое — рано или поздно обнаруживает, что при этом переносе смыслы в той или иной степени, иногда существенной, деформируются.

Бюро международной социологии обратило внимание на эту проблему, наряду с двумя ранее названными. Приведем еще одну большую выдержку из рассматриваемого документа: «Проблема межкультурной коммуникации в социологии и социальных науках особенно значима и в связи с тем, что в различных культурных контекстах те или иные базовые социологические понятия приобретают различные смысловые и ценностные нагрузки. Термин “расовая проблема” вполне уместен в американской литературе, но во Франции аналогичное употребление даже самого термина будет воспринято как проявление расистской установки. Понятие “статус” — обратил внимание Валлерштайн [в то время президент МСА], — в американской социологической литературе берет начало от перевода работ Макса Вебера, в которых он употреблял термин Stand (положение), при обратном же переводе этого термина с английского на немецкий возникло понятие “Statusgruppe”. То же самое можно сказать и о понятии государства. State в английском переводится на французский как État, но в культурном контексте этим понятиям придается совершенно различное значение». Обозначив существование такой проблемы, Бюро призвало социологов «как можно больше внимания уделять социально-культурному контексту рассмотрения употребляемых понятий и терминов» и указало на назревшую «необходимость создать особый труд по истории основных понятий в социологии (Begriffsgeschichte), что несомненно будет содействовать разработке средств более полного взаимопонимания и обогащения содержания в структуре социологического знания». Что касается последнего пожелания Бюро, то, разумеется, упомянутый «особый труд» как законченный том, пусть даже очень большой по объему, никогда не может быть и не будет реализован, потому что рефлексивная задача, которая перед ним ставится, является, если воспользоваться выражением Гарфинкеля, «бесконечной задачей». Если же взять проблему в целом, как она была здесь сформулирована, то она действительно важна, по-настоящему значима, и внимание к ней является естественным следствием стремления социологов к повышению научности того дела, которым они занимаются. Наше внимание далее будет сосредоточено именно на этой проблеме, однако прежде чем обратиться к содержательному ее рассмотрению, мы должны ее несколько переформулировать, так как цитируемые формулировки, которыми мы до сих пор оперировали, нас не устраивают.

Приводимые ниже утверждения представляют собой базовые посылки, из которых мы будем в дальнейшем исходить как из относительно прочного и надежного основания для того рода исследований, которые предлагаются ниже и которые обозначаются в целях удобства как «рефлексивные», в принятом выше понимании этого слова. Иначе говоря, эти посылки служат нам для решения наших задач базовой схемой соотнесения.

Прежде всего, мы принимаем в качестве исходного допущения реальное наличие того, что может быть названо «национальными социологическими традициями» (как они именуются здесь), или «национальными социологическими школами» (как определяет их проф. А.Г. Здравомыслов). Оба этих обозначения сугубо условны, и к ним не могут быть применены критерии, по которым вычленяются отдельные «традиции» или «школы» как конкретные, эмпирические единицы. При использовании этих условных обозначений речь идет исключительно о том, что, как бы ни были друг с другом связаны социологи разных стран, как бы ни зависели друг от друга социологии, создаваемые учеными в границах разных национально-государственных образований, какие бы устойчивые коммуникации (прямые и косвенные) ни поддерживались социологами поверх национальных границ, как бы ни зависела сегодняшняя социология как таковая от общего фонда социологической «классики», не имеющего ныне четко выраженной «национальной» принадлежности, как бы ни определялось сегодня делание социологии в разных местах земного шара общими («глобальными» и прочими подобными) контекстами, и т.д. и т.п., столь же несомненно и то, что: (1) в разных странах социология имеет свою институциональную историю, более или менее независимую и своеобразную; (2) в странах, где практикуется социология, есть свои социологические сообщества, существующие в виде пространственно ограниченных и протяженных во времени «сетей», внутри которых коммуникации между социологами являются более тесными, регулярными и устойчивыми, нежели связи между социологами, включенными в разные «сети»; (3) социологи, включенные в одну «национальную сеть», вовлечены в общее поле социокультурного опыта, более или менее отличное от других полей социокультурного опыта, в которые вовлечены участники других «национальных сетей», и этот опыт, как бы социологи его ни осмысляли и как бы на него ни реагировали, сказывается множеством разных способов на производимой ими социологии и придает ей большее или меньшее своеобразие, т.е. служит для социологии значимым контекстом. Эти три момента можно свести в одно утверждение: поскольку существуют более или менее замкнутые в национальных границах сети социологической коммуникации, привязанные к определенным социокультурным контекстам, социология как разновидность «духовного производства», реализуемая в этих сетях, не является независимой от этих контекстов. Эта зависимость от ограниченных социокультурных контекстов реализуется несмотря на все внутренние различия, разногласия, разграничения, расколы, «интеллектуальные войны» и т.п., могущие существовать внутри соответствующих «сетей».

Приведенная формулировка нашего первого базового допущения, хотя и отвечает тем целям, ради которых она здесь приводится, содержит злоупотребление целым рядом неаналитических и критически не отрефлексированных понятий: «традиция», «страна», «национально-государственные образования», «национальное», «социология», «ученые», «социологи», «разные места земного шара», «глобальный», «социокультурный» и т.д. В целях экономии места мы оставим эту формулировку в том виде, в каком она была дана, сопроводив это оговоркой, что ее нужно воспринимать как условную и предварительную.

Непригодность перечисленных понятий для аналитических целей становится ясна сразу, как только мы пытаемся расшифровать, что имеется в виду под социокультурными контекстами, в которых делается социология. Попытки такой расшифровки создают веер всевозможных вариаций: «политические контексты», «социально-исторические условия и обстоятельства», «социально-экономические условия», «институциональные контексты», «культурная среда», «духовная среда», «ценностные контексты», «цивилизационные коды», «национальные особенности развития страны», «языковая среда» и т.д. Список таких конкретизаций, уже существующих и пока еще только возможных, может расти до бесконечности и сделать решение стоящей перед нами задачи — демонстрации того, что социологические понятия суть контекстные феномены — практически неосуществимым. Поэтому такой путь (в иных обстоятельствах, может быть, и резонный) нам не подходит, и мы попытаемся подойти к делу с другой стороны.

«Социология», как и любой иной социальный феномен, может быть определена в терминах действия. Она, в конечном счете и в каждом конкретном случае, есть действие, т.е. осмысленное и ориентированное на других поведение. Как действие она представляет собой прежде всего производство устных и письменных текстов (высказываний и рядов высказываний), которые социально определяются как относящиеся к «социологии», в более привычном и повседневном понимании этого слова. Любые другие поведенческие проявления «социологии» (например, производство «включенного наблюдения» или же статистическая обработка данных на компьютере) имеют относительно второстепенный характер. В том социальном мире, в котором мы живем, социология воплощена главным образом в высказываниях — текущим образом производимых и уже произведенных; в первом случае она явлена как развертывающееся действие, во втором — как совершенный акт (если воспользоваться различением А. Шюца). Это значит, что социология, понятая в терминах действия, может быть сделана предметом эмпирического исследования, если ее свести к социологическим текстам, прежде всего письменным, т.е. к той документальной форме, в которой она преимущественно воплощается как публичный факт.

Как социологов, нас в социологии-как-действии интересуют не индивидуальные, неповторимые и идиосинкратические, а регулярные и повторяющиеся черты и свойства. Как и всякое действие, социология совершается определенными способами. Эти способы нас в ней и интересуют, когда мы делаем ее предметом эмпирического изучения. В общем и целом, поскольку, как только что было сказано, социология интересует нас здесь в ее текстовом воплощении, указанные способы — это прежде всего способы говорения, или речевые способы. Это значит, что социологи-как-акторы реализуют в производимых ими социологических текстах определенные способы говорения об «обществе» в различных и многообразных его аспектах. Исследуя социологические тексты как эмпирические факты, мы пытаемся эксплицировать регулярно воплощающиеся в них способы говорения. Эти способы не всегда предстают в ясном и отчетливом виде сознанию самих акторов, так что их выявление требует специальных исследовательских усилий и — поскольку мы сами являемся социологами — особой исследовательской установки. Эта установка может быть определена как отстраненная установка, или установка чужака: нужно смотреть на любой социологический текст и на любые его частицы (высказывания, фразы, отдельные слова) как на неочевидную по смыслу эмпирическую фактуру8. Это значит, что возражения типа «ну, это же очевидные вещи» или «а как же еще об этом можно говорить?» должны быть объявлены изначально недействительными и не могут служить основаниями для того, чтобы остановить на соответствующей ступени исследовательские усилия или открутить их назад. Как только началось исследование, нет больше ничего «самоочевидного».

При рассмотрении «социологии» как действия «социологи» рассматриваются, что вполне естественно, как действующие. Понимаемые таким образом, они производят свои профессиональные действия не как совершенно автономные действующие единицы, а как «члены», в этнометодологическом смысле этого термина9. Понятие «членства» избавляет нас от бесперспективных попыток разложить понятие «социокультурный контекст» на его конкретные составляющие; оно лишь фиксирует факт, что членство в разных коллективах (трактуемых в аналитическом ключе) сопряжено с определенными «способами», которые напрямую ответственны за производство и воспроизводство «контекстов» в практическом действии (в нашем случае — в делании социологических высказываний). Понимая, вслед за Гарфинкелем и Саксом, «членство» как «владение естественным языком»10, мы примем также в качестве рабочих допущений следующие их утверждения: «Тот факт, что людям, делающим социологию — неважно, обывателям или профессионалам, — естественный язык служит в качестве обстоятельств, тем и ресурсов их исследований, привносит в технологию их исследований и в их практическое социологическое мышление его обстоятельства, его темы и его ресурсы. Когда социологи погружены в свои изыскания, они сталкиваются с этой рефлексивностью как с индексичными свойствами естественного языка. Иногда эти свойства характеризуются резюмирующим замечанием, что, скажем, описание, делаемое такими способами, что оно само могло бы быть составной частью тех обстоятельств, которые оно описывает, неизбежно и бесчисленным множеством способов вырабатывает эти обстоятельства и вырабатывается ими»11; «практики социологического изыскания и теоретизирования, темы для этих практик, открытия, получаемые с помощью этих практик, обстоятельства применения этих практик, пригодность этих практик как методологии исследования и все остальное — это целиком и полностью методы социологического исследования и теоретизирования членов. Неизбежно и непоправимо эти практики образуются из применяемых членами методов получения наборов альтернатив, применяемых членами методов сбора, проверки и удостоверения фактического характера информации, применяемых членами методов предоставления отчета об обстоятельствах выбора и самих выборах, применяемых членами методов оценки, производства, опознания, обеспечения и осуществления непротиворечивости, связности, эффективности, целесообразности, планомерности и других рациональных свойств индивидуальных и совместных действий»12.

Перечисленные в цитате способы проявления «членства» в практическом действии, в том числе в речи и в тексте как материализовавшейся речи, не охватывают, разумеется, всего многообразия способов его проявления. Для наших целей мы могли бы расширить этот список следующим образом. Когда мы берем тексты как «акты», мы можем выделять в них различные «детали» (составные единицы, комбинации единиц или другие свойства) и делать их предметом специального исследования. Например, исследуя социологические тексты, можно брать какие-то отдельные понятия и изучать способы употребления этих понятий как «способы, используемые членами». При этом можно исходить из того, что социологи, используя эти понятия в производимых ими текстах, будут — как «члены» — «переносить» импликации своего «членства» из обыденного опыта и естественного языка в профессиональную работу и «естественный» социологический язык. Разные «членства» как владения разными «естественными языками» будут создавать разные «естественные» социологические языки. Например, язык французской социологии будет отличаться от языка американской социологии или английской социологии, а все перечисленные — от языка российской социологии (или, как со времен перестройки повадились ее называть, «русской социологии»). Те «детали» естественного социологического языка, которые в нем уже как следует «угнездились», являются «натурализованными», по определению. Те «детали», которые приходят в какой-то естественный социологический язык извне, т.е. из других естественных социологических языков, подвергаются «натурализации» исходя из естественного опыта членства носителей данного естественного языка, и этот процесс должен протекать аналогично тому, как происходит «нормализация» чужеродных деталей в повседневной жизни. Такая «нормализация» изучалась на микроуровне повседневных практических взаимодействий этнометодологами в их знаменитых экспериментах по разрушению «воспринимаемо нормальных сред»13. И этот же процесс изучался на уровне «контакта культур» в многочисленных исследованиях аккультурации, проводившихся в ХХ в. социальными и культурными антропологами. В частности, Мелвилл Дж. Херсковиц отмечал такие способы инкорпорации новых «элементов» в «культурный паттерн», как синкретизация и реинтерпретация: в обоих случаях новый «элемент» утрачивает чистоту своего исходного содержания, обрастает новыми смыслами и коннотациями, в том числе ранее совершенно ему чуждыми, и за счет этого приводится в соответствие с «паттерном» как привычным способом организации повседневного опыта14.

Когда мы берем отдельные понятия как «детали» того или иного естественного социологического языка, мы изучаем способы употребления этих понятий как способы говорения об «обществе». Способы говорения о «социализации», «маргинальности», «государстве», «власти» и вообще обо всем, о чем пытаются говорить социологи, — все это способы говорения об «обществе», и все это способы, используемые «членами», т.е. укорененные в опыте «членства». «Члены» говорят об обществе так, как они его знают; и это значит, что исследования способов говорения, предлагаемые ниже, могут раскрыть не только особенности «национальных социологических традиций», но и особенности тех обществ, в которых эти «традиции» складываются и поддерживаются. Обе отмеченные стороны тесно взаимосвязаны. С одной стороны, эксплицитное знание особенностей того или иного общества может давать основу для более или менее оправданных ожиданий в отношении того, какие особенности будут свойственны социологической «традиции» в этом обществе; с другой стороны, умение распознавать значимые паттерны говорения об обществе, регулярно реализующиеся в текстовой продукции социологов в рамках этого общества, может служить основанием для вероятных гипотез о специфике этого общества. Через понятия, как и через другие «детали» социологической речи, реализуются значимые социальные контексты, придающие этим понятиям специфическую смысловую окраску; и сами эти понятия с тянущимися за ними шлейфами смысловых нагрузок воспроизводят те социальные контексты, в которых живут и действуют «социологи» как обыватели, наряду с другими обывателями, даже в страшном сне не идентифицируемыми с социологией.

И, наконец, последнее допущение, которое неявно присутствовало в приведенных выше рассуждениях, но пока не было ясно проговорено. Способы говорения принимаются нами как связанные со способами мышления. При всей возможной нетождественности мышления и говорения, мы не можем исходить из того, что они совершенно автономны друг от друга. Мы исходим из того, что привыкание к определенным способам говорения приучает определенным образом мыслить, а способы мышления находят свое выражение в речи. Это значит, что, исследуя способы говорения, воплощенные в социологических текстах, мы исследуем «социологическое мышление». Эта посылка, при всей кажущейся ее банальности, может придать дополнительный «аромат» нашим исследованиям.
2. ТРАНСФОРМАЦИЯ ПОНЯТИЙ ПРИ ПЕРЕНОСЕ ИЗ ОДНОЙ

СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ «ТРАДИЦИИ» В ДРУГУЮ (ПРИМЕРЫ)


Как уже говорилось, понятия при переносе из одной социологической «традиции» в другую, или из одного «естественного» социологического языка в другой, претерпевают трансформацию, суть которой состоит в их приноровлении к соотвествующему паттерну мышления, укорененному в особом опыте членства. В рамках данной статьи мы не можем проиллюстрировать это положение полноценным анализом того или иного примера, так как это потребовало бы гораздо больше места, чем мы можем себе позволить. Поэтому мы ограничимся приведением нескольких примеров подобной трансформации, не пытаясь дать развернутый ответ на вопрос, почему в том или другом случае она произошла.

следующая страница >>
Смотрите также:
Социологические понятия в социокультурных контекстах: опыт рефлексивной социологии знания
2371.93kb.
11 стр.
Трансформация социокультурных моделей взаимодействия в интернациональных семьях
245.29kb.
1 стр.
Программа вступительного экзамена по дисциплине «Социология» для поступающих на обучение по направлению подготовке магистров
113.87kb.
1 стр.
Архипова Ольга Викторовна
179.85kb.
1 стр.
Программа Социология социокультурных изменений для лиц, имеющих диплом бакалавра/специалиста
123.68kb.
1 стр.
Вопросы по «экономической социологии»
11.98kb.
1 стр.
Социс”. 2011.№1. C. 22-29. Национальное и наднациональное в социологии
177.28kb.
1 стр.
Романовский, Николай Валентинович о важной странице исторической социологии в связи с одной, едва ли не забытой книгой // Социологические исследования. 2007. N с. 144-150
164.89kb.
1 стр.
Социальное конструирование реальности Трактат по социологии знания
3006.79kb.
14 стр.
Отдел политической социологии и информационных технологий
83.67kb.
1 стр.
Активизация повседневного знания аудитории в процессе преподавания социологии
260.19kb.
1 стр.
Чтение, письмо, повседневный опыт: социологический анализ литературы
39.4kb.
1 стр.