Главная
страница 1страница 2 ... страница 20страница 21
Сэм Хайес

В осколках тумана

Моему брату Джо с любовью



Пролог
В детстве все мы рано или поздно узнаём, что на свете есть вещи, о которых нельзя говорить вслух, что некоторые слова способны породить ужас. Мне исполнилось четыре года, когда я пошла в детский сад и впервые узнала, что на свете бывают папы. Обнаружив, что у всех других девочек имеются отцы, я спросила маму: «А где мой папа?» До того момента я и не подозревала, что у человека должен быть папа. Ведь никто не упоминал о нем. Словно его никогда и не было.

Однажды воспитательница попросила нас нарисовать семью. И я нарисовала отца, о существовании которого до того дня понятия не имела. Высоченный, он горделиво смотрел на меня густо синими глазами – того же оттенка, что и мои собственные. Он улыбался, а руки его были раскинуты, приглашая броситься к нему, вонзиться в него с такой силой, что он пошатнется, отступит назад…

– Смотри, это папа! – объявила я маме, размахивая еще непросохшим рисунком.



Мы шли домой. И вдруг она отбросила мою руку. Я подняла голову, но разглядеть выражение маминого лица не сумела, не заметила ее внезапной суровой угрюмости – меня слепило солнце. Тогда то она и заговорила об отце, единственный раз в жизни. Я навсегда запомнила, как тем ясным сентябрьским днем мы возвращались на нашу ферму.

– У тебя нет отца, Джулия. Не говори о нем больше. Никогда. – Она прижала к губам указательный палец.



И я послушалась.

Я давно уже взрослая женщина, у меня свои дети, но та давняя прогулка по прежнему свежа в моей памяти, и я по прежнему не знаю, как сказать о том, чего у тебя никогда не было. Как найти слова, если ты их просто не знаешь?

Сама суть речи, звуки, соскальзывающие с губ и растворяющиеся в воздухе, делают каждого из нас уникальным. И когда слова начинают жить собственной жизнью, возникает история. Осколки непроговоренного прошлого тонут в тумане настоящего.
Джулия
Я обнаружила ее совершенно случайно. На заиндевевшем от мороза лугу. Мертвенное лицо, посиневшие губы в засохшей крови. Широко раскрытые глаза буравят зимнее небо. Она не двигалась. Бледная кожа тоже словно искрилась от инея, а красные ногти напоминали горсть рассыпавшихся бусин.

– Грейс…



Я упала на колени, лихорадочно нашаривая в кармане телефон. Стянула с себя куртку, укрыла ее. Голые ноги торчали из под куртки, неестественно выгнутые, припорошенные снегом.

– Грейс, что с тобой? – Я никак не могла поверить, что она жива.



Она вывернула голову, и тонкая кожа на шее натянулась. Открыла рот, и я увидела, что губы подернуты белесой коркой.

– Грейс, что случилось?



В последний раз я видела ее, когда она положила на мой стол сочинение по английскому и стремительно, как водится у подростков, вылетела из класса. Семестр подошел к концу, и все мы с нетерпением ждали Рождества. Из за целого вороха событий – я имею в виду и маму, и Марри – я до сих пор так и не проверила сочинение.

– Док…тор, – прохрипела она едва слышно, через силу.

– Я уже вызвала «скорую», Грейс. Тише, тише. – Я прижала к себе изломанное тело, укрывая собой от ветра.

Через луг к нам мчался Мило; тяжело дыша, он остановился рядом и внезапно лег на голые ноги, торчащие из под куртки, точно желая согреть. Его дыхание облачками пара обволакивало колени девушки.

Через двадцать минут у подножия холма, где заканчивалась тропинка, показалась карета «скорой помощи». Грозовая пустошь – обычное место для выгула собак, но мало кто взбирался до причудливой каменистой чаши, напоминавшей амфитеатр. В детстве я часто поднималась сюда, чтобы затем сбежать вниз, в вырытый человеком кратер, – колени подгибаются, волосы трепещут на ветру, собака заходится в отчаянном лае, не отставая от чокнутой хозяйки.

Марри притворялся, будто бежит со мной наперегонки, но всегда поддавался.

– Деточка, ты меня слышишь?



Врач осторожно высвободил Грейс из моих рук. Их было трое – двое мужчин и женщина. Следом спешили полицейские, двое, оставляя прерывистое стаккато на бело зеленой траве.

– Я нашла ее в таком состоянии, – сказала я, неуклюже нащупывая объяснение. Все казалось нереальным. – Выгуливала собаку. – Холода я не чувствовала, хотя и просидела все это время без куртки. Вот только внутри все окоченело. – Мне показалось, что она не живая, пластмассовая.



Выброшенный манекен. Бесполезная кукла из магазина, засиженная мухами.

– Как тебя зовут, милая? – спросила докторша.

– Грейс. Грейс Коватта. Ее отец итальянец, – сказала я.

– Грейс, девочка, ты меня слышишь?



Пока докторша пыталась заставить Грейс заговорить, ее напарник завернул девочку в одеяло, обшитое теплозащитной фольгой, и открыл маленький чемоданчик с приборами. Грейс подсоединили к небольшому кислородному баллону, и чемоданчик пискнул, уловив слабые признаки жизни.

– Она рассказала вам, что случилось?



Я покачала головой.

– Я выгуливала собаку моей матери. Пес погнался за кроликом, я повернулась, чтобы позвать его, и тут… – Мир перед глазами вдруг размылся, я изумленно прищурилась, вглядываясь сквозь туман. – И тут увидела Грейс. Взгляните на ее ноги. С ними что то не так.

– Ее осмотрят в больнице. Кровотечения уже нет. – Докторша снова склонилась над Грейс и заговорила, четко артикулируя слова. Так люди ведут себя с моей Флорой, будто она слабоумная. – Мы положим тебя на носилки, Грейс, потом отвезем в больницу. – У нее был большой, подвижный рот. Говорящая золотая рыбка.

Девочка все молчала. Просто смотрела на докторшу. Медленно, с трудом облизала неестественно распухшим языком губы, словно собираясь что то сказать. И снова молчание.

– Боже. – Я с силой дернула Мило за поводок. Знакомое действие, напомнившее, почему морозным декабрьским утром я оказалась на этом лугу.



Медики суетились, полицейские огородили площадку, вызвали подмогу. Грейс уложили на складные носилки. Когда ее понесли по тропинке, я пошла рядом. Ее тело под одеялом подрагивало в такт шагам санитаров. Она молчала, слова застыли за пересохшими губами.

– Грейс, ты написала прекрасное сочинение. На высший балл. – Я коснулась укрытого фольгой плеча, словно надеясь, что смогу вернуть ее к реальности.



Своим ученикам я дала задание написать две тысячи слов о том, что они думают о зле. Сочинение почти на свободную тему – еще одна попытка пробудить вдохновение. Работы я так и не проверила, но хотела, чтобы Грейс и в самом деле получила высшую оценку.

– Что с ней случилось? – спросила я, когда мы свернули к деревне. – Есть какие нибудь улики или… – Я не договорила, задохнувшись. Дыхание сбилось, потому что я почти бежала, стараясь не отставать; сзади одышливо трусил Мило. Его присутствие успокаивало.

– Ее осмотрят врачи. Вы родственница?

– Нет, ее учительница.



Вот и деревня. Грозовая пустошь перетекла в грунтовую дорогу, усыпанную осенней листвой. Дорогу, сколько себя помню, всегда так и называли – Грозовой. Мама рассказывала, что зимние бури выворотили здесь из земли три старых дерева.

Мама рассказывала.

Однажды она сказала, что зло любит троицу. Треугольники неприятностей. На мгновение забыв о случившемся, я думала о ней, о Марри, о себе. О нашем треугольнике боли.

Карета «скорой помощи» и полицейская машина перекрыли дорогу. В сумраке мельтешили голубые всполохи полицейского маячка, привлекая зевак. Рябь новостей наверняка уже добралась до соседних деревушек, оттуда перекочует в города и на первые полосы газет. Через несколько часов вечерние газеты выстрелят заголовками с именем Грейс.

Командой полярных исследователей мы потянулись к машинам, и вот перед нами именно те, кого я и ожидала здесь увидеть. Пожиратели новостей. Тотчас вспомнилось, почему мы уехали из деревни: надоело это сарафанное радио, которое работает быстрее, чем электронная почта. Если бы Грейс не лежала сейчас на носилках, я бы попросту ушла, порадовавшись, что больше здесь не живу. Двадцать восемь миль – не расстояние, но, перебравшись в соседний городок Или, мы обрели анонимность.

Я накинулась на зевак. Словно волнорез, противостоящий приливу, я защищала Грейс от непрошеного внимания и в результате пропустила момент, как ее внесли в машину. Не пожелала ей удачи или доброго пути, не сказала, что надеюсь вскоре увидеть в школе.

Спустя несколько секунд «скорая помощь», воем сирены разгоняя толпу, рванулась по дороге. Ее место тут же заняла еще одна подоспевшая полицейская машина. Без сил я опустилась на ледяную траву, ко мне подошел полицейский и попросил рассказать все, что я знаю. И я рассказала, и он все записал, включая единственное слово, сорвавшееся с губ Грейс.
Пятница, а я все еще на ферме, занимаюсь мамиными делами. А что мне остается, верно? Отправиться выгуливать Лабрадора, обнаружить жертву жестокого нападения, вернуться домой и засесть за газеты. Реальность, в которую проскользнул кошмар.

– Мама, – ласково говорю я, беру ее ладонь и подношу к губам. – Грейс по прежнему в больнице.



Девушка там уже четыре дня. Не может ни ходить, ни говорить. Никто не знает, сколько времени займет выздоровление, никто не рискнет даже предположить.

Мама смотрит на меня, и я пытаюсь понять: она слегка повернула голову? Во взгляде мелькнул интерес? Она не знакома с Грейс, но я сообщила ей, что девочка – моя ученица. На прошлой неделе я много рассказывала маме – в основном всякую чепуху о том, чем занимаются ее внуки, что поделывают два подростка, мамины воспитанники. Из за случившегося я временно взяла их под свою опеку. Я полагала, что мой шок передастся и маме, но ничего не произошло. Мама пуста. Ее глаза остались сухи, а тонкая ниточка рта вялая, как и прежде. Мама шевелится, лишь когда я подаю ей чашку с чаем или тарелку. Я буквально слышу, как скрипят ее суставы, когда она ест, словно кто то перешептывается за ее спиной.

– Говорят, что бедняжка Грейс много лет проведет в инвалидной коляске. Ей предстоят долгие месяцы реабилитации. Врачей беспокоят травмы головы. – Я вздыхаю, и мне чудится, будто мамина грудь чуть вздымается – эхо моего вздоха, дуновение печали за хрупкой грудиной. – Хочу навестить ее. – Целую маму в макушку.



В кухню влетают дети, и я выкладываю на тарелки приготовленные для них сэндвичи. Алекс запихивает мягкий хлеб в рот, не успев сесть за стол. Провожу рукой по волосам Флоры и подвигаю ее стул к столу. Мамины подростки опаздывают.

Апельсиновый сок?  – показываю я Флоре.

Она кивает и улыбается. Я готовлю сэндвичи для наконец объявившихся подростков, и они выскальзывают из кухни, прихватив бутерброды с собой. В последние дни они держатся поодаль, мудро избегая смятения, окружающего маму.

– Спасибо, – оборачивается в дверях девочка и нервно взглядывает на меня, нерешительно улыбаясь.



Ее брат молчит. Он меня беспокоит. Иногда пропадает на несколько часов, сплошь и рядом возвращается весь в грязи.

Со стуком ставлю на стол стаканы и замираю, оглядывая кухню. С годами в доме мало что изменилось. Окно по прежнему дребезжит на ветру, а если дождь сопровождается северным ветром, то на подоконнике собирается лужа. Вдоль стен выстроились старинные буфеты из сосны, забитые фамильным фаянсом, стеклом, щербатыми столовыми сервизами, детскими рисунками, кружевными салфетками, коробками с веревками, тюбиками клея, тесьмой, сломанными ручками и старыми счетами. Каменные плиты на полу, пожалуй, темнее, чем мне запомнилось, а стены пожелтели, но пахнет здесь по прежнему: дымом, стряпней и любовью.

– Может, вам с Флорой одеться потеплее и сходить после обеда к «тарзанке»? – предлагаю я Алексу, но останавливаюсь на полпути к раковине. – Впрочем, нет, слишком уж холодно. Посмотрите лучше кино, вы же захватили с собой какие то диски.



Кто то надругался над Грейс. Сломал, изрезал ее тело и оставил голой на поле. Я обнимаю детей. Нельзя им играть на улице, пока мы живем в доме бабушки.

– Нет, мы хотим пойти на луг! Там вовсе не холодно. И Грэдин вечно там пропадает. Почему ему можно, а нам нельзя?



Алекс не ноет, но излагает свои доводы. Научился этому у отца? И так же, как и отец, понимает, что доводы не помогут. Решено – значит, решено. Я строго смотрю на него, потом снова подхожу к матери.

– Мама, – спрашиваю мягко, – хочешь сыра?



Ответа я не жду, но все равно всегда спрашиваю. Уже не помню ее голос, хотя с тех пор, как она замолчала, и прошла то всего неделя. Никто не знает, почему мама не говорит.

Ставлю ей на колени тарелку с сэндвичем.

– Если придвинешься к огню еще ближе, то превратишься в тост. – Ловлю себя на том, что разговариваю с мамой, будто воспитательница в детском саду. – Алекс, вы погуляете с папой, но позже. Он придет в пять. – Я словно извиняюсь за запрет играть на улице.



Алекс расцветает в улыбке и тотчас превращается в маленького Марри. У него круглое живое личико, а предвкушение, горящее в глазах, несоразмерно предстоящему событию. Он так похож на моего мужа, которого, как мне кажется, я знаю как облупленного. Флора тянет меня за руку и вздыхает.

Что?  – раздраженно чертит она в воздухе пальцем, сдвинув брови.

Папа,  – рисую я в ответ. – Заберет вас в пять.

Флора, забыв о сэндвиче, бежит к бабушке и уютно устраивается у нее на коленях, потеснив тарелку. Похоже, Флора не рвется на прогулку. Со вздохом натягиваю резиновые перчатки, собираясь вымыть посуду. У мамы нет посудомоечной машины. А также стиральной машины, сушилки, телевизора и даже электрического чайника. Когда мы приезжаем к ней в гости, то влезаем в теплые свитера, а дети берут с собой переносной DVD плеер.

– А куда мы с папой пойдем? – спрашивает Алекс, расправляясь с сэндвичем.

– Не знаю, но надеюсь, не на его ужасную лодку. Тем более вечером. – Я погружаю руки в мыльную пену, представляя, как Флора соскальзывает в реку, не в силах даже позвать на помощь. Ее рот наполняется водами Кема. – Наверное, поедете играть в боулинг или лакомиться пиццей.

Мысль о том, что вечер они проведут в городе, успокаивает. Там с ними ничего не может случиться.

– Или в гости, – добавляет Алекс.

– В гости? – быстро повторяю я. Надеюсь, Алекс ничего не заметил. В гости к мужчине или к женщине? Наши жизни уже расходятся.

Алекс пожимает плечами. Я оставляю эту тему, потому что раздается звон. Это Флора сбросила мамину тарелку на пол.

Ничего страшного,  – машу я руками в желтых перчатках, в стороны летят хлопья пены.

Флора прячет улыбку, уткнув лицо в бабушкино плечо, а та нерешительно обнимает ее. Давно я не видела маму такой оживленной.
Марри опоздал на час. Бросаю ему ключи от машины – ожесточеннее, чем собиралась. Он ловит их у груди – удивленный, обиженный, – но по выражению лица я вижу, что он прекрасно меня понимает. Его машина в мастерской, ждет ремонта. Наверняка еще долго там пробудет. Я молюсь о том, чтобы он не посмел катать детей на лодке или пить за рулем моей машины. Нет, конечно, я могу ему доверять.

– Извини, я…

– Дети! – Мне не интересно, почему он опоздал и почему на нем лишь тонкий свитерок, когда на дворе вся земля в инее. – Входи и закрой дверь, а то замерзнешь.

Входи в мой детский сад, думаю я. И все таки мне хочется укутать Марри одеялом, а потом и самой забраться под него. Я вздыхаю, сознавая, что такие моменты минули навсегда.

– Как ты поживаешь? – спрашивает он. – После того как…

– Будешь чай? – перебиваю я, сразу пожалев, что спросила. Потребуется вечность, чтобы чайник закипел, а я не хочу, чтобы дети вернулись в ночи. Кроме того, нам придется вести неловкую беседу, прихлебывая обжигающий чай и пуская камешки по поверхности светской беседы, только бы не сказать того, что нужно сказать. Слишком поздно для слов. – У меня все хорошо, спасибо. О Грейс пока никаких новостей нет.

Марри задумчиво кивает:

– Да, чай – это здорово. – Он встает спиной к огню и обращается к моей матери: – Мэри… – Он не знает, что еще сказать. – Как вы?



Мамин взгляд уткнут в колени Марри. Она не отвечает, только чуть сглатывает и моргает. Я прохожу мимо них и ставлю чайник на плитку.

– Все по прежнему, – говорю я. Это неправильно – отвечать за нее, ведь Дэвид советовал обращаться с мамой так, словно она в порядке. – Дэвид… то есть доктор Карлайл регулярно ее навещает.

– А что, доктора и в наши дни ходят к больным на дом? – Марри потирает щетинистый подбородок.

– Ты отращиваешь бороду? – Зря я упомянула о Дэвиде.

– И часто он вас навещает? – не сдается Марри.

– Заходил вчера и обещал быть завтра. – Насыпаю заварку в чайник. В Нортмире не ведают, что такое чайные пакетики. – Похоже, мама рада его визитам.

– А ты?

Я вздыхаю и изображаю на лице усталость.

– Я же не больна, Марри. Мне врач не нужен.

– Ты рада его визитам? – сухо и твердо спрашивает он.

Я невольно опускаю голову.

– Марри, пожалуйста…



Алекс, услышав голос отца, вбегает в кухню и с порога начинает упрашивать сразиться с ним в видеоигру.

– Может, покажешь папе новую игрушку в ресторане? – предлагаю я, радуясь передышке.

– Мы идем в ресторан, вот как? У меня есть четыре часа, чтобы провести их с детьми, и они уже распланированы. Как мило.

– Ну, один час ты потратил, потому что опоздал, – бормочу я.



Марри сдергивает с вешалки пальто Алекса, набрасывает сыну на плечи. На кухне появляется Флора. Она явно рада отцу, хотя и столь же явно грустит оттого, что покидает меня, пускай лишь на пару часов. Ее тоже быстро облачают в пальто.

Они уходят, впустив в кухню порыв ледяного ветра.

– Привезу их в десять, – бросает напоследок Марри таким знакомым небрежным тоном.

– В девять!  – кричу я зло.

Остаток вечера молча сижу рядом с матерью и думаю о том, что случилось с моей семьей.
Марри
Могло быть и лучше. Я собирался поцеловать ее, когда вошел в дом, сказать, как замечательно она выглядит, хотя веки у нее опухли, а волосы явно нуждались в расческе. Я думал надеть новые брюки и починить машину. И если бы все прошло хорошо, пригласил бы Джулию присоединиться к нам… Флора показывает, что хочет в туалет.

– Сторожи стол, приятель, – говорю я Алексу. Он уже собрал фрагменты головоломки на подставке.

– Хорошо, пап.

Дело не в том, что она не хотела меня видеть. Я же знаю Джулию. Господи, я знаю ее чуть ли не с рождения! Она почти не смотрела на меня, пялилась на чайник, на пол, на свои ногти. Значит, у меня есть надежда. Обычно Джулия избегает смотреть на то, что хочет получить. Следовательно, она хочет меня.

Размышляю об этом и улыбаюсь. Флора выходит из женского туалета.

Помыла руки?  – жестами спрашиваю я, она демонстрирует маленькие, еще влажные пальчики.

Мы возвращаемся к столу. Пицца недурна, но ем я машинально. Для Алекса колбаска пепперони чересчур острая, и я отдаю ему половину своей пиццы. Прошу сына еще раз перечислить, что на прошлой неделе подарил ему Санта, и он с удовольствием рассказывает о подарках, к которым я не имею отношения. Под конец сын заявляет, что Санта Клауса не существует и нечего считать его ребенком.

Флора нетерпеливо требует ванильного мороженого, и когда его приносят – потому что я не в силах ей отказать, – выясняется, что у мороженого те же цвет и запах, что и у ее волос, и я вспоминаю, какой она была в младенчестве и сколь сладкой и цельной была тогда жизнь.

– А что случилось с той девочкой, которую мама нашла на лугу? – Алекс с рекордной быстротой расправился с шоколадным мороженым.

– С Грейс Коваттой?

Какой смысл скрывать имя? Оно во всех газетах. В деревне Уизерли, если кто стукнется головой, уже большая новость, так что сейчас местные жители пребывают в упоении. Спустя пару часов после того, как Джулия обнаружила девочку, журналисты разбили лагерь вдоль слякотных обочин деревни, и спутниковые тарелки, обращенные к небу, торопливо принялись рассылать шокирующую весть. Минуло несколько дней, но в «Трех подковах» по прежнему торчат репортеры, охочие до информации и домашней стряпни.

– Ее избили, приятель. Но она выздоровеет.

– А кто на нее напал?

– Полиция старается это узнать. – Мне не хватает слов, чтобы объяснить одиннадцатилетнему мальчику смысл жестокого нападения.

– Но как они узнают?

Алекс мечтает стать полицейским, когда вырастет, – как дядя Эд.

– Они проведут криминалистическую экспертизу. Допросят девочку. Обыщут территорию.



Довольно. Я видел, как случившееся подействовало на Джулию, и не хочу вмешивать сына, каким бы взрослым он ни пытался казаться.

Пойдем,  – показываю я Флоре. – Как насчет горячего какао на лодке?
Хорошо, что тропинка, ведущая к берегу, подмерзла и затвердела. Если Джулия заметит глину на обуви, она сразу заподозрит обман, а мне меньше всего хочется ее обманывать, а то она скажет, что в таких делах я мастер.

– Осторожно!



Алекс переступает зазор, в котором плещется вода, и запрыгивает на заднюю палубу, а Флора коротко ахает, когда я подхватываю ее за талию и ставлю рядом с братом.

Не подходи к краю,  – в тысячный раз показываю я девочке, и она раздраженно приставляет к голове большой палец:

Знаю.

Ей восемь лет, но она куда умнее меня.

Я подаю детям дымящиеся кружки с какао, и вскоре в каюте уже тепло и уютно. Через полчаса я подбрасываю угля, и плита так нагревает воздух, что становится невыносимо. Я слегка приоткрываю люк.

– А почему бабушка не разговаривает? – спрашивает Алекс. – Она что, тоже оглохла, как Флора? – У сына уже проступает пушок над верхней губой, и я думаю, что можно по пальцам одной руки пересчитать годы, оставшиеся до того момента, как он начнет бриться. – Мама говорит, что бабушка онемела.



Это территория Джулии. Слышу, как под ногами потрескивает лед.

– Твоя бабушка тоже больна. – В моем сознании ее немота невольно сплелась с историей Грейс Коватты; два несчастных случая, перевернувших жизнь Джулии, связаны, хочу я того или нет.



Папа, а почему ты не пьешь какао?  – это заботливая Флора.

Не хочу,  – отвечаю я.

Она спрашивает, разве мне не хочется пить после острой еды, и я, верно поняв ее, наливаю себе виски. Мы целый час смеемся, рассказываем друг дружке истории и лежим, закутавшись в толстые одеяла, на палубе, выжидая, когда повсюду разольется лунный свет и можно будет увидеть в воде зубастую щучью пасть. Но мы видим в воде лишь наши веселые улыбки.
В двенадцать лет Джулия едва не утонула. Я могу показать на ее теле все отметины и шрамы, рассказать о случаях, оставивших их. Лето выдалось такое жаркое, что, когда мы полуднем катили на велосипедах по шоссе, асфальт был словно густая патока. «Не гони!» – кричала Джулия. Ее волосы сверкали на солнце, подпрыгивая завитками красного золота. Она изо всех сил пыталась за мной угнаться, а я отчаянно крутил педали. Глупо, конечно, но для меня было важнее продемонстрировать Джулии, что я езжу быстрее всех, чем подождать ее. Мик, на пять лет меня младше, помог ей снести велосипед на берег и перекинул через перелаз у пруда; велосипед он при этом задрал до нелепости высоко, желая показать, как он силен. А я должен был присматривать за ними.

Втроем мы устроились на мостках, врезавшихся в пруд. Удочка принадлежала Мику. Я захватил наживку. Джулия лежала на теплых досках, а мы спорили, кому насаживать червей. Солнце щипало нас за шеи, и тонкие ноги Джулии покраснели.

– Кто хочет искупаться? – спросила она, резко приподнявшись. Возможно, ей надоело слушать наши пререкания или же просто стало жарко, но не успели мы опомниться, как она стянула майку и в лифчике и шортах подошла к краю мостков.

– Только не ныряй, Джу, – сказал я, вспомнив, что обещал ее матери.

И все таки наживка меня заботила в тот момент больше. Я так и не поднял на нее взгляд. На воду мы посмотрели, лишь когда собрались закидывать удочку. О Джулии напоминала уже затихающая рябь.

– Где она? – Глаза метались по поверхности пруда. – Джулия! – крикнул я и ладонью прикрыл глаза от солнца. Я ждал, что из воды вынырнет ее напряженное лицо, она жадно втянет воздух и улыбнется. – Джулия!

– Не знаю, – ответил Мик. – Да что с ней станет…

И если бы солнечный свет в тот день не был столь резок, я бы вряд ли разглядел ее лицо в сумеречной глубине. Она плыла на спине – ноздри раздуты, глаза широко раскрыты, а из виска струится тонкая красная ленточка.

– Черт, – выдохнул за моей спиной Мик, когда я спрыгнул с пристани.



Нырнув, я схватил ее, вырвался из воды и крикнул Мику, чтобы он помог мне вытащить ее. Не знаю, как нам это удалось, но мы вытянули ее по гнилым мосткам, в кровь расцарапав спину. В тот день мне больше всего запомнилось, какие мягкие у нее губы. Я впервые поцеловал Джулию Маршалл.
– Ты опоздал, – сурово говорит она.

Выдавливаю улыбку. Вдруг Джулия растает, как в детстве? Но ей не до улыбок. Дети протиснулись внутрь, я же застрял на пороге. Наполовину снаружи, наполовину внутри дома, в котором провел три четверти детства.

– Всего на полчаса, – оправдываюсь я, бросая взгляд на часы. Но где же часы, удивляюсь я, рассматривая пустое запястье. Понадобилось несколько секунд, чтобы до меня дошло: я не помню, где их оставил.

– Ha два!  – вопит она. – Я чуть с ума не сошла!

Джулия пытается захлопнуть дверь, но не может, мешает моя нога. Я смеюсь, хотя боль зверская. Крики Джулии глохнут, щеки ее розовеют. Она распахивает дверь, подается ко мне. Она совсем близко – на расстоянии удара или поцелуя. Мы практически соприкасаемся носами, и я улавливаю внутри дрожь инстинкта, предупреждающую – отступи, и поскорее. Но я не обращаю на совет внимания, до того хочется хотя бы на секунду ощутить близость Джулии. Возможно, другого шанса и не будет.

– Ты пил. Я доверила тебе детей, машину, а ты пил, черт побери! – Она делает глубокий вдох и морщится от отвращения. – Господи, Марри! Да как ты мог? – Она бьет кулаками по стене.

– Ты только подумай: дети… машина. Знаешь, Марри, такого болвана, как ты, еще поискать.

Она падает на стул и прячет лицо в ладонях.

– Ты ошибаешься. Я выпил позже.



Джулия поднимает глаза:

– Это когда же?

– На лодке. – Я прикусил язык. Вырвалось все таки!

– Когда же ты поймешь, что я не хочу, чтобы мои дети поднимались на это корыто?

– Я приготовил им какао, и мы пытались разглядеть рыбин в лунном свете.

Джулия вздыхает.

– Если бы они упали, ты бы этого даже не заметил, потому что ты был… – Она не в силах произнести это слово.

– Пьян, Джулия? Ты это имела в виду?

Она кивает, на меня не смотрит.

– И они бы утонули, как ты тогда? Ты упала в пруд, а я тебя вытащил…



Мы возвращаемся в тот день. Солнце жарит вовсю, прожигая дыры в нашей коже, а я высасываю из ее горла бурую жижу. Рядом надрывается Мик, но я не слышу. В груди Джулии что то клокочет. И вот она снова жива. И глаза ее снова наливаются синевой. Я не смею признаться себе – старший брат ее лучшей подруги, вызвавшийся присмотреть за малышней, – что мои поцелуи длились дольше, чем требовалось.

– Я выпил немного виски, Джулия. Одну или две порции. Вот и все. Мы сидели в лодке и выглядывали рыбину в воде. Было весело. Пицца и мороженое им надоели. Мне очень жаль. Я не хотел тебя расстраивать.

– Сегодня одну порцию. Завтра две. На следующий день – три. – Она взвешивает в руке чайник.

– Теперь все по другому.

– Неужели?

Джулия поворачивается к плите, и я ее не узнаю. Изгибы тела, мягкость, сияние – все пропало. Она похудела, стала хрупкой – вот вот разобьется. И тут появляется он, подходит к Джулии, вдыхая воздух, которым должен дышать я, произносит слова, которые вертятся на языке у меня. Джулия отводит взгляд, а я смотрю то на нее, то на него.

– Все будет хорошо. – Его глубокий голос даже мне кажется убедительным. Меня он еще не заметил, но я то замечаю, как его рука ложится на плечо Джулии. – Поверь. – Эффектная улыбка.



Джулия дергается и в упор смотрит на меня. Поправляет завиток волос.

– Дэвид, – нервно произносит она. Я понимаю: ей хочется как можно быстрее с этим покончить. Джулия не стала бы выставлять его напоказ. Она боится причинить мне боль. – Это Марри, отец Алекса и Флоры.



Дэвид оборачивается.

– Рад познакомиться, Марри. Дети у вас чудесные. – Я даже не заметил, как он пересек кухню, но ко мне уже тянется ладонь – для ритуального рукопожатия, которое подтвердит, что такой расклад меня устраивает. – Я доктор Дэвид Карлайл, – добавляет он, – лечащий врач Мэри.



Я молчу, потом тупо спрашиваю:

– Правда?



Беру его руку, ощущаю теплую гладкость кожи и понимаю, что вот он – момент, когда Джулии наконец удастся от меня ускользнуть.

– Твоя мать сейчас спит, – обращается он к Джулии, – лекарство поможет ей отдохнуть.

– Спасибо, что зашел, – мягко говорит Джулия. На меня она больше не смотрит. Я наблюдаю, как она сжимает губы, разглаживает свитер, выпрямляется. Она явно рада, что момент, которого она боялась, миновал безболезненно.

– А я и не знал, что бюджет министерства здравоохранения позволяет докторам наносить домашние визиты.



Дэвид молчит, обдумывая мое замечание. По лицу его разбегаются дружелюбные морщинки.

– В принципе, вы правы. Но Мэри – особая пациентка. Джулия очень беспокоится о ней, и я решил зайти. Мне несложно. – Докторская улыбка буквально озаряет кухню.



Теперь понятно, почему Джулия ослеплена.

следующая страница >>
Смотрите также:
Сэм Хайес в осколках тумана Моему брату Джо с любовью Пролог
4735.2kb.
21 стр.
Тесленко, О. Бадьо Стивен К. Хайес
1084.06kb.
5 стр.
Брату моему Николаю посвящается
1474.95kb.
6 стр.
-
80.32kb.
1 стр.
Дядя Сэм — гигант торговли
130.15kb.
1 стр.
Молчаливое горе: жизнь в тени самоубийства
2241.42kb.
10 стр.
Робин Мак-КинлиСолнечный свет
199.22kb.
1 стр.
Храм, воздвигнутый любовью
65.54kb.
1 стр.
Using Turbo Prolog Для чего нужен Турбо-Пролог?
4158.81kb.
16 стр.
Александр Каштанов «Страшное слово» Пьеса в 2 фрагментах Действующие лица: Она. Он. Фрагмент первый
253.41kb.
1 стр.
«Школьная филармония «С любовью к Родине»
117.07kb.
1 стр.
Сэм Столл 100 собак, которые изменили цивилизацию: Самые знаменитые в истории собаки
948.14kb.
5 стр.