Главная
страница 1страница 2 ... страница 9страница 10
Глава первая
Возок немилосердно трясло – зимник после последнего снегопада был плохо расчищен, а редкие в эту пору проезжие еще не успели сгладить заледенелые бугры и набить полозьями саней приличную колею. Однако пассажиры возка, казалось, не замечали толчков и дремали в неровных отблесках тлеющих древесных углей в камельке, закрепленном на полу. Дремал и возница, лениво пошевеливая время от времени вожжами. Только пес Разбой – крупная гиляцкая лайка- неутомимо перебирал мускулистыми лапами, то следуя за возком, то приотставая от него и постоянно прислушиваясь к звукам ночной тайги.

Но вот пес резко остановился, повернул тяжелую лобастую голову направо, потянул носом. Прыжок – и проваливаясь в снег по брюхо, пес помчался куда-то в сторону каменистой осыпи. Еще минута-другая, и возница очнулся от дрёмы, услыхав басовитый настойчивый лай, закрутил головой, потянул вожжи, чтобы скрип полозьев не мешал слушать.

Пес, натасканный преимущественно на крупную дичь, явно кого-то преследовал. Послушав лай, возница, матерясь, с трудом повернулся в необъятном своем тулупе и постучал кнутовищем по крыше возка.

- Слышь, хозяин! Разбой кого-то поднял. Будешь глядеть, али дальше ехать?

Один из пассажиров возка, коммерсант Карл Христофорович Ландсберг, словно и не спал – протянул руку, открыл верхнее окошко и высунул в него голову, прислушиваясь к далекому уже лаю лайки. Стянув зубами перчатку с одной руки, захватил пригоршню снега с крыши возка, крепко потер им лицо, окончательно прогоняя дрему, постучал носком сапога по валенку своего спутника:

- Михайла, хватит спать! Пошли, прогуляемся – Разбой, кажется, дичь поднял.

- И то дело!- с готовностью откликнулся спутник коммерсанта.-Давно-о-о свежанинки не пробовал, соскучился ужо… Кого энто он, интересно, поднял, Карл Христофорыч?

- А вот сейчас и узнаем!- Ландсберг уже успел выпрыгнуть из возка и прилаживал к сапогам плетёнки-снегоступы.

Закинув ружья на плечо и захватив длинные жерди, загодя вырезанные и притороченные к возку – без них по присыпанному снегом таежному бурелому порой было просто не пробраться - спутники направились туда, откуда доносились отголоски призывного собачьего лая.

Добравшись до каменистого склона сопки, с которого ветер сдул весь снег, охотники отвязали снегоступы и взяли ружья в руки: лай Разбоя был слышен совсем рядом. Добравшись до гребня, Ландсберг остановился, приложил к глазам бинокль, чуть повел им и тут же увидел и Разбоя, и найденную им дичь- кабаргу, замершую на большом и недоступном для беснующегося пса валуне.

- Тёлка? -с надеждой поинтересовался спутник коммерсанта.- А то ихние козлы шибко вонючие, никакой свежатинки не захочешь с ими…

- Кабарга, друг Михайла, не козлиного, а оленьего племени,- поправил спутника Ландсберг.-Увы, это самец… Ну, что, будем брать? Кабарожья струя нынче в цене. Засушишь, а по весеннему сплаву японцам продадашь, а?

- Твоя воля!- разочарованно сплюнул Михайла.- Тока весна ишшо далеко, а мяска свежего сейчас хотца. Ну, давай, стреляй, черт с нею, с вонищей: травки поболе положить, и ничо будет, сойдет…

- Наивные все же создания, эти оленьки,- вслух рассуждал Ландсберг, ловя перекрестьем прицела темную фигурку на светлом валуне.- Заскочат на камень и замрут, сами под выстрел подставляются… Видит же нас, дурачок, нет чтобы убежать… Гляди, Михайла, каков красавец, шельма, а? Замер, точно скульптура в Летнем саду, право слово…

- Да стреляй ты, Карл Христофорыч, не томи душу! Скакнет счас- и нету твоей скульптуры, - стонал спутник коммерсанта. – А я без свежатины останусь… «Летний сад», тоже вспомнил!

- Без свежатины, говоришь? – Ландсберг медлил, откровенно любуясь застывшим в ночи силуэтом кабарги. Он то опускал ружье, то снова решительно прикладывал его к плечу. –Эх, была – не была!

Хлесткий выстрел из карабина взорвал тишину в заповедной тайге, эхом заскакал по каменным ступеням ложа ручья. Кабарга подпрыгнула на всех четырех точеных ножках, присела, и, словно подброшенная катапультой, сорвалась с валуна. Но не вниз, а вверх и в сторону, словно повисла в морозном воздухе… В наступившей после выстрела тишине звонко цокнули о камень ее копытца – и исчезла кабарга, словно растворилась в предутренней мгле…

Михайла так и замер, открыв рот над встопорщенной бороденкой. Выражение его лица было столь очевидным, что Ландсберг рассмеялся, хлопнул спутника по плечу:

- Бывает, Михайла! Не вели казнить – мазанул по темному времени!

- «Мазанул»! –сплюнул Михайла. – А то я не видал, как ты перед выстрелом-то стволом чуть дернул… «Мазанул»! С восьмидесяти-то, почитай, шагов – да чтоб ты мазанул…

-А ты углядел, старый черт! Верно, пожалел оленька! – согласился Ландсберг, перезаряжая карабин. - Сам же говоришь, мясо его мускусное нам ни к чему, до весны далеко еще – пусть живет! Пошли, часа через два, бог даст, до поста Александровского доберемся, до дома! Велю приказчику, даст он тебе мяска, разговеешься, Михайла!

Спутники снова приладили к ногам снегоступы, взяли жердины и побрели к возку. На полдороге их тяжелыми прыжками обогнал серый пес, догадавшийся, что охоты сегодня больше уже не будет.

Путешественники забрались в возок. Михайла, все еще что-то бурча под нос, подсыпал в дорожную печурку древесных углей, блаженно протянул к огню руки. Возница снаружи громко зачмокал, пару раз хлестнул застоявшуюся лошадь вожжами, и полозья снова громко заскрипели по снегу. Не тратя времени на досужие разговоры, путники поплотнее укутались в высокие воротники, устроились каждый в своем углу поудобнее и вновь задремали.

Разбудил их час спустя тот же неугомонный пес Разбой. Вернувшись из очередной разведки вперед по дороге, он уселся прямо перед лошадиной мордой и принялся выгрызать из лап кусочки застрявшего снега. Лошадь фыркнула и равнодушно стала, дожидаясь, пока возчик проснется и распорядится дальнейшей ее судьбой. Тот быстро глянул по сторонам, всмотрелся вперед:

-Ты чаво там, Разбоюшка? Расселся, глянь-ка, на дороге, будто места другого не сыскал… Чаво ты? Али люди какие в тайге?

В выговоре псу, однако, не было никаких сердитых интонаций: сообразительный Разбой давно уже приучил, что по пустякам он людей не беспокоит. Сахалинские же дороги не были спокойными ни днем, ни ночью: на них нет-нет, да и пошаливали беглые и бродяги. Зимой, правда, на проезжающих нападали пореже: лютые морозы, глубокие снега и метели даже самых отчаянных живорезов загоняли в вонючие и сырые, но все ж теплые казармы и тюремные камеры, где днем и ночью шла нескончаемая карточная игра.

Тюремные помещения на Сахалинской каторге если и охранялись солдатами, то чисто формально. Служивые больше следили, чтобы в камеры чрезмерно не набивался вольный голодный народишко, охотчий до пустоватой, но все ж пахнущей рыбой баланды, нежели останавливали тех, кто хотел выйти прочь.

-Эй, борода, куды собрался? -лениво окликал обычно караульный фигуру в казенном халате, бредущую мимо.

-Так что, ваш-бродь, проигрался до нитки, - не останавливаясь, сипел в ответ каторжный.- Дозволь, к твоей милости, похристорадничать в посту, копеечку подстрелить…

Оживлялся караульный только при попытке кого-либо пройти мимо него в тюрьму: каторжников, отпущенных на «вольные уроки» старались обратно в камеры не пускать, чтобы не объедали казенную пайку. И те вынуждены были долго просить, плакать и кланяться караульному последним грошом – чтобы тот смилостивился и дозволил заскочить в камеру.

Впрочем, вблизи поселков и постов, случалось, совсем отчаянные варнаки охотились на прохожих и проезжих и зимами.

Однако спокойное поведение пса, остановившего нынче возок, беды не предвещало. Поразмыслив, возница догадался: скорее всего, Разбой учуял где-то впереди мирную ватагу лесорубов. Те обычно брели выполнять очередной «урок» на лесные деляны среди ночи, затемно. Валили присмотренное со вчерашнего дня огромное дерево, обрубали ветки, очищали от корья, и, надрываясь, волокли ствол через сугробы и бурелом до дороги, на что и уходила большая часть ночного времени. На тракте «урочникам» было уже полегче: опустошив прихваченные вместительные чайники, ватага старательно и дружно мочилась на бревно, покрывая его на морозе ледяной коркой. Оставалось втащить лесину в желоб, накатанный на тракте предыдущими бревнотасками. Очищенный от коры ствол, покрытый к тому же ледяной корочкой от старательного «орошения», легко скользил по накатанному желобу. Тащить такое бревно по тракту было после барахтания в грубоком снегу - почти удовольствие! Только не останавливайся – и к обеденной рынде, если повезет, окажешься тепле.

Иной раз, конечно, случались и казусы: нарядчик, обмерив аршином комель притащенного в поселок с великим трудом бревна, равнодушно браковал дерево и вычеркивал всей артели сегодняшний урок. Тогда свирепой ругани, пинков и зуботычин для виновников - ротозеев, выбравших загодя некондиционное дерево, артельщикам хватало до самого вечера.

Кряхтя, возница забрался с ногами на козлы, сдернул с головы мохнатую шапку, чтобы не мешала слушать, всмотрелся в темноту. Так и есть: далеко впереди мелькнула искорка костра, а вздох ветра донес невнятные пока звуки человеческих голосов. Возница перекрестился: кажись, и впрямь мирные лесорубы на тракте. Живорезы, поджидая добычу, костров не жгут. Однако береженого и бог бережет: хозяину сказать о людях на дороге надо непременно! Небось не осерчает!

Ландсберг и вправду не осерчал. Разбуженный второй раз за ночь, он тоже поглядел вперед, послушал, втянул ноздрями морозный воздух и махнул рукой: трогай! Пес же, выполнив свои сторожевые задачи, тут же прекратил выгрызать льдинки из лап и вновь побежал впереди возка.

Через малое время путешественники доехали до костра, разложенного у самого тракта. Две фигуры в коротких, чтобы не мешали лазить по глубокому снегу, полушубках, поджидали товарищей, натаптывая в сугробах тропинку и отбрасывая с пути, по которому пойдет тяжеленное бревно, валежины. Самих бревнотасков видно пока не было –только слышались их далекая ругань и надрывные вскрики.

Лошадиное фырканье и возок, появившийся из темноты, мгновенно заставило «урочников» примолкнуть. Сняв шапки, они заспешили к дороге, чтобы ненароком не прогневать ожиданием начальство – ибо кто, кроме начальства, мог еще приехать в добром возке среди ночи?

-Здорово, ребята!- поздоровался Ландсберг, разминая у возка ноги и делая успокаивающий жест Разбою, насторожившему и ощетинившемуся было при приближении фигур.

-И вам желаем здравия, ваш-бродь! –закланялись лесорубы. И, узнав Ландсберга, тут же поправились.-Ваше степенство, то исть, конечно…

-Морозец, однако, нынче!- потопал сапогами Ландсберг. - Не примерзли тут?

-Чайком, ваше степенство, греемся. Да и то сказать – пока до тракту даже без бревна долезешь, пять раз вспотеешь, снегу-то нынче – не приведи господь! А уж с бревном-то и вовсе…Чайку с нами не побрезгуешь, ваше степенство, господин Ландсберг?

-Отчего же? Михайла, тащи кружки и заварку, утробу малость погреем, пока у занятых людей время есть и кипяточек имеется… Далеко ли от тракта дерево подходящее нашли, ребята?

-Версты полторы – две, не более, ваше степенство. Ближе пал летось прошел, одни пеньки горелые.

Лесорубы-каторжане жадно вдыхали ароматный парок из чайников, куда Ландсберг щедро высыпал всю заварку из туеска, живо разобрали куски колотого сахара и блаженно жмурились, откровенно радуясь возможности передохнуть, теплу костра, а главное - своему нежданному - негаданному фарту с чаепитием. И не упустили случая пожаловаться тут же:

- До весны, конечно, лесу тут хватит, а что на следующую зиму делать – страшно и подумать! Версты на три, а то и подале забираться надо в тайгу будет, на один «урок» дня не хватит, коли дороги летом не пробить…

-Пробьют дорогу! – пожал плечами Ландсберг. – Начальство наше ведь тоже соображает. Понимает, что без дороги в тайге лесу не заготовишь…

-А ты откель, ваше степенство, путь-дорогу держишь ноне? Из Рыковского, поди? Не страшно ночью-то по тайге?

-Был в Рыковском, - признался Ландсберг.- Что ночами езжу, так это для бережения времени: днем дел много. А что до страху… Места у нас на Сахалине, конечно, лихие, как и людишки встречаются. Да что вам говорить – сами знаете. И днем зарезать ведь могут, средь поселка… А уж в тайге! Одна у меня на Разбоя надежда, с ним спокойно… Он ведь, считай, за полчаса нас о людях на дороге предупредил! Ну, о вас, я хочу сказать. И ружья в возке имеются, если что…

-Оно, конечно, так… Дозвольте еще сахарку, ваше степенство! Больно скусный он у тебя, сахарок-то!

-Конечно, забирайте весь, с артельщиками поделитесь! –махнул рукой Ландсберг. - Ладно, ребята, спасибо вам за приют, за ласку, как говорится. Отогрелись мало-мало– в дорогу пора!

-Тебе спасибо, ваше степенство! Наш-то каторжанский чаек- пустой кипяток. А ты уважил, настоящим угостил, да еще и с сахарком. Дай тебе господь здоровья, ваше степенство, поезжай с богом!

По дороге в пост Александровский возок с Ландсбергом и Михайлой обогнал еще несколько артелей лесорубов – те, запрягшись по несколько человек в «упряжки» с бревнами, в тучах пара, как загнанные лошади, волокли по ледяному желобу свои «уроки» в поселок. И хотя останавливаться с тяжелой лесиной было никак нельзя, каторжники, заслышав стук копыт и скрип полозьев, бросали бревно, срывали шапки и кланялись пролетавшей мимо повозке: неровен час, грозное начальство осердится за непочтение! Тогда в посту вместо баланды с хлебной пайкой лесорубов будут поджидать розги, а то и «холодная».

Пост Александровский, столица каторжного острова, встретил ночных путников редким и тоскливым собачьим воем, совершенно безлюдными улицами и темными, без единого огонька окнами домов. Разбой, до самого поселка бежавший впереди возка, в посту словно присмирел, держался у самых саней, словно привязанный.

Распрощавшись с Михайлой у его домика, Ландсберг дождался, пока тот не исчезнет за тяжелой калиткой, распорядился вознице:

-Все, домой! И не к парадному вези, а прямо на конюшню езжай, барыню не буди. Я через магазин зайду…

За забором из тяжелых лиственных плах завозились, загремели цепями и зарычали кобели полудиких гиляцких лаек, в чьих жилах было немало волчьей крови. Однако Разбой, вперед возницы проскочивший во двор, одним своим появлением успокоил вышколенных псов: хозяин лишнего шума не любил.

Пока кучер возился с воротами, Ландсберг выпрыгнул из возка, и, потопав затекшими ногами, направился к новому срубу, появившемуся рядом со старым его домом минувшей осенью.

Приговоренный Петербургским окружным судом к четырнадцати годам каторжных работ в рудниках, Ландсберг весной 1880 года вместе с шестью сотнями других осужденных был привезен на остров Сахалин пароходом Добровольного Флота «Нижний Новгород».Нынче же, по прошествии полутора десятка лет, на флагштоке у особняка вчерашнего каторжника развевались вымпелы трех крупнейших торговых домов Восточной Сибири. Кроме того, Ландсберг был местным представителем КВЖД и Владивостокского пароходного Товарищества.


Впрочем столь счастливые и похожие на сказку перемены в судьбе бывшего столичного гвардейца не сделали Ландсберга, как это обычно бывает, столпом местного общества. Чиновная братия и администрация тюремной части острова с холодной сдержанностью сторонилась Ландсберга и при каждом удобном случае не забывала напомнить ему о каторжном прошлом. Не водили с ним дружбы и местные немногочисленные торговцы и коммерсанты – как правило, разбогатевшие ссыльнопоселенцы из каторжан – этим не по нутру было благородное офицерское прошлое Ландсберга. Жена Ольга Владимировна, урожденная Дитятева, да странноватый для многих «кумпаньон» Михайла – этим, пожалуй, и исчерпывался ближний круг общения Карла Христофоровича Ландсберга на острове Сахалин.

Однако Ландсберга подобное положение, казалось, совершенно не задевало и не угнетало. Ему было вполне достаточно и такого узкого круга общения. Вот и сейчас, оббивая на заднем крыльце магазина снег с сапог, Ландсберг неприметно улыбался в густые усы, предвкушая встречу с Ольгой Владимировной. С его Олюшкой, с коей он и расстался, впрочем, всего-то три дня назад, уехавши по делам в село Тымовское.

Ключ в замке удалось повернуть без особого шума, однако тяжелая дверь из холодных сеней в проходной чулан, место бдения ночного сторожа Ильи, отчаянно завизжала и заскрипела. Ландсберг шагнул в темноту, нащупывая в кармане спички, но огонек вспыхнул в углу раньше.

-Доброго здоровьица, Карл Христофорыч,- сторож затеплил свечу, с хрустом потянулся.- С возвращеньицем, стало быть! Как съездилось, барин? Все ли добром?

-Здравствуй, Илья, здравствуй. Хорошо съездилось, вернулся живой, как видишь. Вы тут как?

-Барыня здорова, слава Господу нашему. Магазин торгует – как, не знаю, но приказчики вроде как довольны.

- А ты, я гляжу, по-прежнему с открытым окном ночуешь? И дверь не смазал – сколько тебе говорить можно, Илья! Ведь скрипит – не приведи господи!

Илья не смутился, коротко хохотнул, покрутил тяжелой лохматой головой.

- Вроде как умный ты, Карл Христофорыч. Образованный! А про одно и то же каждый раз вопрошаешь! Сколь те говорить, что сторожу в тепле службу справлять никак нельзя! Теплынь расслабляет! Не хочешь, да заснешь. А какой я сторож, коли спать стану? И дверь потому не мажу, чтобы тоже сторожила. Лихой человек в избу засунется – а дверь-то и скажет сторожу: не спи, брат! Так-то, барин! Днем отосплюсь, Карл Христофорыч, не обессудь! На печь заберусь, а то и бабенку какую посговорчивей, с собой прихвачу, для сугрева!

-Ну, раз не спишь и службу несешь – на, ружье прими! - Ландсберг протянул Илье карабин.- Почисти, смажь, как полагается. Один раз, правда, выстрелил всего – но положено, сам знаешь! Значит, все в доме хорошо?

- Да вроде… Ох, вру, Карл Христофорыч! Не все добром – у барыни, Ольги Владимировны, третьего дня стол круглый из ейной анбулатории поперли.

- Как стол? Он же большой и тяжелый. Не скатерть, чай, и не самовар – ты часом не шутишь, Илья?

- Отучен я шутки шутить давным-давно, барин! Верно говорю- поперли стол-то! Более ничего в приемной у барыни не было удобнее спереть – вешалку-то я, если помнишь, еще в прошлый раз насмерь к стене прибил. Гвозди у кузнеца нарочно двухверхшковые заказывал! Что б, значить, чрез стену насквозь и загнуть для верности. Вешалка-то и висит, не смогли, видать, гвозди мои выташшить. Вот стол и поперли барыневы варначки, которых она по доброте душевной лечит, время на них, паразиток, тратит.

- «Варначки»! Как же слабые женщины могли тот стол через дверь вытянуть?- засмеялся Ландсберг.- Плотник, что его мне сделал, вдвоем с помощником еле втащили! Дверь-то узкая, крутить стол надо!

- Жрать али выпить захочешь – и выташшишь, без кручения! Помяни слово, Карл Христофорыч, вот не велел ты в часы приемов барыни дверь входную запирать - а зря! Сколь из дому за последний год барыневы варачки болящие поперли добра? Четыре самовара, - начал загибать пальцы Илья. – Вешалку энту, будь она неладна, три раза с кабаков вертал в дом. Скатертей, рушников барыневых и не счесть! Сколько разов железную решетку от крыльца, что ты велел для отскребания грязи с сапог приделать, выворачивали?

-Ладно, Илья, тебя не переслушаешь, - вздохнул Ландсберг.- Спать пора, я с дороги, а ты все меня отчитываешь… Завтра поутру доскажешь, ладно?

- Ты спрашиваешь, я и отвечаю! – огрызнулся Илья. – Иди, спи, у тебя, барин, и добра и деньжонок хватает. Авось купишь…

- А со столом-то что7 – не утерпел уже в дверях хозяин. – Нашел, поди, «варначек»-то?

- Я да не найду! – довольно осклабился сторож. – Как хватилась прислуга барынева стола-то энтова, я так сразу в кабаки и пошел. Куды еще добро-то нести? У Никишки Кривого и нашел… И бабенки те зловредные, коих ты слабыми называл, там же водку трескали. Никишка показал… Хотел я их поучить, барин, маленько, да ведь ты не одобришь. Прознаешь еще, да на меня, сторожа свово верного, и осерчаешь. Ташшить тот стол обратно, однако, я их все ж заставил, Карл Христофорыч! Как две свинюхи визжали на всю улицу, а ташшили! Народ проходящий животики со смеху надорвал…

- Не исправишь тебя, Илья! – скрывая улыбку, покрутил на прощанье головой Ландсберг. - Ты ж не их наказал, а меня! В мой же дом тащили ведь стол-то этот, будь он неладен, те бабенки … Ладно, пойду спать!

В чистой половине дома Ландсберг направился, однако, не в спальню, а в гостиную, которую для себя считал каминной. Илья, досконально звавший привычки и слабости хозяина, наверняка приготовил и дровишек березовых, и растопку: чиркни спичкой – и побежит по нежной белой коре трепетный огонек. Тут и тонкие щепочки, домиком сложенные, займутся, начнут облизывать хорошо просушенные с осени аккуратные кругляки. Пока камин разгорается, можно скинуть сапоги, по медвежьим шкурам дойти по шкапчика, налить рюмку водки или коньяку и блаженно вытянуться с ней в покойном кресле, блаженно помаргивая на одомашненный огонь и неторопливо размышляя об итогах дня…

На пороге каминной Ландсберг услыхал приглушенное шипение механизма высоких, под потолок, мозеровских часов, предвещающие бой. «Четыре пополуночи, должно»,- машинально отметил он – и остановился, заметив в каминной «непорядок». Камин был уже разожжен, кресло развернуто к огню, а из-за него виделись белые носки домашних меховых туфель супруги, Ольги Владимировны. Его Олюшки. Почувствовал движение воздуха от открывшейся двери, супруга тотчас легко выбрались из кресла, шагнула навстречу, протягивая руки.

-Карл… Слава богу, приехал! – Ольга Владимировна обняла мужа за шею, заглянула в лицо и повторила. – Приехал! Я, верно, все-таки дура! До сих пор не могу привыкнуть к твоим ночным поездкам… Здравствуй, родной!

- Здравствуй Олюшка! – Ландсберг обнял жену.- Отчего не спишь? Илья сказал – все здоровы, в доме порядок – а супруга не спит! Или случилось что?

Ольга Владимировна, не отвечая, увлекла мужа к его любимому креслу, усадила. Легко присела рядом с креслом на корточки, сама, не взирая на сопротивление Ландсберга, стянула с него стылые с мороза сапоги.

- Сиди, я сама! – шагнула к шкапчику, звякнула хрусталем тяжелого графина. – Я тебе коньяку наливаю, хорошо?

И уже принеся полую рюмку и уютно устроившись рядом с мужем на подлокотнике его кресла, Ольга Владимировна вздохнула:

- Ничего не случилось, Карл… Просто сегодня я очень захотела уехать отсюда. Уехать и никогда-никогда больше не возвращаться…

-Ты что-то не договариваешь, майн либе! – Ландсберг осторожно, чтобы не потревожить жену, поставил рюмку на пол, прижал Ольгу Владимировну к груди. – Расскажи же. Тебе не нравятся мои отлучки, моя привычка ездить по ночам… Но мы много раз говорили об этом, Олюшка!

-К этому невозможно привыкнуть! Я боюсь за тебя, и ничего не могу с собой поделать! Я боюсь сама лишний раз выходить из дома. Кстати, Карл – ты ведь и сам запрещаешь мне без нужды и без сопровождающего ходить по посту! А что касаемо желания уехать…Я панически боюсь за Гошеньку, Карл! Это во-первых. Мальчик не зверек, он не может всю жизнь жить в клетке! У него все есть, но каждый ребенок должен хоть иногда общаться с другими детьми. Карл, - голос Ольги Владимировны дрогнул, она помолчала, о все же продолжила. – Карл, Господь прибрал других наших малышей во младенчестве. Он послал нам тяжкое испытание, которое в жизни называется безобидным словом «краснуха». Неужели он оставил нам Георгия только для того, чтобы из него вырос такой же ужасный человек, как все… ну, почти все на этом проклятом острове!

- Майн либе, ты меня пугаешь! Что с Георгием? Он здоров?

-Здоров. Но… Вчера он играл во дворе, и захотел взять на руки щеночка. Собака налетела на него, сбила с ног. Она не тронула его, но Гошенька сильно испугался. Испугался и рассердился. Он плакал и ругался такими же словами, как ругаются здесь все, от мала до велика. Он тянется к детям, но ты же знаешь, Карл… Нас почти не приглашают в приличные дома, а на улице дети ругаются, начинают курить иногда раньше, чем говорить. Даже пьют вино, если им удастся украсть его. Гошеньке скоро придет время учиться – но чему он может научиться здесь, на проклятом Сахалине!

Ландсберг вздохнул, баюкая жену. Ольга Владимировна не впервые заводила с ним разговор об отъезде. Он и сам рвался с острова всей душой – но что он мог поделать!

-Олюшка, надо потерпеть! Мы можем, разумеется, купить во Владивостоке дом. Ты могла бы уехать туда с Георгием, а я навещал бы вас так часто, как только мог! Но это не выход, майн либе! Подумай сама – тебе бы пришлось вести образ жизни анахорета и стать в обществе белой вороной, вызывающей повышенное внимание и нездоровый интерес у сплетников. И услышать однажды за спиной: «каторжанка»! Жена каторжника! А каково это будет услышать Георгию? Что нам делать тогда? Уехать еще дальше? Ты знаешь, дорогая, что я мог бы тоже уехать отсюда. Но в моем паспорте все равно будет проклятая отметка: мещанин из ссыльно-каторжных. И я буду обязан отметить свой паспорт в полицейском участке в том городе, где мы решим жить. Об этом немедленно узнают все соседи – узнают и станут показывать на нас пальцами. Для нас будут закрыты все двери…Дети станут дразнить Георгия… Неужели ты хочешь для него такого будущего, Олюшка?

-Карл, милый, я все понимаю! Понимаю – но… Не могу с этим смириться! Не могу не думать об этом каждый день, каждую минуту… Мне приходят в голову греховные мысли, Карл. Даже прислуга понимает весь ужас нашего положения, сочувствует нам… Наташа, горничная, третьего дня спрашивает: нешто, мол, барину жалко заплатить кому следует за чистый паспорт, чтобы уехать отсюда? Ведь все знают, Карл, что в наше проклятое время деньги могут решать все или почти все!

- Купить чистый паспорт я могу легко. К тому же это обошлось бы гораздо дешевле, чем все мои хлопоты насчет помилования! Но что это будет за жизнь, майн либе! С новым именем, скрывшись от полицейского надзора, я тут же попаду в список беглых. И в один прекрасный, то есть в один ужасный день все может раскрыться, и меня вернут на Сахалин в кандалах! Каков это будет удар для тебя, для Георгия… Нет, я решительно не могу рисковать вами! Олюшка, неужели ты не понимаешь, что это не выход? Для полного же помилования необходимо высочайшее монаршее соизволение, - Ландсберг взял рюмку, отхлебнул янтарной обжигающей жидкости. –Но Петербург молчит! Все ходатайства, мои и те, кто принимает во мне участие, остаются без ответа…

Ландсберг помолчал, справляясь с волнением, потом продолжил:

- Приамурский генерал-губернатор, чью аудиенцию я получил прошлой осенью, готов посодействовать частичному разрешению моего вопроса и дозволить нам покинуть Сахалин. Но с отметкой в паспорте «из ссыльно-каторжных» даже он ничего не может поделать! Надо потерпеть, Олюшка! Надо верить, что скоро все может решиться. Я верю в это, дорогая! Ландсберги, мои предки, всегда верили в судьбу, и она редко подводила их. Верь и ты.

Упомянув своих предков, Ландсберг внутренне поморщился: получилось высокопарно и даже как-то выспренно. Не стоило их упоминать, право… Каждый из Ландсбергов шел по жизни не оглядываясь и не принимая во внимание ни тех, кто был рядом, ни законов общества. У них всегда была своя правда: если перед ними враг – его надо убить. Если союзник – он не должен путаться под ногами. Если есть цель – она должна быть достигнута, цена значения ни для одного из предков, насколько знал Карл, не имела. И на судьбу Ландсберги, Карл был почему-то уверен в этом, не очень уповали, более надеясь на тяжелый и острый клинок в собственных руках.

Ольга Владимировна в первые годы замужества несколько раз задавала мужу вопросы про его предков. Карл уложил свой рассказ буквально в несколько фраз: когда-то, давным-давно, обедневшие братья Ландсберги приехали на Русь искать государевой службы у русского князя. Богатств они на Руси не нажили, но так и остались на этой земле.

-Но сколько же можно ждать, Карл? Гошенька растет, наши годы тоже идут… А если… А если за границу? Ты не думал об этом? В Германию, например. Ты же немец по крови, в конце концов! Там нас наверняка никто искать не будет.

-Бежать за границу, Олюшка, более пристало тем, кто в чем-то виноват. А чем виноваты вы с Георгием? Ну, я дело другое, - Ландсберг помолчал, поглядел сквозь хрусталь рюмки на сполохи огня в камине. – Да, прошлое давит на меня, не дает забыть. Но бежать от него я не желаю! И потом – да, я немец. Но смогу ли я жить на земле моих предков – не знаю…Так что, майн либе, давай-ка просто подождем еще немного! И, кстати, не пора ли тебе немного поспать? Пятый час утра, однако…

Ольга Владимировна вздохнула: начиная этот далеко не первый разговор, она мало надеялась на иной его итог. Так оно опять и получилось.

- Кстати!- вспомнил вдруг Ландсберг. – Кстати, в начале нашего разговора ты сказала: «во-первых». А есть что-то еще и «во-вторых»?

- Есть, к сожалению. Карл, ко мне на прием приходила эта страшная женщина. Мадам Блювштейн, которую весь мир зовет Сонька Золотая Ручка.

- И что же? Ты сама говоришь, майн либе - «на прием»! Все женщины, даже очень страшные, иногда нуждаются в медицинской помощи. Да и не страшна, я полагаю, эта Сонька более никому. Это не та быстрая, беспощадная и жестокая хищница, коей была в свои лучшие годы. Сейчас это старая и беззубая волчица. Я несколько раз видел ее в посту и могу засвидетельствовать это!

Не знаю, право, - Ольга Владимировна зябко передернула плечами. – К тому же приходила она, как выяснилось, отнюдь не ко мне. И отнюдь не за медицинской помощью.

- Ты говоришь загадками, Олюшка! – Ландсберг по прежнему улыбался, но внутренне подобрался, ощутив неприятную пустоту и холод в груди.

- Да какие уж тут загадки. Она оставила для тебя записку. Ей зачем-то понадобился ты, Карл! А визит к акушерке – просто маскировка, отвод глаз. Она заявила мне об этом прямо – мол, не хочу, чтобы мой сожитель Богданов узнал о моем деле к господину Ландсбергу.

- Давай-ка все по порядку, Олюшка! – попросил Ландсберг.

Успокаивая жену насчет «старой беззубой волчицы», Ландсберг кривил душой. Несмотря на то, что он подчеркнуто сторонился в общении и сахалинских чиновников, и преступного сообщества, с коим практически все более или менее зажиточные островные обитатели старались если не заигрывать, но и не отталкивать от себя, Ландсберг старался быть в курсе всего творящегося на Сахалине. Иначе было просто нельзя.

В свое время старейшина каторги Пазульский, разбирая прегрешения Ландсберга против «иванов» и бродяг, назначил ему испытание, пройти которое казалось невозможным. Однако Ландсберг сумел найти выход из сложнейшего положения, и Пазульский объявил «иванам»: Барина не трогать! Пусть ходит по земле как желает.

У Ландсберга после этого приговора старейшины словно камень с души скинули – однако Михайла Карпов, сдружившийся с ним еще во время сплава на «Нижнем Новгороде», предостерег:

-Ты, Карл Христофорыч, все одно ходи да оглядывайся почаще! Пазульский у здешних «иванов» и бродяг в агромадном авторитете, канешно, но жизнь-то переменчива! Блатной ведь своему слову истинный хозяин – сегодня дает, а завтра обратно забирает. С этакого отступника и не спросишь: по каторжанским законам нашим, обещание свято лишь то, что один «иван» другому дает. Аль бродяга бродяге. А обмануть чужака, не ихнего то есть – это и за грех не считается. Скорее наоборот. Так что смотри, ваш-бродь!

Тем не менее, Ландсбергу никто из блатных больше дороги не заступал, даже после смерти Пазульского, случившейся несколько лет назад. Блатная верхушка каторги его словно не замечала.

Разумеется, занявшись торговлей и довольно скоро разбогатев, Ландсберг, как и прочие коммерсанты на всем белом свете, всегда чувствовал к себе повышенный интерес воров и налетчиков. Несколько раз его магазин грабили, да и в охотничьих странствиях по таежному бурелому встречались на пути иной раз лихие люди с топорами. Но Ландсберг чувствовал, что это – не охота специально на него. Что это не более, чем норма бытия: ты торгуешь, я ворую, всякому свое!

Знал Ландсберг и почти все, что касалось каторжного периода жизни Соньки Золотой Ручки, знаменитой не только в России, но и, пожалуй, в Европе.

Пойманная после очередного побега с обольщенным ею тюремщиком, мадам Блювштейн в очередной раз была приговорена к каторжным работам и осенью 1886 года на пароходе Добровольного флота «Ярославль» в числе очередной партии арестантов сошла на сахалинский берег. В тюремную камеру, как впрочем, и в рудники, она, однако, не попала.

По существовавшей на острове неписанной традиции, прибывших сюда для отбытия наказания особ женского пола в тюрьму не помещали. Тех, кто помоложе и посмазливее, сразу разбирали в сожительницы зажиточные поселенцы. Старухи и немощные арестантки были предоставлены самим себе: пригреет кто – ее счастьишко. Не пригреет – ходи по людям, нанимайся для прокорма на самые грязные и тяжелые работы.

Надзиратель, прилежно записавший прибывшую Софью Блювштейн и выдавший ей казенное платье взамен сданного, так ей и обявил:

-Мадам, вы практически свободны. И останетесь на поселении свободной и далее, ежели не сотворите какой глупости. Правила вы знаете: обитать будете в Александровске, поста не покидать ни при каких обстоятельствах! Каждое утро – извольте на перекличку. Отсутствие на перекличке, либо попытка покинуть пост приравниваются к побегу. Тогда уж не обессудьте, мадам! Казенное довольствие здесь получают на месяц вперед – крупа, немного муки, соленая рыба. Однако настоятельно рекомендовал бы, мадам, прежде найти себе пристанище, чтобы не бродить по посту с мешками. Несподручно, говорят, - и чиновник злорадно захихикал.

Намек на то, что сорокалетняя Сонька выглядела даже старше своих лет, и по этой причине вряд ли будет востребована в качестве сожительницы, был достаточно прозрачен. Тюремный чин, донельзя довольный тем, что вот так, запросто и свысока беседует со знаменитой аферисткой, ожидал обычных слез, испуганных вопросов типа: а что же мне, бедной, делать теперь? И не дождался.

Сонька растеряла былую красоту и привлекательность в глазах мужчин – но ее острый ум и сообразительность никуда не делись. Будучи наслышанной о сахалинских нравах и обычаях, она еще на «Ярославле» сумела не только разжиться кое-какими деньгами, но и сговориться со знаменитым вором по кличке Блоха, «сплавляемым» на Сахалин в мужском отделении плавучей тюрьмы.

- Не извольте беспокоиться, господин начальник, - спокойно ответила она.- Жилье в посту я еще до ночи сыщу, а за провиантом завтра с кем-нибудь явлюсь.

- У мадам есть средства? – насторожился надзиратель. – По закону это воспрещено!

- У меня есть друзья повсюду, господин начальник. В том числе и на вашем острове! Неужели вы не знаете русской поговорки: не имей сто рублей – и так далее?

- Как знаете, мадам. Я вас более не задерживаю, - чин побагровел, но сдержался.

Подхватив небольшой узелок с какой-то женской мелочью, Сонька покинула канцелярию, и не обращая внимания на откровенно любопытные взгляды писарей и мелких чиновников, вышла за дверь. Буквально через несколько шагов она нашла то, что искала – небольшую стайку вездесущих мальчишек, которые отличались от материковских оборванцев лишь необычно серьезными и даже какими-то взрослыми лицами. Поманив мальчишек поближе, Сонька заговорила специальным голосом классной дамы – звучным, строгим и в то же время привлекающим:

-Мальчики, я ищу квартиру с одинокой пожилой и чистоплотной хозяйкой. Желательно, чтобы она хорошо стряпала. Поможете – денежку получите. Ну, как – по рукам?

Через четверть часа – пост Александровский был совсем не велик – Сонька уже сговаривалась с хозяйкой, гренадерского роста бабой в таком же сером, как и у нее, простом платье.

- Хорошо, пусть будет два рубля в месяц, с твоими дровами. Стряпня – еще рубль, за продукты буду платить по мере необходимости. Как тут с продуктами, кстати? Можно ли купить свежую телятину? Дичь?

-Коли деньга водится, все купить можно, - усмехнулась баба, бережно приняла в лопатообразные ладони три рублевые бумажки и ушла куда-то их прятать.

Решив вопрос с жильем, Сонька, не задерживаясь, вышла на улицу, к ожидающим ее оборванцам. Выдав провожатым гривенник, она одного задержала для еще одного поручения.

- Где-то тут есть кабак Гришки Рваного. Знаешь такого? Вот и отлично! Поди сейчас к нему и передай, что с «Ярославлем» приехала барыня, привезла ему привет с города Иркутска и просит вечером подойти для разговора. Дом покажешь сам или объяснишь, как найти.

- Рваный - мужик крутенек,- шмыгнул носом посланец. – К бабе может нипочем не пойтить. Ишшо и мне по шеям надает… А чашечку винца нальешь потом, барыня?

- Во-первых, не к бабе, а к барыне, - поправила Сонька. – Во-вторых, скажешь, что привет с города Иркутска передает ему Семен Блоха. И что Семен очень сильно огорчится, коли Рваный не придет или задержится. И, в-третьих, детям вино пить никак нельзя. Ну, ступай, оголец!

Вернувшись в избу, Сонька прошла в отведенную ей половину, повалилась на кровать с соломенным тюфяком и стала терпеливо ждать визита.

Кабатчик, разумеется, пришел. В сенях послышался грубый голос, что-то загремело. Баба-гренадер встрепенулась, закрестилась, начала через дверь расспрашивать- кто да зачем? Вместо ответа вечерний визитер дернул дверь так, что нехилый засов, затрещав вылезающими гвоздями, тут же отлетел в сторону. Хозяйка, отскочив, тут же вооружилась здоровенной суковатой палкой и заняла оборонительную позицию.

Визитер, не обращая на дубину внимания, прошел к столу, тяжело сел и только после этого повернулся к хозяйке:

-У тебя, что ль, Шурка, приезжая фря остановилась? Ну и зови, дура! Да не держись за свою щепочку, пока я те ее в ж..у не засунул!

Сонька уже стояла в дверях, внимательно оглядывая визитера. Всё было так, как рассказывал Семен Блоха, старый вор. Росту Рваный не великого и не маленького, держался вольготно, говорил грубо. Однако прибежал на зов быстро, глаза беспокойные – значит, ничего хорошего от привезенного с города Иркутска привета не ожидает.

-Здравствуй, Григорий! –Сонька прошла к столу, села напротив кабатчика. – У вас тут а Сахалине все такие – неотесанные? Барыню, еще не видя, «фрёй» называешь, двери ломаешь, в дом входя не здороваешься?

Кабатчик помолчал, тяжело мигая на «барыню» глазами и осмысливая услышанное. Осмыслив, решил пока держаться прежнего.

- Смелая ты, фря, однако! На «Ярославле», гришь, прибыла к нам? И, судя по понтрету морды лица и прочему обличью, на арестантской палубе? Хто такая будешь?

- Кто я - неважно. Важно то, от кого я привет тебе, Григорий, привезла. Семена Блоху-то помнишь?

-Был один косорылый в городе Иркутске вроде, - согласился Рваный. – Ходил еще так потешно – ровно подпрыгивал на кажном шагу. Словно блоха… От него, что ли?

-От него, от самого, - Сонька, прежде чем продолжить, повернулась к хозяйке.- Алексанндра, любезная, не знаю, как тебя по батюшке, но у меня, как видишь, разговор с гостем серьезный. Ты бы в лавку сходила, что ли… Мыла хорошего купи – а мы пока поговорим. Деньги возьми.

Дождавшись уходя недовольной хозяйки, Сонька поплотней прикрыла дверь и снова подсела к столу.

-Слушаю сюда, Рваный, повторять не стану. Сенька Блоха со мной прибыл сюда, на «Ярославле». Да, я с арестантской палубы, ты прав. А он на другой ехал. Сейчас он в карантине тюремном. Велел мне Сенька найти тебя, привет передать и про должок напомнить. Деньги пока не ему, а мне надобны. И побыстрей. Понятно?

- Ты, фря, в сурьезные дела не лезь, - посоветовал Рваный с угрозой. – Счеты – расчеты – это не твоего ума дело. Сами с Блохой разберемся, коли свидеться удастся. Я ведь, милая, своё кандалами-то отзвенел, остепенился, заведение вот открыл, от начальства дозволение имею. Может, и свидимся, это уж как я решу.

Сонька засмеялась. Смеялась долго, заливисто, и, как Рваному показалось, очень для него обидно. Впрочем, так оно и было.

Одна смеялась, другой тяжело ворочал мозгами – никто не обратил внимания на легкий скрип и шорохи под ногами. А если и обратил, то не придал значения: мало ли живности под полами в каждой избе живет! Мыши ли, крысы… Никто и не подумал, что хитрая хозяйка избы Шура, снедаемая беспокойством за немудрящее свое барахлишко, воспользовалась запасным лазом из старого, огородного погреба в новый, вырытый под домой. И решила послушать, а паче того – убедиться, что новая жиличка и кабатчик Рваный не покушаются ее обокрасть. Отсюда и выплыла тайная встреча Соньки Золотой Ручки со старым должником ее нового «сердечного друга»: не утерпев, баба-гренадер рассказала об услышанном своему приходящему «хахалю». Тот – еще кому-то, так и до Михайлы слушок докатился. И Ландсбергу было все доложено – как, впрочем, и многое другое из Сонькиных дел и делишек на каторжном острове Сахалине.

-Отзвенел, говоришь?- Сонька вдруг оборвала смех, презрительно оскалилась. – Остепенился? Врешь, Рваный! Ты ведь свою пятерку за два ограбления получил, да за кражонку в полтораста рублей. А хочешь, напомню, какое «погоняло» у тебя в городе Таганроге было, до Рваного еще? Дудошником тебя кликали – за то, что душить любил баб да барышень не сразу, а пальцами на горле играл, как на дудке. То перехватишь совсем воздух, то отпустишь маленько, чтобы засвистел горлом, захрипел человек. Тебе и морду порвала ножницами барышня недодушенная. Ты ее кончил, конечно, а сам из Таганрога съехал, потому как сильно тебя искать стали. Сказать – почему?

Даже при слабом свете единственной свечки смертельная бледность Рваного стала хорошо видна. Подавшись назад и вцепившись руками в стол, он молча открывал и закрывал рот, тряс пегой бородой.

-Потому тебя сильно искать стали, Рваный! Потому что не захотели господа сыщики такого убийцу больше в осведомителях держать. Глядишь, такого живореза пригреешь - и свои головенки полетят. Вот и отступились от тебя, платить за проданные тобою души воровские больше не стали, велели с глаз подальше убираться.

Сделав эффектную паузу, Сонька снова заговорила:

-Так-то, Дудошник! Не хочешь должок Блохе через меня возвращать – выбирай! Или снова кандалами зазвенишь за души погубленные, или шепнет Блоха «иванам» про тебя, стукачка мерзкого… А «иванам», сам знаешь, следствие да суды ни к чему, у них свое толковище.

Разумеется, Рваный вскоре покинул избу бабы-гренадера Шуры, оставив Соньки всю наличность, которая была при нем. Наличности этой было, к слову сказать, не слишком много – опасался сахалинский люд денежки по улицам носить, тем паче – по темному времени. Сонька же удовлетворилась клятвенным обещанием Рваного-Дудошника в самое близкое время вернуть должок с лихвою. Знала, не обманет.

Но слегка ошиблась Сонька в своих расчетах. Вернув на следующее же утро половину оговоренной суммы, Рваный ушел в глубокий запой. И через неделю, так и не «просохнувшим», был найден под воротами собственной своей избы с проломленной головой. Убийцу, разумеется, так и не нашли… Да никто их, собственно, толком и не искал: сыщиков полицейских на каторжном острове отродясь не было, а тюремным властям хватало хлопот и забот со своими «подопечными».

Впрочем, на первое время Соньке хватило и того, что удалось получить с кабатчика. Жила она весьма скромно, из роскошеств прежней свой, вольной жизни оставила лишь тягу к вкусной еде. На свежую телятину и дичь и тратила, почти не торгуясь, все деньги. И про Сеньку Блоху, нового сердечного своего друга, не забывала: редкий день не кланялась караульному солдатику из кандальной тюрьмы пятачком- много гривенником и не шушукалась о чем-то с Сенькой где-нибудь в укромном уголке.

Прочие обитатели тюрьмы, включая самых «отпетых», относились к этой визитерше с большим уважением, отдавая должное редкой воровской «масти» и удачливости на этом поприще Соньки. Свиданиям старались не мешать, в разговор с Золотой Ручкой вступали только тогда, когда та сама заговорит. А Сонька, особо и чинясь, в такие разговоры вступала все чаще и чаще. Особо интересных ей людишек любезно приглашала на чашку чаю к себе на квартиру.

По посту Александровскому мадам Блювштейн ходила в платке и мышиного цвета платье тюремного покроя – правда, без желтого «туза» на спине, как предписывалось Уложением о наказаниях. Однако - с поднятой головой, с дощатых тротуаров при встрече с тюремным начальством, так требовалось по правилам, не спрыгивала. Между тем, за двадцать шагов до встречи с человеком в мундире арестантам предписывалось сойти с тротуара, снять шапку и низко поклониться. Кланялась Сонька лишь «самому-самому» начальству, остальных еле удостаивала коротким кивком.

Больше всего таким поведением «мерзавки» негодовали жены чиновников островной администрации, на которых распространялись общие требования к тюремному населению. Их Сонька и вовсе, казалось бы, не замечала. А, будучи окликнута и распекаема местной «дамой полусвета», глядела на нее обычно так, что со стороны и не понять, кто выше.

- Ну, что тут поделаешь, матушка! – морщась, оправдывались перед негодующими женами местные чиновники. – Ну что поделаешь –сам знаю, мерзавка эта Сонька! Дерзка и непочтительна, да – но в «холодную» ее за это не запрешь! А про высечь «березой» особу женского полу с европейской известностью – и думать забудь! Порядка во всем прочем не нарушает, на проверки является вовремя, за околицу поста не выходит… Что-с? Ну, да, валандается, она, конечно, с самыми подозрительными элементами. Так ведь и то сказать, матушка – ты ж ее к себе на «суаре» не приглашаешь, хе-хе! С кем ей тут разговоры еще говорить? То-то и оно, матушка! Что ходит к ней в избу всякая сволочь – про то властям тоже известно. Проверяли эти сборища, и не раз. Верь слову – не к чему придраться! Водки, собравшись, и то не пьют! Так что, плюнь, матушка, не обращай на мерзавку своего драгоценного внимания!..

Понемногу и перестали на хитрую мадам Блювштейн внимания обращать. Ей же, видимо, только и мечталось - бдительность окружающих усыпить, да чтобы о ней хоть на короткое время забыли.

Не прошло и полугода, как стылой и промозглой сахалинской зимой с одной из почтовых «собачьих» экспедиций из Николаевска пришло неожиданное по своей сути письменное распоряжение генерал-губернатора Его Высокопревосходительства относительно Сеньки Блохи. Кандалы с Сеньки предписывалось снять, перечислить его в разряд испытуемых, а по истечении годичного пребывания в каторге, при условии примерного поведения и прочих условий, перечислить его в ссыльнопоселенцы. Допросили с пристрастием самого Сеньку – тот божился и клялся, что никаких прошений не писал, и писать не мог, тем более тайком – по причине полной своей темноты и неграмотности. Улыбался, правда, он при этих клятвах так, что и слепому было видно: генерал-губернаторская милость не стала для него неожиданностью.

Оставалась Сонька – но сахалинские чиновники и помыслить не могли о том, чтобы Его Высокопревосходительство мог благосклонно отнестись к просьбе хоть и всероссийской, но все ж тюремной знаменитости. Самого генерал-губернатора же, понятное дело, спрашивать не посмели. Позвали кузнеца, и стал Сенька Блоха, не дожидаясь перечисления в ссыльнопоселенцы, практически вольным человеком – если читатель, конечно, помнит о порядках в сахалинских тюрьмах того времени.

Жить он, естественно, переселился к той же бабе-гренадеру, где квартировала его возлюбленная. Надзиратели, и, как поговаривали, сам начальник тюрьмы, получили хорошего «барашка в бумажке» и не беспокоили Сеньку требованиями об обязательных явках на ежедневные проверки и переклички. Старый вор и так, считай, каждый божий день объявлялся в тюрьме, шушукался с дружками-приятелями. А Сонька, наоборот, в кандальной появляться и вовсе перестала, чем огорчила разве что караульных солдатиков, приученных ею к ежедневной «копеечке».

Пролетела незаметно как-то первая зима Соньки Золотой Ручки на каторжном острове. С опозданием, но все ж пришла на Сахалин и весна 1887 года. Майское солнце окончательно растопило снег в посту Александровский, и лишь помойки, засыпанные шлаком и золой, почти до середины июня хранили в своей зловонной глубине последнюю наледь минувшей зимы.

С первой зеленью на Сахалин пришло время «генерала Кукушкина» - время почти массовых побегов из-под надзора бродяг и самых отпетых арестантов-кандальников. Побег зимой – дело совсем гиблое, а вот весной прокормиться в тайге и попытаться добраться до самого узкого места Татарского пролива, а там и до материка желающих хватало. Обычные разговоры в тюрьмах так или иначе сходились на весеннее поре и кукушке («генерале Кукушкине»): вот, мол, как зазеленеет в тайге, так и я подамся кукушку слушать. Как вариант – пойду-ка я, послужу «генералу Кукушкину»…

На поимку беглых обычно отряжали гиляков. Те охотно, рассчитывая на призовые три рубля, установленные на Сахалине той поры за каждую пойманную «голову», шли по следу беглецов. И редко возвращались, как говорится, с пустыми руками. Солдаты, а паче чаяния тюремные надзиратели, крайне неохотно принимали участие в экспедициях по поимке беглых, особенно из бродяг, этой тюремной элиты. За бродягу запросто могли и зарезать – если не сам, то дружки.

Не обошлось в эту весну и без «подснежников», как называли на острове страшные находки в облике человеческих тел, порой расчлененных. В одном из вытаявших по теплому времени и почти не обезображенных тел обыватели поста признали лавочника из кавказских инородцев Махмутку, пропавшего куда-то еще по осени. Сожительница Махмутки со звучным именем Зоя, сосланная в свое время в каторгу по приговору Рязанского городского суда за отравление мужа, уверяла, что тот поехал по каким-то своим делам в село Рыковское, да так и не вернулся.

Нашлись свидетели, уверявшие, что никуда Махмутка не ездил. А в смерти лавочника винили Зою: что, мол, с нее взять? Если уж за отравление законного мужа в каторгу попала, то тут горло перерезать «нехристю», который сожительницу свою частенько поколачивал, и вовсе пустяшное дня нее дело. А тут – не успел Махмутка исчезнуть, как Зоя, ставшая хозяйкой в лавке, тут же привела в дом нового сожителя. Они убила – кому больше-то?

Зою и нового ее сожителя арестовали, допросили. Признания, разумеется, не добились, однако уголовное дело отправили с первым каботажным пароходом во Владивосток, чтобы тамошний судья вынес приговор заочно. Это была обычная практика того времени: своего судьи в островных штатах не было.

Однако дело Зои и ее сожителя едва не получило новый, неожиданные поворот. Гиляк-охотник привел в пост пойманного им беглого «слушателя кукушки», и тот, всеми силами пытаясь избежать обычного наказания плетьми – а из рук штатного каторжного палача Комлева люди здоровыми не выходили – заявил, что знает убийцу Махмутки. И, коли его освободят от плетей на специальной лавке-«кобыле», он «убивцев» укажет. А указал он на… Софью Блювштейн.

Якобы та, будучи постоянной покупательницей в лавке Махмутки, вошла к инородцу в доверие и предложила купить у нее недорого драгоценности. Те драгоценности, оставшиеся от «прежней» жизни, она, дескать сумела не только сохранить, но и тайно привезти с собой в каторгу.

Надо заметить, что история похождений Соньки Золотой Ручки, растиражированная практически всеми российскими газетами того времени, изобиловала домыслами и выглядевшими вполне достоверно легендами о несметных богатствах виртуозной аферистки. При аресте же у нее практически ничего не нашли – ни драгоценностей, ни денег. Словом, почва для утверждений о припрятанных Сонькой сокровищах была. Махмутка, на свою беду, оказался не только грамотным, но и весьма начитанным лавочником. К тому же, он считал себя хорошим знатоком драгоценных камней.

Беглый, служивший у Махмутки по осени истопником и дворником, утверждал, что мадам Блювштейн даже оставила хозяину одну из сережек с «голубенькими такими камушками». И назначила ему свидание, куда тот должен был придти с деньгами.

Известие о возможной причастности Соньки к убийству моментально облетело островных чиновников. В новость поверили сразу, и у полицейского исправника, разбиравшего поначалу смерть Махмутки, дело сразу же забрал товарищ Владивостокского областного прокурора фон Бунге. У него тут же появилось десятка два добровольных помощников во главе с помощником адъютанта начальника местной воинской команды штабс-капитаном Домницким. Фон Бунге едва успевал осмысливать и фиксировать поступавшие ему едва ли не ежечасные донесения.

Частью этих «проверенных фактов» выглядела просто смехотворно, но попадались и такие, отмахнуться от которых было просто нельзя.

На квартире мадам Блювштейн провели тщательный обыск. Нашлась и сережка с голубыми камушками – позолоченная дешевая побрякушка, через час опознанная продавшим безделицу Соньке лавочником. Вразумительного ответа на законный вопрос – а где же пара сережке –следствие не получило. «Наверное, потеряла» - спокойно ответила подозреваемая.

Ничего не дал и допрос Сеньки Блохи. К тому же чиновники тюремной администрации не понаслышке знали о том, что профессиональные преступники практически никогда не меняют ни своей «масти», при привычных способов действий. Сенька был вор, Сонька – аферистка-мошенница. Ни по одному из дел, связанных с ними, убийства не значились.

В общем, получилось «много шума из ничего» – прямо по Шекспиру. От Соньки и ее сожителя отступились. Вдове убиенного Махмутке по приговору судьи из Владивостока дали-таки десять лет каторги. С досады был высечен освобожденный было от наказания беглец-доносчик, а Сонька и ее сожитель продолжали прежнее свое житье-бытье.

-Не дотумкал, Карл Христофорыч, товарищ прокурора Махмутку раскопать, одёжку его как следует обыскать, - шептал потом Михайла своему компаньону.- А напрасно: мне верный человек сказывал, что Сонькино это дело! И сережка та у Махмутки в потайном кармане была, да так и осталась там на веки вечные! Он, слышь, сразу определил, что вещица не золотая – а на свиданку с Сонькой пошел-таки. Зачем - бес его знает. Может, Соньку хотел прижать за обман. А «порешил» Махмутку закадычный друг-приятель Сеньки, Митька Червонец. Так-то, брат Карл Христофорыч!

С докладами о том, чем «дышит» преступная головка Сахалина, Михайла бывал у Ландсберга регулярно. Поначалу тот досадовал на компаньона.

- Ну зачем, скажи, ты мне все это рассказываешь? –сердился Ландсберг. - Какое мне дело до всех этих Червонцев, бродяг, до Соньки, наконец? Неужели поговорить нам с тобой больше не о чем?

- Ты коммерсант, Карл Христофорыч! И кумпаньон мне первейший! А посему все про наше воровское народонаселение знать должен. Где живем-то, друг любезный? То-то: среди варнаков! Ту же Соньку, опять-таки, взять – ведь бредит прямо свободою! Тесно, скучно ей тут, были бы крылья – давно улетела б! С другой стороны – понимает, вредная насекомая, что без солидных денюжек ни сбежать, ни укрыться на материке невместно! Вот и кружит, кружит по острову, ищет большого «хабара». А где его взять, «хабар», как не у купцов да лавочников богатых?

В другой раз Михайла советовал:

- Ты, кумпаньон любезный, рассчитал бы приказчика своего Герасимова. От греха подальше! Он днями, мне верный человечек сказывал, в питейной у Пантелеймона назюкался изрядно и ну про тебя хвалиться! Богатеющий, мол, коммерсант на острове, даром что немец и молчун.

- И за что же я Герасимова прогнать, по-твоему, должен? – хмыкал Ландсберг. – За комплименты?

- За язык длинный его, Карл Христофорыч! Сидел-то он в питейной с другими приказчиками, а по суседству «шестерки» Сеньки Блохи пребывали и все слышали! Потом и сам Сенька, как по волшебству, объявился. Посидел в сторонке, а как Герасимов домой собрался, он с ним вышел. Тут же знакомство свел, и повел его в ресторацию «Прибой». Пьяному-то всякий друг и сват! А уж что он у Герасимова в «Прибое» вызнал – про то не знаю! Гони его, Карл Христофорыч, верно тебе говорю!

-Ладно, поглядим, - помрачнел от неприятного известия Ландсберг.

Когда скудное сахалинское лето закончилось, и из речушек и ручьев гигантские иссиня-черные вороны повытаскали всю заморную рыбу, Михайла в очередной свой визит к Ландсбергу снова вспомнил Соньку.

-Слышь, друг Карл Христофорыч, каторга не сегодня-завтра громкого дела ждет. Нашла жидовка-то наша тельца златого, прости меня, боженька, грешного…

-Это кого же? - машинально спросил Ландсберг, и тут же прикусил язык: расспрашивать про подробности таких дел, еще не сотворенных даже, считалось здесь, на острове, не то что малоприличным, но и порой опасным.

И Михайла тут же сию истину подтвердил:

-Считай, я ничего не говорил, а ты ничего не слышал, Карл Христофорыч. К чему тебе лишнее?

- Ну, мы ж с тобой и друзья, и компаньоны, Михайла…

-Не про нас речь, Карл Христофорыч! Вот, гляди, какой расклад получиться может: брякну я тебе сейчас, что и от кого-про кого слыхал, а вслед за мной к тебе исправник припожалует. И потребует: ну-ка, господин коммерсант, выкладывай, что знаешь о готовящемся либо совершенном преступлении! Не скажешь – снова в каторгу угодить можешь за недонесение. Скажешь – каторга определит: Барин «руку начальства держит». Доносчик, ату его! А коли не знаешь, так и перекреститься можешь по своему, по-лютерански – знать ничего не знаю, господа хорошие!

- С тебя тоже спросить могут, Михайла…

- С меня спрос невелик! Звание мое – бродяга, про «устав бродяжий» даже дети малые знают. Каторга – она, канешно, спросить за язык может. Вот я и помолчу лучше, ты уж прости, Карл Христофорыч! Тебя б касалось – предупредил бы, не сомневайся! Однако знай – Сонька вплотную «на дело» нацелилась!

Не прошло и двух дней, как Сахалин потрясла предсказанная Михайлой криминальная новость: в своем доме были найдены зарубленные топором лавочник Никитин и его жена. Потряс, впрочем, не способ убийства и не число жертв: топор на острове был «расхожим» средством вынесения приговора. Найденная тетрадка лавочника позволила точно определить добычу, унесенную злодеями из железного ящика, хранимого Никитиным на потолке спальни. Пятьдесят две тысячи двести рублей – сумма, прямо скажем, умопомрачительная! Для сравнения: ялая корова стоила на Сахалине в те времена «целых» три рубля. Или с другой стороны: жалование военного губернатора острова, включая сюда и «столовые», и «разъездные» деньги, составляло в год 11 тысяч рублей.

Велика означенная сумма была и для лавочника, даже не первого «пошибу». Но с Никитиным вопросов «как» и «откуда» не возникало: вся каторга знала, что до выхода из тюрьмы на поселение Никитин держал «майдан», дело весьма и весьма доходное. А, став лавочником, не брезговал скупать-перепродавать краденое барахлишко, пушнину и старательское золотишко.

Злодеи-убийцы, впрочем, были вскоре схвачены: их подвела, как водится, глупая алчность: при «агромадейшем «сламе» грабители польстились на серебряные часы-луковицу Никитина, красная цена которым была в полтинник серебром. С каковыми часами и были схвачены при попытке их заложить в трактире.

Грабители оказались из ближнего Сонькиного окружения, один – и вовсе ближайший – ее сожитель Сенька Блоха. Все трое были изобличены свидетельскими показаниями и уликами. Денег, как ни старались военные и гражданские власти, не нашли ни копейки.

Подозрение в соучастии и вероятном подстрекательстве опять пало на мадам Блювштейн. Но трое грабителей упорно на ее счет молчали и даже «отмазывали», несмотря на посулы спасти от верной виселицы. Двоих в марте следующего года сахалинский штатный палач Комлев и повесил, третьему горемыке в последний момент виселица была «милостиво» заменены сотней плетей и бессрочной каторгой с приковыванием к тачке в первые пять лет.

Бить Комлев, как знала вся каторга, мог по всякому. Поклонится перед экзекуцией наказанный горемыка палачу «копеечкой» - плеть Комлева ложилась на спину хоть и звучно, «взаправдишно», но бережно. Такой наказанный сам мог встать с «кобылы» (так называлась полуофициально скамья особой конструкции для наказанная плетью). Тех, кто поскупился, или чья родня либо дружки-приятели деньжонок не имели, Комлев сёк «сурьезно», сотня плетей имела следствием до костей просеченную спину и скорую мучительную смерть.

Все ожидали, что Сонька Золотая Ручка непременно нанесет перед наказанием Комлеву визит, «поклонится» денежкой - если не сама, то пришлет кого. И сам Комлев ждал – да напрасно! Наказанный, рассказывали, тоже потихоньку спросил у Комлева, уже лежа на «кобыле» – не заступился ли кто за него?

-Не-а, паря, не заступились, - ощерился Комлев, доставая из лохани с соленой водой тяжелую многохвостую плеть.- Так что молись!

И сек так, что бедолагу два раза водой отливать пришлось, для чего экзекуция по команде надзирающего медика - младшего врача Александровской окружной лечебницы надворного советника Ромуальда Антоновича Погаевского - дважды прерывалась. В камеру наказанного тоже отнесли без памяти. В сознание тот так и не пришел – так в забытье и помер, избежав, во всяком случае, приковывания к тачке.

- А у Соньки энтой бессовестной , слышь, Карл Христофорыч, уже новый хахаль объявился, - докладывал накануне экзекуции «кумпаньону» Михайла. – Сеньке отставку дала, вроде как Колька Богданов к ней похаживать стал. Не иначе, новое дело готовится! Попомнишь меня, Карл Христофорыч!

-Ну, хоть намекни!- не выдержал Ландсберг. – Или вовсе не рассказывай.

- Намекнуть, говоришь? Да ты и сам умный, Карл Христофорыч! И местных богатеев наперечет, не хуже меня, знаешь. Ну, тебя, братьев Бородиных да Есаянца из сонькиного списка исключить легко можно: коммерсанты вы все сурьезные, денежки не под полом, а в банке да в ссудно-сберегательной кассе держите. А Соньку больше интересуют те, кто кубышку предпочитает. Всё, Карл Христофорыч, более не скажу ничего, и не пытай даже!

Допытываться, разумеется, Ландсберг не стал. И через неделю сам узнал имя новой жертвы, коим оказался опять-таки лавочник и тайный ростовщик Лейба Юровский, из евреев. Ограбленного и убитого Юровского перед смертью, судя по следам на теле, изрядно пытали. Сколько у него было взято – точно так и не было установлено: осторожный лавочник и ростовщик либо не вел никаких денежных записей, либо хранил их как зеницу ока. Жены Лейбы, Ривка поначалу сгоряча заявила было следствию про двести украденных у мужа тыщ. Но в такую цифру просто не поверили, да и сама Ривка вскоре от своих слов отказалась.

По подозрению опять были взяты под стражу уголовники из Сонькиного ближнего окружения. И на ее опять-таки пало подозрение в подстрекательстве. Однако доказать ничего не удалось, и арестованных по делу вскоре выпустили. Денег, как и в деле Никитина, не нашли и следа.

-Теперь жди Сонькиного побега, - шептал Ландсбергу Михайла. – Ежели теперь мадам Блювштейн в бега подастся – значит, точно она это дело спроворила. С таким «сламом» бежать сподручно!

Как в воду глядел Михайла – либо знал больше, чем «кумпаньону» рассказывал. Сонька на очередную проверку не явилась, к следующему утру хватились и Сеньки Блохи. На поимку беглецов была отряжена воинская команда с двумя охотниками-гиляками в проводниках.

Гиляки-таежники быстро нашли след, солдатам был указан и наиболее вероятный маршрут беглецов. Часть воинской команды, совершив марш-бросок, село в засаду в указанном гиляками месте.

Хитрая Сонька и в организации побега не обошлась без столь любимой ею всю жизнь театральщины. Сенька Блоха шел как есть, а она надела солдатскую форменную одежду, изображая конвоира, ведущего пойманного беглеца в пост. Не ожидали беглецы только одного: что обозленные трехдневной погоней солдаты сговорились при обнаружении беглых стрелять на поражение.

И едва «беглый с конвоиром» показались на опушке, солдаты открыли огонь. Сеньку Блоху убили сразу, Соньке опять-таки повезло: после первого смертоносного залпа она упала в высокую траву и заголосила:

- Не стреляйте, сдаюсь я!

Денег при беглых, как ожидалось, опять-таки не оказалось. Обманулись в ожидании и те, кто предвкушал непременное следствие всякого пресеченного побега – наказания Соньки плетью. К 10 ударам плетью ее все-таки приговорили – однако по заявлению мадам Блювштейн перед экзекуцией она была освидетельствована медиками на «предмет подтверждения беременности». И по ходатайству врачей Александровского лазарета Сурминского и Перлина, подтвердивших беременность Соньки, от плетей она была освобождена.

Разговоров после этого ходило множество. Одни утверждали, что сей диагноз обошелся мадам Блювштейн в кругленькую сумму. Другие, не оспаривая «липовый» характер медицинского заключения, уверяли, что ни копейки Соньке сие ходатайство не стоило. И что врачи пошли на этот шаг, будучи принципиальными противниками телесных наказаний, особенно женщин. И к тому же они, неоднократно присутствуя на экзекуциях, знали страшные последствия наказания плетью.

Как вариант – народонаселение Сахалина шептало о том, что родилось медицинское заключение о «беременности» Соньки с ведома и подсказки самого генерал-губернатора, вынужденного по закону приговорить беглянку к плетям. А кто-то и вовсе уверял, что Сонька, заявив о своей беременности, вместо себя послала на освидетельствование какую-то брюхатую поселянку. Как в таком случае медики не обнаружили подмены – Сонька ведь была весьма знаменита и легко узнаваема всеми на острове – досужие сплетники не уточняли.

В общем, темна оказалась эта история с Сонькиной «беременностью». И время на нее свет истины не пролило до сих пор. Бесспорны только две вещи: что никакого ребенка на свет в результате той беременности на свет не появилось. И что Сонька наказания за побег все же не избежала: кандалы на ней все же заковали. И в одиночку, где ее и лицезрел прибывший на Сахалин писатель Антон Павлович Чехов, посадили.

В кандалах мадам Блювштейн провела меньше года, однако и этого хватило для того, чтобы от постоянного ношения пяти фунтов оков у нее начала сохнуть левая рука. Выпущенная из тюрьмы, она снова пытается бежать – и снова ее ловят. Ловят и приговаривают к 15 ударам плетью, избежать которых Соньке не удается.

По свидетельству очевидцев, спину Комлев «взлохматил» Соньке Золотой Ручке изрядно, однако криков многочисленная публика так во время экзекуции и не услыхала. И встала она с кобылы сама, прикрылась содранным платьем и сама же ушла в камеру – что, по свидетельству искушенных в наказаниях лиц, само по себе говорит о том, что Комлев, получив свою мзду, «клал плети» на ее спину не всерьез.

И сидела Сонька после второго побега совсем недолго, прямо из тюрьмы была выпущена на поселение – в пределах острова. И вместе с бешеным, как его называли сами уголовники, Богдановым вскоре перебрались в пост Корсаковский, на самый юг острова. Там она испросила позволения на открытия квасной лавки, а чуть позже попробовала организовать в Корсаковском что-то наподобие кафе-шантана с фокусником, шпагоглотателем и жонглерами-акробатами.

Досужая молва утверждала, что перебралась на юг острова Сонька неспроста, а имея целью сбежать в Японию: малые и большие рыболовные суда из этого соседнего с Сахалином государства дневали и ночевали в посту Корсаковский безвылазно. Но не сбежала, хотя возможность таковая имелась. Почему – молва и на этот вопрос знала ответ: Сонька не желала бежать без огромных денег, зарытых после ограблений Никитина и Юровского. Добраться же до этих сокровищ возможностей никаких не было, к тому же Сонька опасалась и нового своего сожителя, Кольки Богданова, которому случалось с легкостью убивать людей и за гораздо меньшие деньги.

В 1896 году Михайла первым донес до Ландсберга очередную новость из жизни Соньки: невесть как она получили дозволение уехать с Сахалина. Жить ей дозволялось в любом выбранном ею месте, за исключением Семиреченской, Семипалатинской и Акмолинской областей. Ну, и, конечно, пресловутая черта еврейской оседлости в любом месте поселения на мадам Блювштейн тоже распространялась.

Далеко от Сахалина она опять-таки не уехала – поселилась на станции Иман в Приморье, где опять-таки открыла квасную лавку.

-Не может она далеко от Сахалина уехать, - убежденно рассказывал Ландсбергу Михайла. – Тут ее агромадные тыщи где-то закопаны. Попомнишь меня, Карл Христофорыч, вернется она за ними!

И опять Михайла оказался прав! Не прошло и трех лет, как Софья Блювштейн вновь оказалась на Сахалине – теперь уже вольной крестьянкой из ссыльнопоселецев. Вместе с не на остров вернулась и ее «свита» во главе с Боглановым. Лавочники и тайные ростовщики крякнули и поглубже стали зарывать свои кубышки. А у всезнающего Михайлы и насчет возвращения Соньки своя версия была.

- За деньжищами своими она приехала, Карл Христофорыч! Это первое. А второе – не желает она в сибирской глуши обретаться. Хочет Сонька в Европейскую Расею податься. А с иудейским ее происхождением туда ни-ни! Людишки сказывали, что добилась Сонька во Владивостоке аудиенции с самим епископом Камчатским и Приморским Евсевием – тот в епархию из отпуска возвращался - и заручилась якобы его предварительным на переход в православие благословением. Денег на нужды церкви пожертвовала изрядно – и во Владивостоке, и здесь. И ждет здесь Сонька якобы телеграфную депешу с Камчатки, каждый день в телеграфную контору человека посылает.

- Да бог с нею, с Сонькой, - досадливо отмахивался Ландсберг.- Пусть в православие переходит, а хоть и в магометанство. Мне-то что за дело?

-Нам-то, канешно, и дела до ее делишек нету, - соглашался Михайла, теребя бороденку.- Только, мыслю я, не шибко поможет ей переход в православие! Уж больно личность у Соньки известная! Такая ведь, где ни осядет – везде под людским приглядом окажется! Ей бы лучше личность сменить, как наш брат, бродяга, делает порой. Неужто не догадывается?

Сейчас же, держа в руках записку Софьи Блювштейн, или, вернее, новообращенной в лоно православной церкви Марии Блювштейн, Ландсберг не мог не вспомнить изумительную, поражавшую его много раз прямо-таки звериную какую-то интуицию Михайлы Карпова. Чуял ведь, чуял всегда старый «кумпаньон», что пересечет непременно судьба жизнь Ландсберга и этой старой авантюристки мадам Блювштейн! Чуял – и словно готовил его, Карла Ладсберга, к этой встрече!

С утра надо будет послать за Михайлой, отметил про себя Ландсберг и перечитал полученное через жену послание.




следующая страница >>
Смотрите также:
Слышь, хозяин! Разбой кого-то поднял. Будешь глядеть, али дальше ехать?
2217.83kb.
10 стр.
Русские народные игры.
51.38kb.
1 стр.
Рассказы из правого ботинка
3770.67kb.
26 стр.
Русские народные игры Гуси-лебеди
146.19kb.
1 стр.
Хабаровск: 4-ка «Матильда» (Дредноут)
213.9kb.
1 стр.
Морской разбой в вест-индии как источник первоначального накопления капитала
203.7kb.
1 стр.
1. Велосипедист собирается проехать из пункта
45.05kb.
1 стр.
-
245.92kb.
1 стр.
Геополитичеcкая идентичность России глазами сирийского географа Хасан Али бен аль-Хусейн бен Али аль-Масуди
26.64kb.
1 стр.
Али Баба и сорок разбойников
273.22kb.
1 стр.
Метод позитивной перспективы (мпп) простой и эффективный способ избавления от депрессий
279.71kb.
1 стр.
Рассказчик. У кого трагедии сильней? У игрушек? Или всё же у людей?
72.58kb.
1 стр.