Главная
страница 1 ... страница 2страница 3страница 4страница 5

НИКОЛАЙ ДЕМИДОВ о спектакле "Кукольный дом" и новой душевной технике творчества на сцене

Предыдущие выпуски "Инициативной группы "Архив Н.В. Демидова"", 1 думается, дают основание для первого знакомства с Николаем Васильевичем Демидовым (1884-1953), как с выдающимся исследователем, педагогом и режиссером, открывшим новую страницу в деле создания науки об актерском творчестве и о театре в целом.

В пятом выпуске "Инициативной группы "Архив Н.В. Демидова"" публикуется стенограмма доклада Н.В. Демидова на совещании во Всероссийском Театральном Обществе в августе 1944-го года. Стенограмма отредактирована и дополнена самим Н.В. Демидовым (стенографисткой сделана была на крайне низком профессиональном уровне).

Большую часть доклада Демидов посвятил рассказу об открытом им новом методе воспитания актера и новой технике актерского творчества (Демидов подчеркивает: "Говоря о технике, я имею в виду душевную технику, а не технику внешнюю - физиотехнику"), и о том, как это новое осуществлялось на практике, уже не только в школе, но и в работе над спектаклем (этой темой мы и руководствовались, вынужденные, по нашим техническим возможностям, к некоторым сокращениям в тексте).

В конце 1942-го года Демидов был приглашен руководить Финским театром Карело-Финской ССР (театр был в эвакуации). Здесь, после нескольких месяцев специальных учебных занятий, он притупил к репетициям спектакля "Кукольный дом" ("Нора") Г. Ибсена. Театроведы С. Колесенок и М. Митрофанова вспоминают: "Премьера состоялась в Беломорске. Истинные ценители театрального искусства были ошеломлены свалившимся на них чудом. Это был спектакль, в котором с исключительной полнотой раскрылись режиссерские и актерские способности коллектива.

Не скрывали своих восторгов и приехавшие из Москвы критики Г. Штайн и режиссер одного из московских театров Ф. Каверин, которые актрису Ирью Вийтанен сравнили с блистательной исполнительницей роли Норы В.Ф. Комиссаржевской". 2

Критик Георгий Георгиевич Штайн, посмотрев спектакль, рассказал о нем в Москве на совещании Кабинета национальных театров ВТО. Рассказ Г. Штайна и тот интерес, который он вызвал, побудили Кабинет национальных театров пригласить Демидова сделать доклад о его работе в Финском театре.

Вот несколько цитат из рассказа Г. Штайна о спектакле "Кукольный дом" ("Нора") в Финском театре К.Ф.ССР, они помогут вернее понять некоторые места в докладе Демидова:

"...первое и наиболее сильное впечатление заключается в том, что этот спектакль отличается наибольшей внешней и внутренней культурой, стройностью ансамбля, чувством формы, и самое главное все-таки, культурой исполнения, культурой актерского мастерства".

"Даже не понимая языка, можно положительно утверждать, что театр проделал большую работу над текстом, в том смысле, что театральный текст стал текстом действующих лиц. Каждое слово текста в спектакле было наполнено большим человеческим, осознанным и прочувствованным содержанием".

"...Каверин 3, как раз закончивший в эти дни свою поездку по Карельскому фронту, возвращался домой, ему было некогда, он устал и все же остался до конца спектакля и ушел в совершенном восторге".

"...этот спектакль, в котором вы следите не только за тем, как и что скажет актер, но и за мельчайшими деталями, выражающими внутреннюю жизнь образа. Вы следите не только за тем, как Нора посмотрела на Гельмера, но и за тем, как вздрагивают длинные ресницы, вы понимаете, что происходит сию минуту с Норой.

Вы видите, как ее рука лежит на скатерти, как она теребит кисточки. Вы следите за тем, как Крогстадт в сцене объяснения с фру Линде, берет ее за руку и большим пальцем руки нежно и как-то удивительно целомудренно поглаживает ее руку. В этой детали сказано больше, чем то, что он говорит фру Линде.

В спектакле много тщательно продуманных деталей, отличающихся большой одухотворенностью. В каждой мельчайшей детали, которую театр всегда умеет, не насилуя зрителя, поставить в фокус внимания зрительного зала, есть большая внутренняя правда, и даже когда театр ошибается в выборе средств, вы, видя эту ошибку, не можете не поверить ему".

Существенно важно обратить внимание на то, что говорит о "работе над деталями" в этом спектакле сам Демидов.

Слово Н.В. Демидову.

Стенограмма Совещания Кабинета Национальных театров ВТО 14 августа 1944 г.

Доклад т. Демидова: "Моя работа в Карело-Финском театре".

Тов. Демидов:

(...)


Для того, чтобы с самого начала внести ясность, я должен оговорить несколько положений, иначе для присутствующих дело предстанет в неверном виде. Одно из не подлежащих сомнению утверждений т. Штайна таково: "спектакль поставлен режиссером Демидовым, воспитанником Станиславского". "Постановщик Демидов работал по системе Станиславского". Для того, чтобы не было никаких недоразумений, я должен кое-что разъяснить.

За мной укрепилось название "системщика", т.е. преподающего систему Станиславского. Да, в 1922 г. я взял на себя руководство школой Художественного театра; да, я преподавал "систему" в этой школе, пока она не была закрыта; да, я вел "систему" в оперной студии Станиславского, (сначала она была при "Большом театре", а затем стала просто Оперной Студией Станиславского), потом в "Оперном театре Станиславского", причем преподавал не только актерам, а и режиссерам.

Словом, я был официально специалистом по вопросам "Системы" - сам проводил ее в жизнь и помогал в этом деле Станиславскому, как он говорил об этом в своей книге (в предисловии). Но, когда я преподавал систему в Художественном театре в 22-24 гг., получилась одна очень странная и неожиданная вещь: поступившие к нам люди были, казалось бы, достаточно одаренные (в первый прием из тысячи мы отобрали десять человек, а в следующий - из шестисот приняли шесть). С этими тщательно отобранными людьми я и мой помощник занимались ежедневно по нескольку часов как теоретически, так и практически. Система была пройдена нами в течение двух лет. И вот, в результате двухлетней работы, эти молодые актеры, так блестяще проявившие себя на экзаменах, как будто что-то утратили: они прекрасно разбирались в спектакле, они знали все, что полагается знать о верном актерском самочувствии, они могли сделать ряд ценных указаний актерам и даже режиссерам, но сами почему-то играли плохо. Объяснить это отсутствием практики нельзя, так как практика была. Очевидно, на экзаменах они играли "как Бог на душу положит", в силу своей одаренности, в силу какой-то своей горячности действовали неплохо, а тут, когда они стали во всем разбираться и все анализировать, горячность и непосредственность пропали и все завяло. Некоторые, правда, от этого пострадали меньше. Кто же? Это как раз те, которые посещали наши занятия неаккуратно. В частности, Борис Николаевич Ливанов, который был отъявленным манкировщиком и, несмотря на это, как вы знаете, играет очень хорошо, именно так, как хотелось бы Художественному театру. И даже, пожалуй, иногда и лучше.

Что же случилось?

Как вам, вероятно, известно, в системе Станиславского творческий момент актера разложен на элементы. Их много: "внимание", "круг", "общение", "задача", "кусок", "излучение"... насколько я помню, у нас было кажется до 83-х названий. Теоретическое и практическое изучение каждого из этих отделов у нас занимала неделю-две. Ученики наши привыкли творческий процесс разбивать на эти многочисленные части. И вот что получилось на деле: выходит актер на сцену и думает: "Что мне надо сделать? Сначала надо "освободить мышцы"... Взять объект, "быть внимательным к объекту"... Затем я должен выполнять задачу, - какая у меня задача? Допустим, - я пришел к человеку, "хочу", чтобы он выслушал мою жалобу... А какая же у меня сверхзадача? Мне нужно, чтобы был принят один мой проект..." Но тут я замечаю, что "общение"-то с партнером у меня потеряно. Значит, надо поскорее найти это "общение". Хорошо. Нашел "общение", но ощущаю какое-то "напряжение", надо от него освободиться... Тем временем теряется "внимание", затем поиски "круга", оценка предлагаемых обстоятельств, "ритм", и проч. и проч.

В результате такой нашей работы из десятка юношей и девушек четыре человека почувствовали себя непригодными для сцены и совсем ушли из театра (Грызунов, Степанов и др.), а из оставшихся некоторые до сих пор ходят в толпе Художественного театра и дальше этого пойти не смогли.

Несколько человек, правда, прорвались, и в их числе Ливанов, Блинников.

Этот огорчительный факт навел на подозрение, что, видимо, есть какая-то серьезная ошибка в методе. И вот, я различными способами, - отчасти постепенно, отчасти толчками, - стал выходить на путь совсем иной техники, иного подхода, не аналитического, а синтетического. Я не хотел бы здесь говорить о том, что было положено в основу, так как по этому вопросу я как раз заканчиваю книгу, которая скоро будет напечатана, 4 и я считаю, что не стоит рассказывать в несовершенной форме эти не совсем-то простые вещи. Об них надо говорить подробно, иллюстрируя все это примерами из практики. В книге это у меня как будто бы сделано. Во всяком случае, я старался это сделать.

Однако, дело тут, может быть, совсем в другом? И разгадка моего неуспеха самая простая: не сумел, не хватило ни ума, ни таланта использовать прекрасный метод? Ведь вот Станиславский делал же им чудеса! Великолепно ставил пьесы, создал мировой театр. А ты, голубчик, запутался... В тебе, милый мой, дело, а совсем не в методе. Метод давно оправдал себя.

Если бы все было так, - чего бы проще! Но штука в том, что Станиславский никогда не пользовался только одной своей системой. При работе с актерами над постановками пьес не было времени следить за единством метода, приходилось пользоваться всем. Кроме установленных приемов, как "внимание", "задача", "объект", "оценка предлагаемых обстоятельств", "круг" и проч., Станиславский пользовался ежеминутно и другими: то начинал сам играть за актера - "показывал", как надо играть эту сцену или этот образ и вызывал своим блестящим показом у актера невольное подражание. То горячил актера интересными рассказами из жизни действующего лица, увлекал его, и актер начинал возбуждаться и верить в правду происходящего с ним по пьесе. То вызывал актера на интимный разговор и связывал личное актерское с тем, что было похожего у действующего лица. То дрессировал актера (если все остальные методы не давали результата), поправляя каждое его движение, каждый поворот головы, каждую интонацию. Другого выхода не было - актер слаб, а пьесу выпускать надо. Если не будет грубых внешних ошибок, - дело пойдет, а там, актер обыграется, успокоится, смотришь, даже и оживет в этом, данном ему строгом внешнем рисунке.

И не один Станиславский так это делал. То же самое проделывал и Сулержицкий и Вахтангов и все, все, кто слыл у нас за хороших режиссеров.

По "системе" ли все они работали? Той самой системе, которая описана в книге Станиславского?

Вся их режиссура была самой пестрой смесью и теоретических измышлений, и невольных позывов их дарования (не укладывавшегося ни в какие рамки анализа и дробления на элементы), и невольного воздействия на актера своим личным обаянием... Словом, система их (так же, как и самого Станиславского) состояла в невероятной бессистемности.

Да что тут! Если присмотримся и к самой книге Станиславского, мы увидим то же. Где там единство? С одной стороны анализаторское деление на куски и насильническая задача (я должен хотеть того-то - а если не хочется? Должен, и дело кончено! Хоти!). С другой - "я есмь". То есть, самое высшее в творчестве - перевоплощение - я есмь действующее лицо. Всесильное "я есмь", обхватывающее весь организм, все существо актера.

Можно обрадоваться и сказать: вот, вот! Это и надо - там два полюса: сознательное и подсознательное, рассудок и интуиция. Система полярна, как все на свете.

Да, если бы это только было так. На самом же деле об этом втором полюсе в руководстве по системе нигде не сказано. И как достигать этого самого "Я - есмь", и как получить у себя подлинную правду всей жизни действующего лица - это... как будто бы "само собой разумеется". Нет, не разумеется, и само оно не является, и система оказывается с одним полюсом. Как птица с одним крылом.

И причина моей неудачи заключается в том, что, в силу некоторых качеств моего характера, я не имею склонности к эклектике и к половинчатости. Если идея задела меня, - я отдаюсь ей целиком, а отдаваясь, - невольно доходишь до самого дна.

Так вышло и тут. Познакомившись с "системой" и познав ее до самых глубин ее (об этом говорит и К.С. в предисловии к своей книге), я стал таким завзятым проповедником, апостолом "системы" - куда более системщиком, чем сам Станиславский. Усвоив основные идеи и принципы "системы", я стал додумывать каждую мысль до конца и развивать любое положение до последних его пределов.

Так же как и в книге Станиславского, я говорил и о "правде", и о "я есмь", и о "вере", как о чем-то, что непременно воспоследует в результате правильного и настойчивого применения приемов "элементов" сценического самочувствия... Но упор был на "элементы" - в них виделся корень всего и чудесный ключик, отпирающий таинственные двери творческого состояния. Я был пуританин системы, фанатик главной идеи ее.

И вот как хорошо, как исчерпывающе полно ответила жизнь и практика на вопрос - что такое "система"? универсальна ли она? и панацея ли она от всех зол?

Проводи я эту систему не так принципиально, а с гибким компромиссом - постольку поскольку, - подбавляй я во все ее приемы того, другого и третьего, ей противоречащего - результаты преподавания были бы лучше. Но это не было бы испытанием "системы". И кто знает, до сих пор я был бы, вероятно, уверен, опираясь на свои удачи, что вся сила в чудесном действии непогрешимой "системы".

Правда, на это испытание ушло немало времени, и нервов, и труда. Но мне не жаль потраченных лет - они прошли не даром. Теперь-то на основании опыта и додуманных до конца мыслей я знаю, что, во-первых, само по себе деление на элементы сценического творческого состояния дело гибельное, а, во-вторых: "внимание", "излучение", "активность" и проч. - они ли являются элементами сценического творческого состояния? Совсем не они. Они только случайные явления, как вот этот красный блик на стене, зависящий от лучей заходящего сейчас солнца. Солнце зайдет, блик исчезнет, и искать его напрасный труд. С того трудного и печального для меня периода, но в то же время и самого ценного, на протяжении 20-ти лет я ежедневно, вместе с некоторыми моими учениками прорабатываю этот новый путь и проверяю на опыте свои новые наблюдения, открытия, изобретения.

Проверены они и в школе, и в студии, и в театре. Это было сделано не один раз. Приведу хотя бы такой пример: в театре Станиславского по моей просьбе мне дали для обучения вновь набранных хористов. Я исходил из того, что многие из них, по существу, не актеры, а просто люди с хорошей глоткой, очень мало заинтересованные в искусстве. И если с ними удастся этот эксперимент, то для проверки метода это будет иметь большое значение. Мне дали хористов, и я стал с ними работать по новому методу. Через два месяца они поступили в работу к режиссеру, и он заявил: "Какой у нас на этот раз удачный прием! Все они очень даровитые люди! Такие понятливые! С ними так легко работать!" Ну, это все, что мне было нужно!

Второй случай: меня просили взять в одном техникуме преподавательскую работу. Я согласился с условием, чтобы мне отобрали самых слабых. Так и сделали, и когда после шестимесячной работы режиссер Королев присутствовал на экзамене 1-го курса, он сказал: "Это не ученики, это уже актеры и актеры хорошие". Затем, когда они кончали, один из театроведов (старый опытный театровед, известный в Москве), посмотрев спектакль горьковской пьесы, сказал ученикам: "Ну, школы у вас, конечно, нет, не чувствуется никакой, но все вы просто очень талантливые люди; вы так легко чувствуете себя на сцене, так свободны".

Наконец, последней проверкой была работа, сделанная мной в Карело-Финской республике. Я принял там на себя руководство Финским театром, причем мне было сказано, что я могу делать все, что считаю нужным для создания театра с серьезной творческой художественной установкой.

Познакомившись с коллективом, я увидал, что той свободной техники, какая мне нужна, у них нет. Да и откуда бы ей быть? Одни из них неопытные, с дилетантскими установками самодеятельности, другие - чересчур опытны - заштатные актеры. Я начал с ними, как с учениками первого курса. Начал с азов новой техники. Говоря о технике, я имею в виду душевную технику, психотехнику, а не технику внешнюю - физиотехнику.

И вот, судя по докладу т. Штайна 5, можно подумать, что это уже актеры, развившиеся, законченные, талантливые...

После трехмесячного практического изучения новой "синтетической" техники, мы взяли "Нору". О результатах постановки Вам здесь докладывали.

Таким образом, это еще одна проверка нового пути, новой душевной техники творчества актера.

Вам, вероятно, интересно, знал ли Станиславский об этом новом пути? Знал. Каково его отношение к нему? Сейчас расскажу.

Как вы, может быть, знаете из предисловия К.С. вот к этой самой книге - его последней книге - я принимал большое участие в создании ее. 6

Стараясь помочь выразить более понятно и показательно те мысли, которые К.С. считал основными, я (на основании своего горького опыта), в то же время не мог удержаться и все время оспаривал действенность большинства описанных там приемов, таких как "круг", "внимание" и проч., и кроме того протестовал против самих принципов, как преподавания, так и подходов к творческому процессу.

К.С. отмахивался, называл это фантазерством, прожектерством, желанием побунтовать. Так длилось несколько лет. И вот, наконец, я показал К.С. группу молодых людей. Не отобранных по специальному экзамену, а просто случайно соединившихся "любителей драматического искусства". Они занимались в течение трех месяцев по 2-3 часа 2-3 раза в неделю с одной из моих учениц.

Они продемонстрировали перед К.С. наши упражнения-этюды. Он заинтересовался, увлекся, начал сам давать им всевозможные задания и вообще остался доволен. Некоторых из них отметил, нашел, что они настолько свободны и подвинуты, что хоть сейчас могут быть приняты в Художественных театр в качестве молодых актеров.

Когда же он узнал, в какое время, как и с каким случайным материалом это достигнуто, он круто изменил отношение к моим замечаниям о вредоносности наших прежних методов преподавания и неверности принципов "деления на элементы" и проч.

Это совпало с написанием последних глав его книги.

Книга закончена, в ней изложена аналитическая "система" - по существу своему чуждая и природе Станиславского, который был в своем творчестве искристым свободным импровизатором, а совсем не педантичным, сухим учителем математики - книга закончена, "система" написана... А вот рядом совсем другая система, сразу понятная, сразу близкая его сердцу и... диаметрально противоположная по своим принципам.

Как быть? Переписывать всю книгу нет ни времени, ни возможности - ведь нужен и новый фактический материал - и Константин Сергеевич делает спешный пересмотр всей книги, вносит поправки, некоторые переделки. Главное же, читайте, вот что он пишет на 549 странице своей книги, за 25 страниц до окончания ее: "В полную противоположность некоторым преподавателям, я полагаю, что начинающих учеников, делающих, подобно вам, первые шаги на подмостках, надо по возможности стараться сразу доводить до подсознания. Надо добиваться этого на первых же порах, при работе над элементами, над внутренним сценическим самочувствием, во всех упражнениях и при работе над этюдами. Пусть начинающие сразу познают, хотя бы в отдельные моменты, блаженное состояние артиста во время нормального творчества. Пусть они знакомятся с этим состоянием не только номинально, по словесной кличке, по мертвой и сухой терминологии, которые вначале только пугают начинающих, а по собственному чувствованию. Путь они на деле полюбят это творческое состояние и постоянно стремятся к нему на подмостках".

Не правда ли, странно? Я - ученик, на одном из последних уроков узнаю, что начинать надо вот с этого. Почему же со мной, с учеником, с этого не начинали? Очевидно, школа, описанная в этой книге, школа, которую заставили меня пройти, совсем не та, о которой мечтает Торцов (т.е. Станиславский). Да, очевидно, так.

После этого поворота многое в первых главах книги было исправлено, чтобы оно не противоречило этому последнему и основному утверждению. Но все-таки, весь план книги и весь склад мыслей настолько был написан прочно и выпукло, что изменения эти мало кем замечаются. И вот, вся книга вызывает массу недоумений. Ее не понимают, она кажется противоречивой, трудной... Пользуются ею поверхностно, не продумав. Так, например, в предисловии К.С. курсивом подчеркивает, что надо обратить особенное внимание на последний 16-й отдел книги, что именно в нем ключ к творчеству актера, а это пропускают и преподают так, как им написано было раньше - т.е. так, как он категорически забраковал преподавать.

Эта оплошность не должна умалять в наших глазах Станиславского. Один человек никогда, во все времена, не мог создать совершенной, законченной и незыблемой науки. Он создавал направление, создавал целую эпоху в своем деле... За ним другие подхватывали его мысли и шли по этому пути дальше (так же, как и он в свое время подхватил мысли своих предшественников). Они приходили к новым выводам, иногда подтверждающим, иногда противоречащим прежнему. И так, отклоняясь вправо и влево, наука в общем идет вперед и вперед.

(...)


Итак, новая школа делает все совсем не так, как старая. Делает все наоборот, шиворот навыворот. Делает задом наперед. Раньше к творческому процессу подходили осторожно, постепенно, исподволь. Тренировали актерский аппарат на "элементах", а теперь мы прямо начинаем с конца: с творческого процесса. Как это делается - в двух словах говорить не буду, чтобы не ввести в заблуждение. Моя книга ответит на все эти вопросы.

Этот новый метод еще не совершенен, в нем есть целый ряд недостатков, кое-какие из недостатков уже известны. Так, например, у менее даровитых актеров, пока пьеса не обыграна, - получаются затяжки и паузы. Т. Штайн посчитал это за "психологизм", он говорил, что "Демидов любит паузы", "любит всячески их обыгрывать".

Дело совсем в другом. Дело в недостатке техники у актеров. Ведь вот такого "психологизма" у Вийтанен нет. А почему? Потому, что она лучше и полнее восприняла и усвоила всю эту новую душевную технику, а у других эти затяжки получаются от их еще неуменья. Только и всего. Чаще всего происходит то, что у нас называется простым словом "прозевывание".

Я покажу это на примере. Вот вы мне, например, что-то говорите, убеждаете меня... во время ваших слов я уже понимаю не только то, что вы говорите, но и то, к чему клонится вся ваша речь, и не успеваете вы докончить ваших слов, а у меня уже вырывается в ответ вам возражение - паузы никакой не происходит. А актер частенько "отдыхает" во время слов партнера и пропускает их мимо ушей, "прозевывает" их. Ну, а раз "прозевал", - ему нечего отвечать. И вот, чтобы ответить, - он вспоминает в общих чертах слова партнера, и тогда у него появляется потребность ответить на них. На это идет время, и получается ненужная пауза. Ничего тут "психологического" нет, а просто еще неуменье, рассеянность. Паузы эти - актерские кляксы, а не "психологизм". Но спектакль от спектакля паузы эти уменьшаются. И в конце концов сведутся на нет.

К тому же надо учесть, что спектакль, который видел докладчик, был вторым или третьим спектаклем и совсем необыгранным. В дальнейшем актеры будут чувствовать себя все свободнее, и свободнее и будут все ближе к тому верному самочувствию, которое нужно.

(...)


Вторая часть моего доклада менее важна и относится, главным образом, к некоторым замечаниям докладчика. Например, он обижен тем, что исполнители не всегда "умеют преодолевать свою моложавость". Это большое недоразумение. Непонятно, почему в "Норе" должны быть не просто взрослые люди, а старики? Почему Гельмер должен быть старым? По пьесе Норе 28 лет. Гельмер женился на ней по окончании курса, курс тогда кончали 20-22-х лет, 23-24-х лет он женился. Значит, ему от силы 32-35 лет. Однокашник его Крогстадт, а также и Ранк, очевидно, того же возраста. Наши актеры были по большей части 30-35-летние, что же касается актера, игравшего Гельмера, который так обидел докладчика своей молодостью, то ему как раз около пятидесяти лет. Эта моложавость в "Норе" сделана сознательно. Так и надо, чтобы все были молоды, веселы, полны сил; потом жизнь начинает их трепать, мять, рвать на части и дотрепывает до того, что они делаются много, много испытавшими и мудрыми, как старики. У нас привыкли видеть исполнителями в "Норе" пожилых актеров, и это очень печально. Это ведь совсем искажает автора. Вообще, я не думаю, что хорошо, когда 13-летнюю Джульетту играет 45-летняя актриса, а в Москве у нас практикуется и это. По мнению Георгия Георгиевича, фру Линде у нас также очень молода, и он не понимает, как это может быть, когда у нее взрослые дети. Это досадная ошибка, так как это не дети фру Линде, а ее братья, и ей должно быть никак не более 30-32-х лет, что приблизительно совпадает с действительным возрастом исполнительницы.

Должен сказать, что я был взволнован и тронут тем отношением, которое проявил Георгий Георгиевич, а также Каверин, к этому спектаклю. Я видел большое понимание сути дела с их стороны и бесконечно благодарен за этот тонкий подход. Все мелкие замечания и догадки по части технологии самого производства, не совсем соответствующие действительности, должны потонуть в этом глубоком, верном анализе, который т. Штайн дал в своем докладе. Да ведь они все - скорее, пожалуй, недоразумения, чем недостаточное понимание дела.

Что касается купюр, то это было вызвано необходимостью применяться к силам актеров. Текст будет восстановлен по мере того, как опытность актеров будет возрастать.

Дело ведь не только в постановке спектакля, а в создании театра, театральной культуры; спектакль является одним из способов, одной из ступенек лестницы, по которой театр поднимается вверх. Поэтому иной раз сознательно идешь на некоторую несценичность, хотя бы на те пресловутые паузы... Путь будут затяжки, лишь бы не ломать школу.

(...)

Есть один важный момент, который надо отметить особо. Докладчик подошел к этому спектаклю, как к обычной режиссуре, когда пьеса разбивается на "куски", на "задачи", когда находится какая-то постоянная форма, при которой актер всегда делает одну и ту же мизансцену, всегда садится на одно и то же место, одинаково обращается к своей партнерше, делает те же самые жесты, повторяет те же самые интонации... В этих случаях спектакль всегда идет одинаково.



Здесь у нас все делается по-другому: здесь совершенно не фиксируются ни мизансцены, ни душевное состояние. Перед первым спектаклем я пригласил на наш прогон актеров русской драмы, и они говорили, что все очень разработано, каждый жест, каждое движение оправданы, какая тонкая филигранная работа! Как все продумано и выверено!

Затем они пришли на спектакль и были удивлены, не увидев ни одной мизансцены, которые они видели на прогоне, но опять-таки без конца повторяли, как все "продумано" и "филигранно"... каждый жест, каждый поворот головы и проч.

На третьем спектакле около меня была актриса из русского театра, которая все время спрашивала: "Не понимаю, как они играют? Ведь каждый раз все по-разному и так хорошо разработано! Каждый жест, каждая интонация..."

Таким образом, каждый спектакль отличается от предыдущего. Тут важное и новое, но, говоря по правде, не совсем-то уж это "новое". Многие из больших актеров, как наших, так и иностранных, играли именно так. Например, Леонидов. Я сам присутствовал при споре троих, восторгавшихся его игрой зрителей. Один говорил: "Но как замечательно он сказал эти слова - встал, посмотрел кругом и страшным шепотом спросил..." Другой перебивает: "И совсем не так он ведет это место, его он ведет сидя и при этом грустно улыбается..." Третий поправляет: "И оба вы не помните, при этих словах он стоит, опершись обеими руками об стол, и так смотрит на партнера, что жутко делается..." Кто же из них прав? Все правы. Каждый из них был на спектакле, на котором другие не были. А на каждом спектакле актер играл так, как его влекла сегодня его "правда". Вот и все. К этому стремимся и мы.

Так же играл Степан Кузнецов, который пишет в своих записках: "Интересно, как я буду играть сегодня эту сцену? Совсем не знаю..."

То же самое у Дузе: ни мизансцены, ни интонации у нее никогда не повторялись, все шло от главной пружины - от сердца. Таким образом, ничего сверхъестественного и бунтарски-нового в этом нашем устремлении нет. Есть такие мизансцены, которые понравились актерам и сохраняются (например, сцена Норы и Ранка на полу у камина - актеров всегда в этом месте тянет к камину). Все остальное делается само собой и по-разному. Все под влиянием той новой техники, которая вырабатывается как предварительной учебной работе, так и в репетиционной.

Не будет ли лучше, если я приостановлю свой доклад и буду отвечать на вопросы? Вероятно, многое не понятно?

Тов. ПЕЛЬШЕ

Я просил бы докладчика продолжить свое сообщение. Насколько я понимаю, речь идет о пересмотре некоторых принципов теории Станиславского, о роли творчества над одной и той же вещью, в какой степени он творит и в какой степени на каждом спектакле его творчество различно от предыдущих спектаклей. Это очень интересный вопрос и хотелось бы более подробно его рассмотреть.

Тов. АСПЕЛУНД

Я понимаю, что Николай Васильевич не хочет излагать детально те вопросы, которым посвящена его книга, но может быть, он привел бы хотя бы некоторые примеры того, что им делается и тех результатов, которые достигнуты.

Тов. ДЕМИДОВ

Я считаю, что если актер, сделав роль, в дальнейшем только ее повторяет, то говорить о его творчестве на сцене уже не приходится, он только копировщик, он просто каждый раз делает какую-то энную копию роли. Когда Степан Кузнецов говорил, что он не знает, как будет играть сегодня, когда Ермолова выходит и не знает, как сложится у нее сцена - это творчество. У Дузе каждый раз все выходит по-новому. Старое только одно: она и есть именно та "Дама с камелиями", сердце которой разбивается на глазах зрителя несчастной любовью.

Если можно говорить о творчестве актера на сцене, то лишь в том случае, когда он не повторяет вчерашнюю роль. Слова остаются те же, но что ж слова? Их можно сравнить как бы с рельсами, по которым можно двигаться быстро, или медленно, плавно или рывками. Если же фиксировать каждое движение, то о каком же творчестве на сцене можно говорить?

Здесь, в стенограмме доклада Георгия Георгиевича сказано еще, что все у нас очень оправдано. Очевидно, он представляет дело так, как оно идет везде и всюду: режиссер дает мизансцену или интонацию, или ритм, или действие и требует, чтобы актер это "оправдал", сделал своей правдой. У нас этого нет и в помине, а слова "оправдание" актеры, я надеюсь, и не слышали. Все у актера идет непроизвольно. Все подчиняется верному его "я" (образ, слившийся с личностью актера), все зависит от верного восприятия верных обстоятельств пьесы, а также и сегодняшних случайных толчков, исходящих как изнутри самого актера, так же и от его партнера.

Я не могу предъявлять претензии критику. Он судит, подходя с обычной меркой. Теперь к нашим спектаклям он будет подходить иначе. Он предупрежден. А до спектакля я ведь нарочно ничего ему не говорил. Пусть смотрит, как обычно. И к чести критика надо сказать - он увидел это новое. Увидел этот "крупный план", увидал "правду", увидал "жизнь". Глазастый критик. Редкостный критик.

А что он ошибся - не так себе представил технологию нашего производства - разве можно этого требовать? Для этого надо быть крупным специалистом в области этой технологии.

Я сказал, что повторение все одного и того же на сцене - не творчество. Могут возразить, а как же, если актер умеет и хорошо повторить найденное на репетиции и при этом взволноваться - что же, это разве не творчество? Да, это не творчество, отвечу я. Это значит только, что актер обладает в большой степени одним из многих нужных актеру качеств - обладает эмоциональностью, отзывчивостью - он легко возбуждается, но эта легкая возбуждаемость еще далеко не все для актера. Она способна обмануть зрителя - он примет такого рода легкую отзывчивость и возбуждаемость за правду, но это не творчество, не логическая жизнь чувства, а привычное самовозгорание без всякой разумной причины. Вспышки от нервности.

Обычно недоумевают: как же можно давать полную свободу актеру? - он ведь сыграет совсем другую роль и другую пьесу.

Репетиции в том и проходят, чтобы актер верно знакомился с пьесой и ролью, чтобы она стала его жизнью, его бытием. Чтобы он стал ролью. А когда он стал ею - нет опасности, что он выскочит из нее. Ведь вот вы, каждый из вас - всегда вы, при всех ваших обстоятельствах. Не выскакиваете из себя.

Что же касается метода, которым это все достигается - об этом нельзя сказать в двух словах. Он результат 30-летней экспериментальной изыскательской практической работы. В книге все будет изложено достаточно подробно, и я надеюсь, быстро распространится среди тех людей, которым это все нужно знать.

Что в этом во всем общего со Станиславским, и в чем разница? Общее - идеал. Он тоже хотел, чтобы актеры на сцене жили и творили. Но как этого достичь? - Какими путями? По каким принципам? В этом огромная разница. Он , как я уже говорил, предлагает в своей "системе" разложение на элементы всего самочувствия актера. Читающие его книгу обычно вводятся в заблуждение. Они думают, что так именно он и работал с актерами. На самом же деле К.С. действовал на актера всеми средствами: где "системой" (чтобы охладить излишний пыл или организовать разлетающиеся мысли актера), где "показом" - сам начнет играть и заражать актера, где заденет его личное бытовое и т.д. Все это выпадало из "системы" и проходило без учета. А дело свое делало. В репетициях он был всяким: то сухим теоретиком, то заставляльщиком, дрессировщиком, то искристым фейерверком. И тогда он пользовался приемами совсем отличными от его "системы". Простите за повторение, но надо, чтобы это хорошо запомнилось.

ВОПРОС.

Как будет называться ваша книга?



Тов. ДЕМИДОВ.

Она будет называться "Душевная техника творчества актера". 7 Я пишу ее с 1926 г. Так долго потому, что стараюсь написать ее всем понятно, доступно и не скучно, с приведением примеров из практики и с описанием хода работ. Хочу написать ее не словами и рассуждениями, а фактами. Пусть они говорят сами за себя.

Тов. ТРОИЦКИЙ.

(...)


В чем конкретно выражалась ваша работа как режиссера? Кроме педагогической работы, которую вы вели с коллективом, имеется ли новая форма чисто режиссерской работы?

(...)


Тов. ДЕМИДОВ.

(...)


По вопросу о режиссерской работе. Здесь тоже все новое. Педагогическая и воспитательная работа, конечно, идет также и во время работы над ролью, но и сама работа над ролью существенно отличается от обычной.

По этапам все как будто бы остается по старому: знакомство с пьесой, вхождение в обстоятельства пьесы и роли, поиски образа, но на деле все иное.

Начать с того, что принято "оговаривать" образ, т.е. принято, чтобы как режиссер, так и актер очень много говорили об образе. И предполагается, что тот актер, который много и хорошо говорит о своем образе, хорошо его и сыграет.

У нас делается совсем не так: об образе не говорится по возможности ни одного слова. Тем более запрещается говорить о своей роли самому актеру. Если понаблюдать, то очень скоро будет ясно, что тот актер, который хорошо и красно говорит о своей роли - играть ее хорошо не может. Ничего парадоксального в этом нет. Ведь ни я, ни вы не можете рассказать о себе, кто вы, какой вы, что вы любите, чем живете, каковы ваши идеалы, - говорить о себе - самое трудное - именно себя-то мы и знаем меньше всего. Если же кто очень пространно и очень картинно любит говорить о себе, можно с уверенностью сказать, что он совсем не такой, каким себя расписывает. Роль это не пальто, не пиджак - сунул руки в рукава и готово - роль входит в меня постепенно, капля по капле... и я вхожу в нее, как в мало знакомое помещение в полутьме... - не знаю, что где - ориентируюсь, приглядываюсь, прислушиваюсь, прощупываю, знакомлюсь, сживаюсь. И постепенно, незаметно для себя, становлюсь действующим лицом с его особенностями, с его внутренней жизнью и бытом.

Много есть способов, помогающих этому. Расскажу хотя бы об одном. Первое появление Норы. Обращаюсь к актрисе с вопросом: "Что сейчас было? Откуда вы пришли?" Актриса отвечает: "Она (Нора) пришла с улицы, она делала закупки на праздник". - ""Она" меня не интересует, меня интересуете вы, ведь входите вы, а не какая-то "Она". Так откуда же вы пришли?" - "Ах, я?.. Так это значит я сейчас делала покупки?" - "А то ко же? Вы, Нора Гельмер. Ведь вы знаете, что вы замужем?" - "Да... уже 8 лет..." - "Кто ваш муж? Коммерсант? Доктор?" - Актриса испытывает новое небывалое ощущение, ей непривычно и не очень удобно, но в то же время и интересно: она как будто бы делается понемножку "не она", а какая-то другая женщина... вроде той, посторонней ей Норы... И так постепенно она осваивается с тем, что у нее дети, что на дала заемное письмо и проч., и проч.

Эта работа не только нужна в начале, она проходит через все репетиции. Она необходима и во время спектаклей, т.к. актер очень склонен терять самое важное: что это он - персонально он - живет в этих данных обстоятельствах. Пусть он совсем какой-то другой - мало похожий на себя, но именно он - ведь руки, ноги, сердце, мозги, - остались те же, его собственные.

К режиссуре же следует отнести и выверку актерской техники - эта работа не оставляется ни на одну минуту. Она многообразна и описывать ее нет возможности.

Возьму такой случайный пример: актриса играет как будто бы хорошо, но вы заметили, что партнер ее (допустим, Крогстадт) в одном месте улыбнулся на ее слова, а она не заметила этого. А по ходу дела, не заметить как будто бы не могла. По окончании пройденной сцены вы спрашиваете ее: "А как вам показалось, почему он смеялся над вами, когда вы говорили о болезни Торвальда?" - "Разве он смеялся? Я не видела?" - "Как, не видели? А вспомните - он еще слегка отвернулся от вас." - "Да... что-то помню..." - "Разве вам не важно, как он слушает вас? Понимает ли вас? Верит ли вам? Для кого вы говорите? На ветер? Для меня? Меня нет, есть только Крогстадт, да вы. От чего и от кого все зависит? От Крогстадта. Что же вы зеваете! Каждая ваша ошибка может провалить все ваше дело. Дело всей вашей жизни!"

И актриса уже больше не пропустит ни одного движения своего страшного партнера, она читает все его мысли. Ее - нет, есть только Крогстадт и что-то таинственное, страшное в тайниках души этого человека...

Так, выправляя, выверяя, ободряя, пугая, приводишь к верной технике, а этим самым, к правде и к перевоплощению.

(...)

ВОПРОС:


Что вы еще скажете о ваших актерах?

Тов. ДЕМИДОВ.

Актеры Карело-Финского театра, как и во всех театрах, делятся на две группы: на таких, которые серьезно относятся к своему делу, глубоко его любят и жертвенно работают и на таких, которые воображают, что они серьезно к нему относятся, что любят и что работают. Мне не хочется сейчас персонально указывать, что тот или иной актер несерьезно относится к своей работе, т.к. все это изменяется и через полгода, может быть, такой актер проснется, протрезвеет и будет работать совершенно по-другому.

(...)


Что касается Вийтанен, то это очень серьезный, очень умный человек, честный в искусстве. По отношению к себе она мало сказать бесцеремонна, она зла, она жестока... Репетировать она может буквально до бесчувствия. После сцены с тарантеллой у нее бывали обмороки. Что же вы думаете, как она реагировала на это? Разозлится на себя, изругает себя, да и снова в дело!.. Целый год я работал с ней часа по 3-4 изо дня в день - а последние полгода она перешла в руки моего помощника Богачева - и ни разу ни одной жалобы на утомление, ни одного каприза, только требовательность к себе, только недовольство собой и только сетование на то, что ничего еще она не знает и так мало, мало может.

Вначале у не была эта общая всем ее товарищам беда - заторможенность и, следовательно, недостаточность темперамента. Теперь дело поправляется и обещает в дальнейшем дойти до большой высоты. 8

Тов. ПЕЛЬШЕ.

Я хочу задать несколько вопросов теоретического порядка, поскольку ваш театр находится на несколько иных принципах.

Меня интересует вопрос о самоконтроле в процессе актерского творчества. Вопрос о взаимодействии сознания и подсознания. Затем, ваше отношение к теории и практике "нутра". В какой степени каждый новый спектакль в творчестве актера представляет собой новое. Является ли преобладающим элемент нового творчества, или же он является дополнительным в отношении основного образа, который остается постоянным и неизменным.

(...)


Тов. ДЕМИДОВ.

О взаимодействии сознания и подсознания. Станиславский, как я уже приводил вам цитату - в конце своей книги говорит, что "в полную противоположность некоторым преподавателям, надо стараться сразу доводить начинающих до подсознания". Вот этим-то именно мы и занимаемся. Говорю ли я при этом о сознании? О контроле над собой? Нет. О контроле не говорю. Актер ведь и так - хочет он этого или не хочет - все время полусознательно контролирует себя. Себя и все окружающее. Например, - публика, - он ведь чувствует ее, он помнить о ней, не может не помнить, и если мы говорим ему: публики нет, забудьте ее - то знаем при этом, что все равно он ее не забудет, но мешать она ему будет значительно меньше - он будет ее помнить и воспринимать (инстинктивно!) ровно столько, сколько нужно. Если же обратить его внимание на публику и заставлять его следить за ней, то кроме полезного и невольного наблюдения за публикой, будет еще и нарочное, которое убьет в актере непроизвольный творческий процесс.

Так и в роли и в технике - все время уводить от сознательного наблюдения за собой. Под влиянием этой техники сознание участвует ровно столько, сколько нужно. Оно не может не участвовать, об нем заботиться нечего. Самонаблюдения развивать не надо - его всегда достаточно. Надо заботиться только лишь о том, чтобы всемерно сократить его. Это не теоретические измышления, а только практика.

О "нутре". Все эти споры и разговоры о "нутре" - только одно сплошное недоразумение, не больше. А еще вернее: они порождение лени. Лень помыслить, лень додумать до конца.

А ведь дело-то проще простого. Обычно вопрос ставится так: вы за "нутро" или технику? Вот Мочалов был актер "нутра", он не имел техники, а играл так, как играется, как его несло сегодня. Когда он был в ударе, получалось замечательно, потрясающе - когда же не в ударе, он играл скверно. Так скверно, что было стыдно за него. А вот Каратыгин - актер техники - у него все было разработано, разделано, он не был во власти капризного чувства, у него все заранее было установлено, рассчитано, выучено, каждый жест, каждая поза. И он хоть и не потрясал неожиданными взрывами вдохновения, но зато всегда играл хорошо, ровно и наверняка. У Мочалова же это была лотерея: удачный день - блестяще; неудачный - провал.

Что же это за "нутро" Мочалова и что за "техника" Каратыгина?

"Техника" эта - начнем с нее, долго она нас не задержит - техника эта - та самая "внешняя" техника представляльщиков и изобретальщиков, которая имеет своей целью обмануть зрителей. Идеал ее: никогда не "переживать" на сцене, а только изображать, что будто бы переживаешь. Меня эта "техника" никогда не интересовала, да у нас она, при наших общих установках на социалистический реализм, вообще не может быть в почете. Правда под шумок она проходит и на общем фоне серости даже имеет успех, но задерживаться на ней долго не стоит.

А что такое "нутро" Мочалова? О внешней "технике" он не заботился: он играл как играется, как его влечет сегодня его творческий порыв. Его пылкое воображение мгновенно преображало для него все окружающее в мир Гамлета... сам он ощущал себя Гамлетом... это была для него незыблемая, несомненная правда... А так как он был художником огромного неописуемого темперамента, то под влиянием обстоятельств пьесы в глубине души его начинали клокотать такие ключи жгучих страстей... и вырывались в конце концов таким все испепеляющим потоком лавы, что смотреть на все это было и страшно и больно и нестерпимо сладостно.

Говорили: он играет "нутром". Без фокусов, без хитростей, без подделок, а "нутром" - всей своей огромной вулканической душой.

Что это такое? Не есть ли это как раз то самое, к чему стремится каждый из нас, поборников искусства переживания на сцене?

Разница только в том, что содержание нашей маленькой средней человеческой души куда-куда меньше, и глубина наша измеряется не верстами, а саженями или даже вершками. Но и мы, к чему мы стремимся? Именно к тому, чтобы играть нашим нутром, нашей правдой. Нужды нет, что аппарат наш не может грохотать, как пушка, как колокол, пусть звучит он скромно, какова и вся наша душа. Но мы хотим именно этого.

У Мочалова иногда это удавалось, а иногда и срывалось - у него не было выверенных подходов к себе, не было душевной техники. Ему это прощалось - уж очень велики были его гениальные взлеты в минуты вдохновения - стоило ли вспоминать о неудачах! 9

Если же мы, средние люди, будем полагаться только на удачу - скука и провалы будут следовать за нами по пятам.

И вот, чтобы удачи наши не были только случайными и редкими, мы и отыскиваем особую технику - технику психическую, душевную - внутреннюю.

Игра Мочалова, Ермоловой (у нее, кстати сказать, эта техника была), Иванова-Козельского настолько потрясала, что ввела в соблазн многих актеров. Они тоже захотели поражать и потрясать публику. Для их немудрой головы дело казалось очень простым: кричи, вопи, несись по сцене, вывертывайся наизнанку и дело в шляпе. И вот, какой-нибудь Днепров-Заволжский, саженный детина с широченной глоткой, будоражил себя, доводил до кликушества, до полуприпадочного состояния - публика "потрясалась" этим звериным сумасшествием, а он уверял, что играет "нутром". А за ним и другие стали повторять эту глупость. Какое же это нутро? Где тут "нутренняя наша"? Где тут правда? Здесь только жила, только патология, только раскаченные нервы.

А вдохновение "нутра" - совершенное, гармоничное сочетание всех творческих сил души и тела.

Тов. ПЕЛЬШЕ.

В какой степени актер в своем творческом процессе каждый раз изменяет образ? Очевидно, он меняет только форму выражения, вносит какие-то частичные изменения?

Тов. ДЕМИДОВ.

Все репетиции идут к тому, чтобы актер сделался человеком, которого он играет. Когда же он им сделался и вошел во все обстоятельства жизни роли и пьесы, то зачем и охотиться за несущественными "оттенками". Обычно долго выясняют, в каком состоянии, в каком ритме, с каким настроением должна играться та или другая сцена. Найдут, остановятся на этом и потом фиксируют и все стараются повторить. А ведь дело-то совсем не в этом. Дело в фактах, а не в настроениях.

"Нора" начинает пьесу. Она весела, она приходит с покупками, она поет. Как будто бы, так. Как будто бы, в этом сцена. И вот во что бы то ни стало от актрисы добиваются веселости, оживления, безмятежности. Если эта безмятежная веселость совпадает сегодня с душевным состоянием актрисы, то все пойдет гладко. И только когда Крогстадт предъявит к ней свои требования - у ней все сломается, и веселость превратится в ужас.

Если же актриса сегодня совсем не расположена ни к беззаботности, ни к легкомыслию - как вы ее ни раскачивайте, как ни приказывайте - веселость ее будет напускная. Это будет ложью для актрисы.

А зачем, спрошу я вас, зачем так настаивать на этом? Разве, не будь этой искренней веселости - не будет Норы?

Допустим, актриса сегодня чем-то взволнована своим личным, у нее какое-то предчувствие, опасения - совсем не до веселья... ну пусть так и будет - пусть будут опасения, предчувствия, а вот завтра праздник... надо накупить игрушек, убрать елку... а на душе кошки скребут... Торвальд назначен директором, теперь будут деньги, будет легко жить... скоро расплачусь с Крогстадтом... а на душе камень... почему? Зачем? Нет, надо развеселиться, надо петь, надо забавлять Торвальда... трудно, а надо! Надо! И актриса делает над собой усилие... Ей это не удается - так и должно быть - ведь это ее правда, это то, что есть, физически есть в ее душе.

Может быть, где-то она на минуту и увлечется, забудется, но потом что-то опять уколет ее сердце, какая-то тоска...

И вот, когда Крогстадт отмеряет ей полной мерой все, что ему нужно - тогда в секунду, во мгновение ока, она поймет: вот оно! Вот почему была тоска! Вот почему не могла веселиться... И начнется трагедия Норы. Полноценная, правдивая, такая, которую сегодня ближе всего может сыграть актриса.

А сломай ее - требуйте веселья и выполнения рисунка, вы выключите сегодняшнее живое трепетное сердце актрисы, ее душевное сегодняшнее богатство.

По этому же принципу не фиксируются мизансцены, за исключением самых важных, помогающих актеру или необходимых автору. Конечно, такую свободу можно давать без риска только актеру, верно и до конца воспитанному в этой технике, иначе могут происходить весьма конфузные сюрпризы. И у нас такие сюрпризы бывают, как, например, было с этой злосчастной щеткой, забытой невнимательным реквизитором на сцене. Представьте себе: в таком трепетном моменте последнего объяснения с Торвальдом, Нора, сама не замечая, берет в руки эту нелепую и совсем некстати подвернувшуюся щетку и ведет сцену, теребя этот неподходящий предмет. Критик не преминул отнести этот случай к "заумным выдумкам" режиссера, а режиссер в это время сидел и ругал про себя неряху-реквизитора.

К вопросу о национальном театре я подхожу с большой осторожностью. Сначала, мне кажется, надо пробудить и развить актерское существо этих людей, а потом уже и пускаться в поиски стиля.

Однако, если подумать, что это такое: стиль такого-то театра? Может быть просто его душевная техника, да его малая и большая многогранность. Понятное дело, что финские пьесы финский театр должен играть по-фински, а не по-русски. Если он будет их играть не по-фински, и не согласно с автором, то это совсем не будет финский стиль, а просто безграмотный спектакль. Только так же, если испанскую вещь финский театр будет играть со своей скандинавской сдержанностью, то это будет, может быть, и занятно, но совсем не художественно. Лучше бы и не брался. У каждого спектакля должен быть свой стиль. Театр это ведь не кулинария: судак по-польски, щука по-еврейски... Гюго по-фински, "Гроза" по-итальянски...

В заключение приведем еще одну запись из архива Н.В. Демидова:

"Бальзак по двенадцать раз переписывал свои произведения. Леонардо да Винчи семнадцать лет писал Джиоконду.

По тем или иным причинам и условиям, человек большей частью, рано или поздно устает бороться и сдает свои первоначальные позиции. А результат: недоделка, нечто среднее и даром потраченная жизнь.

Только единицы до конца дней своих не теряют из вида первоначального, блеснувшего в далекой тьме идеала, видят его все более совершенным и все более высоким - но из великих художников нет ни одного, кто не был бы такой единицей.

Это качество - стойкость и настойчивость в достижении идеала - первое, какое надо было бы воспитывать в учениках всех наших школ искусства. Ведь все талантливые, многообещающие неудачники. Все "несостоявшиеся гении" именно на этом и срезаются: все есть, нет только этой стойкости, упорства, непреклонности.

Второе необходимое качество: ясное видение своего идеала. Это он заставляет по 12-ти раз переписывать свое произведение, и по десяткам лет сидеть над одной картиной".



1 В 1990-92 гг. Вышли следующие выпуски:

1. "О Николае Демидове, авторе книги "Искусство жить на сцене"".

2. ""О художестве и художнике" - статья Николая Демидова".

3. ""Искусство актера в настоящем и будущем". Страницы из неизданной книги Н.В. Демидова".

4. "Что же случилось? Н.В. Демидов - К.С. Станиславский. (документы, письма, записи из архива)".

5. См. также об архиве Н.В. Демидова статью в журнале "Театр", ( 10, 1992 г.

2 С.В. Колосенок, М.М. Митрофанова "Ее биография - театр. Очерк творчества нар. арт. СССР Е.С. Томберг". Петрозаводск, "Карелия", 1978 г., с. 17, 18.

3 Федор Николаевич Каверин - режиссер, руководитель известного в 30-е годы в Москве "Каверинского театра"

4 Книга была завершена в 1945-м г., дважды представлялась автором в издательство "Искусство", но после внутренних рецензий специалистов по "Системе Станиславского", издательством отклонялась.

Усилиями учеников Н.В. Демидова при поддержке ученых-физиологов книга была издана лишь в 1965-м г., спустя 12 лет после смерти автора. По требованию издательства (Москва, "Искусство") объем книги сильно сокращен.

5 Доклад Г.Г. Штайна на совещании ВТО 22 марта 1944 г.

6 К.С. Станиславский. Работа актера над собой.

7 Окончательное название книги, избранное Демидовым: "Искусство жить на сцене".

8 Ирья Вийтанен трагически погибла в конце 1944 г.

9 Теперь стало доподлинно известно, что Мочалов был серьезно озабочен поиском приемов душевной техники. В свей неоконченной статье о творчестве актера, набрасывая план ее продолжения, он писал, что хотел бы еще говорить "о средствах сделать верными минуты своего вдохновения и о возможности найти эти средства". (см. публикацию в журнале "Театр", 1986, ( 8, с. 97-101).



<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Н. в демидова (1884-1953) Архив Николая Васильевича Демидова это не мемуары, не дневники и письма это рукописи, материалы, наброски и заметки к целой серии задуманных Н. В. Демидовым книг о творчестве актера: исследование
1191.03kb.
5 стр.
Алла Демидова Бегущая строка памяти
5403.95kb.
37 стр.
Образы природы в творчестве русского художника Николая Петровича Крымова. (1884-1958)
71.87kb.
1 стр.
Демидова Н. Ф. Русско-китайские отношения в XVIII в. Материалы и документы
67.59kb.
1 стр.
«Эхо прошедшей войны»
32.71kb.
1 стр.
Альберт Самойлович Саратиков (1921—2004)
88.3kb.
1 стр.
В. В. Залевский (Одесса) мемуары военнослужащих вермахта из серии «жизнь и смерть на восточном фронте»
116.06kb.
1 стр.
Демидова Л. А
7469.73kb.
40 стр.
Анна Ахматова. Листки из дневника: [фильм]: Реж. В. Катанян. Стихи читает Алла Демидова. – 1988. – 30 мин
69.79kb.
1 стр.
Клинические аспекты психолого-педагогических проблем
1052.41kb.
5 стр.
Методические указания к курсу «Политология»
254.43kb.
1 стр.
Отправитель письма запросил подтверждение о прочтении письма
181.59kb.
1 стр.