Главная
страница 1 ... страница 12страница 13страница 14страница 15страница 16страница 17страница 18

Глава 22
Понедельник прошел в квестуре нормально: привели трех африканцев за безлицензионную торговлю кошельками и солнечными очками на улице; доложили о двух взломах в разных частях города; четыре повестки были вручены лодочникам, промышлявшим извозом без надлежащего спасательного снаряжения на борту; и два известных наркомана были задержаны за угрозу некоему врачу, который отказался выписать им рецепты. Патта появился в одиннадцать, позвонил Брунетти, чтобы узнать, нет ли успехов в деле Вискарди, даже не попытался скрыть раздражение, узнав, что никаких успехов нет, и отправился завтракать на полчаса позже, чтобы уже не возвращаться до трех часов.

Пришел Вьянелло и доложил Брунетти, что в субботу машина не приехала и что он прождал на пьяццале Рома целый час, стоя на остановке пятого автобуса с букетом красных гвоздик в руке. В конце концов он плюнул на все, вернулся домой и подарил цветы жене. Выполняя свою часть договора, Брунетти изменил расписание дежурств, чтобы дать Вьянелло выходные в следующую пятницу и субботу, попросил его связаться с пареньком с Бурано и выяснить, что было сделано неправильно и почему друзья Руффоло не пришли на встречу.

По дороге на работу он купил все главные газеты и провел большую часть утра за чтением, ища каких то упоминаний о свалке у озера Барчис, о Гамберетто, о чем то, что имеет отношение к смерти двух американцев. Однако история отказывалась заниматься всеми этими темами, поэтому он кончил чтение новостями о футболе.

На следующее утро он снова купил газеты и внимательно прочитал их. Беспорядки в Албании, курды, какой то вулкан, индийцы, убивающие друг друга, на сей раз из за политики, а не на религиозной почве, но никаких упоминаний о свалке ядовитых отходов у озера Барчис.

Понимая, что поступает глупо, он все же не выдержал, пошел к коммутатору и спросил у оператора номер американской базы. Вдруг Амброджани сумел разузнать что нибудь о Гамберетто, думал Брунетти, чувствуя, что не в силах ждать, пока тот ему позвонит. Оператор дал ему и главный номер, и номер офиса карабинеров. Брунетти пришлось дойти до Рива дельи Скьявони, прежде чем он нашел телефон автомат, принимающий магнитную карту. Он набрал номер карабинерского поста и попросил позвать майора Амброджани. В настоящий момент майора не было за столом. Кто его спрашивает?

– Синьор Росси, из «Главной страховой компании». Я перезвоню во второй половине дня.



Отсутствие Амброджани могло ничего не значить. Или значить все, что угодно.

Как всегда, когда он волновался, Брунетти пошел побродить. Он свернул налево и шел вдоль воды, пока не добрался до моста, по которому вышел на Санта Елена, пересек ее и обошел эту самую отдаленную часть города, найдя ее ничуть не менее интересной, чем находил в прошлом. Он прошел по Кастелло, вдоль стены Арсенала, обратно к Санти Джованни э Паоло, где началась вся эта история. Он нарочно обошел площадь стороной, не желая смотреть на то место, где вытащили из воды тело Фостера. Он двинулся прямиком к Фондаменте Нуове и вдоль набережной, пока не свернул с нее и не направился снова в город. Проходя мимо Мадонны дель Орто, он заметил, что над гостиницей все еще работают, и как то сразу оказался на Кампо дель Гетто. Сел на скамейку и стал смотреть на прохожих. Они ничего не знают, совсем ничего. Они не доверяют правительству, боятся мафии, презирают американцев, но все это общие, расплывчатые мысли. Они чувствуют преступный сговор, как всегда это чувствуют итальянцы, но у них нет подробностей, доказательств. Наученные многовековым опытом, они знают, что доказательства есть, что их много, но те же самые жестокие века научили этих людей тому, что любое правительство, которое окажется у власти, всегда преуспеет в сокрытии от граждан доказательств любых своих злодеяний.

Он закрыл глаза, уселся на скамье поудобней, радуясь солнцу. Когда он их открыл, то увидел двух сестер Мариани, которые шли по площади.

Наверное, им теперь за семьдесят, и той, и другой, волосы у них доходили до плеч, каблуки были высокие, губы – ярко карминные. Никто уже не помнит фактов, но все помнят эту историю. Во время войны муж одной из них, примерный христианин, донес на жену в полицию, и их обеих отправили в лагерь. Никто не помнит, что это был за лагерь, Освенцим, Берген Белсен, Дахау, название не имеет значения. После войны они вернулись в Венецию, пережив бог весть какие ужасы, и вот, спустя пятьдесят лет, идут по Кампо дель Гетто, рука об руку, и у каждой в волосах ярко желтая лента. Для сестер Мариани тайный заговор существовал, и, разумеется, они видели доказательства человеческого зла, и все же вот они идут в потоке солнечных лучей, мирным венецианским вечером, и солнечные пятна играют на их цветастых платьях.

Брунетти понимал, что впал в ненужную сентиментальность. Его так и подмывало пойти прямо домой, но он пошел в квестуру, пошел медленно, не торопясь вернуться туда.

Вернувшись, он обнаружил у себя на столе записку: «Повидайтесь со мной насчет Руффоло. В.», и сразу же спустился к Вьянелло.

Полицейский сидел за столом и разговаривал с молодым человеком, сидевшим на стуле лицом к нему. Когда Брунетти подошел, Вьянелло сказал молодому человеку:

– Это комиссар Брунетти. Он может ответить на твои вопросы лучше, чем я.



Молодой человек встал, но не сделал попытки поздороваться за руку.

– Добрый день, Dottore, – сказал он. – Я пришел потому, что он мне позвонил. – Брунетти оставалось только гадать, кто такой этот «он».



Юноша был коренастый, плотный, большие руки не соответствовали размерам тела, они были красные и распухшие, хотя ему едва ли стукнуло семнадцать. Его резкий акцент жителя Бурано говорил о его профессии не менее красноречиво. Живя на Бурано, ты либо ловишь рыбу, либо плетешь кружева; вторую возможность руки паренька исключали.

– Садись, пожалуйста, – сказал Брунетти, подвигая себе второй стул.



Очевидно, мать хорошо воспитала этого парня, потому что он стоял, пока оба мужчины не сели, и только тогда сел сам, держась прямо, вцепившись руками в края сиденья.

Он заговорил на грубом островном диалекте, которого не понял бы никакой итальянец, не родившийся в Венеции. Интересно, подумал Брунетти, может ли паренек вообще говорить по итальянски. Но его раздумья по поводу диалекта тут же оборвались, потому что юноша продолжал:

– Руффоло снова позвонил моему другу, а мой друг позвонил мне, и как я уже обещал сержанту, что приду, если мой друг проявится, ну, я и пришел.

– Что сказал ваш друг?

– Руффоло хочет с кем нибудь поговорить. Он боится. – Юноша замолчал и быстро взглянул на полицейских – заметили ли они его промах. Ему показалось, что не заметили, и он продолжал: – То есть это мой друг сказал, что голос у него вроде бы был испуганный, но он, этот мой друг, сказал только, что Пеппино хочет с кем нибудь поговорить, но сказал, что это должен быть не сержант. Он хочет поговорить с кем нибудь повыше.

– Твой друг сказал, почему Руффоло хочет это сделать?

– Нет, синьор, не сказал. Но я думаю, это его мать велела ему так сделать.

– Ты знаешь Руффоло?

Юноша пожал плечами.

– Что его напугало?



На сей раз пожатие плеч, вероятно, означало, что паренек ничего не знает.

– Он думает, что он очень умный, этот Руффоло. Он всегда хвастается, болтает о людях, которых он встретил там, и о своих важных друзьях. Когда он звонил, он мне сказал, – продолжал паренек, уже забыв о существовании воображаемого друга, предполагаемого посредника во всех этих переговорах, – что он хочет сдаться, но что ему нужно кое что продать. Он сказал, что вы будете рады, когда получите это, что это хороший товар.

– Он объяснил, что это такое? – спросил Брунетти.

– Нет, но он велел вам сказать, что их три штуки, что вы поймете.



Брунетти понял. Гварди, Моне и Гоген.

– И где он хочет, чтобы этот человек с ним встретился?



Словно внезапно поняв, что мифического друга, который служил буфером между ним и представителями властей, уже не существует, юноша замолчал и оглядел комнату, но друг исчез, от него не осталось никаких следов.

– Знаете помост, что идет по фасаду Арсенала? – спросил юноша.



Брунетти и Вьянелло кивнули. Почти в полкилометра длиной, эта бетонная пешеходная эстакада вела от верфей Арсенала к стоянке речного трамвайчика у Челестии, возвышаясь примерно на два метра над водами лагуны.

– Он сказал, что будет там, где маленький пляж, тот, что на арсенальской стороне эстакады. Завтра. В полночь.



Брунетти с Вьянелло обменялись взглядами поверх головы юноши, и Вьянелло беззвучно проговорил слово «Голливуд».

– А с кем он хочет там встретиться?

– С кем то поважней. Он сказал, он из за этого не пришел в субботу, потому что там был сержант.

Вьянелло, судя по всему, отнесся к этому заявлению вполне снисходительно.

Брунетти позволил себе на минуту вообразить, как Патта, в комплекте с ониксовым мундштуком, прогулочной тростью и, поскольку поздно ночью бывает туман, в плаще от Берберри, изящно подняв воротник, ждет на эстакаде у Арсенала, пока колокола на Сан Марко не прозвонят полночь. Поскольку это была все таки фантазия, Брунетти заставил Патту встретиться не с Руффоло, который говорит по итальянски, а с этим простецким пареньком с Бурано, но и фантазия оказалась бессильной, когда он попытался представить себе диалог коверкающего слова юноши и невнятно мычащего сицилийца Патты, в особенности если учесть, что полуночный ветер, задувающий с лагуны, относит прочь их слова.

– Комиссар достаточно важное лицо? – спросил Брунетти.



Юноша посмотрел на него, не зная, как к этому отнестись.

– Да, синьор, – сказал он серьезно.

– Завтра в полночь?

– Да, синьор.

– А не сказал ли Руффоло – не сказал ли он твоему другу, – что принесет эти вещи с собой?

– Нет, синьор. Не сказал. Он сказал только, что будет на эстакаде в полночь, у моста. У маленького пляжа.



Брунетти вспомнил, что это не совсем пляж, скорее место, где приливами нанесло достаточно песка и камешков к стене Арсенала, и там образовалось место, куда выносит пластиковые бутылки и старые ботинки и где они покрываются липкими водорослями.

– Если твой друг будет разговаривать с Руффоло еще раз, передай ему, что я приду.



Довольный, что сделал то, ради чего пришел, юноша встал, неловко кивнул обоим мужчинам и вышел.

– Наверное, пошел поискать телефон, чтобы позвонить Руффоло и сообщить, что дело сделано, – сказал Вьянелло.

– Надеюсь. Я не хочу простоять там целый час впустую, если он опять не придет.

– Хотите, я пойду с вами, синьор? – вызвался Вьянелло.

– Да, вероятно, да, – сказал Брунетти, поняв, что не склонен к героизму. Но потом добавил более трезво: – Но, наверное, это плохая идея. Он расставит дружков на обоих концах эстакады, а там нет такого места, где бы вас не было видно. И потом, в Руффоло нет подлости.

– Я могу сходить туда и выяснить, нельзя ли мне побыть в каком нибудь доме.

– Нет, думаю, это тоже плохо. Он догадается, его дружки станут там слоняться и засекут вас.

Брунетти попробовал мысленно представить территорию вокруг остановки Челестия, но единственное, что вспомнил, это кварталы безликих общественных зданий, район, в котором почти нет ни магазинов, ни баров. Если бы не было рядом лагуны, никто бы не сказал, что это Венеция, такими новыми выглядели эти здания, совершенно лишенные индивидуальности.

– А что насчет двух других? – спросил Вьянелло, имея в виду двух других людей, участвовавших в ограблении.

– Полагаю, они хотят получить свою часть от сделки Руффоло. Или он настолько поумнел за эти два года, что ему удалось забрать у них картины.

– А может, им достались драгоценности, – предположил Вьянелло.

– Возможно. Но скорее всего, Руффоло говорит от имени всех троих.

– Но разве это не бессмыслица? – спросил Вьянелло. – Я хочу сказать, что у них же и картины, и драгоценности. Какой им смысл просто так взять и вернуть все это?

– Может быть, картины очень трудно продать.

– Ну что вы, синьор. Вы же знаете рынок не хуже, чем я. Если постараться, можно найти покупателя на что угодно, не важно, что это краденые вещи. Я мог бы продать и Пьету, если бы сумел унести ее из собора Святого Петра.



Вьянелло был прав. Руффоло вряд ли принадлежит к тем, кого можно переделать, а рынок картин в Италии был, есть и будет, не важно откуда эти картины взялись. Брунетти вспомнил, что сейчас полнолуние, и подумал, что будет представлять собой прекрасную мишень, выделяясь темным пиджаком на фоне светлой стены Арсенала. Но тут же отверг эту мысль.

– Ладно, пойду посмотрю, что может предложить Руффоло, – сказал он, показавшись самому себе похожим на героя кретина из английского фильма.

– Если вы передумаете, синьор, сообщите мне завтра. Завтра вечером я буду дома. Вам нужно только позвонить.

– Спасибо, Вьянелло. Думаю, все будет в порядке. Но я вам благодарен, действительно благодарен.



Вьянелло махнул рукой и вернулся к бумагам у себя на столе.

Брунетти решил, что, если ему суждено стать полуночным героем, даже и послезавтра, сегодня нет никаких оснований больше оставаться на работе.

Когда он пришел домой, Паола сказала, что говорила сегодня с родителями. У них все хорошо, они прекрасно проводят время в том месте, которое ее мать упорно принимает за Искью. Отец же просил передать Брунетти только то, что он начал улаживать его дело и что полностью его можно будет уладить к концу недели. Хотя Брунетти был уверен, что дело такого свойства никогда нельзя полностью уладить, он поблагодарил Паолу за эти новости и попросил передать от него поклон ее родителям, когда они снова позвонят.

Обед прошел до странности спокойно, в основном из за необычного поведения Раффаэле. Он выглядел – хотя Брунетти был удивлен, когда поймал себя на том, что пытается найти точное слово, – он выглядел как то чище, хотя Брунетти никогда не думал, что его можно назвать грязным. Волосы недавно подстрижены, джинсы отутюжены. Он слушал то, что говорили родители, без всяких возражений, и, что совсем уж странно, не выругал Кьяру, когда та попросила еще спагетти. Когда обед кончился, он повозмущался, услышав, что сегодня его очередь мыть посуду, и это несколько успокоило Брунетти, – но Раффаэле все таки принялся за дело без вздохов и недовольного ворчания, и это молчание заставило Брунетти спросить Паолу:

– Что случилось с Раффи?



Они сидели на диване в гостиной, и тишина, доносившаяся из кухни, наполняла всю комнату. Она улыбнулась:

– Правда, странно? Мне кажется, это затишье перед бурей.

– Как ты думаешь, не запереть ли дверь на ночь? – спросил он.

Оба рассмеялись, но оба не знали, что их так развеселило, это замечание или вероятность того, что все осталось позади. Для них, как вообще для родителей подростков, слово «все» не требовало объяснений: имелось в виду то ужасное, тяжелое облако злобы и праведного негодования, которое вошло в их жизнь с определенным уровнем гормонов и которому суждено оставаться там до тех пор, пока этот уровень не изменится.

– Он спросил у меня, не прочту ли я сочинение, которое задал ему преподаватель английского, – сказала Паола. Увидев удивление Брунетти, она добавила: – Мужайся. Еще он спросил, можно ли купить ему на осень новый пиджак.

– Новый, из тех, что продаются в магазине? – изумленно спросил Брунетти. Услышать такое от мальчишки, который две недели назад произнес громогласное проклятие капиталистической системе и ее производству выдуманных предметов потребления, системе, которая изобрела моду только затем, чтобы создать бесконечную потребность в новой одежде!

Паола кивнула:

– Новый. Из магазина.

– Не знаю, готов ли я к этому, – сказал Брунетти. – Неужели мы потеряем нашего анархиста с дурными манерами?

– Думаю, что так, Гвидо. Пиджак, который ему хочется, выставлен в витрине «Дука Д'Аоста» и стоит четыреста тысяч лир.

– А ты скажи ему, что Карл Маркс никогда не покупал вещи у «Дука Д'Аоста». Пусть пойдет в «Беннетон» вместе с остальным пролетариатом.

Четыреста тысяч лир; в Казино он выиграл почти в десять раз больше. В семье четверо, значит, столько по справедливости приходится на долю Раффи? Нет, только не на пиджак. Может быть, это первая трещина в льдине, начало конца отрочества? А когда отрочество закончится, следующий шаг, который сделает его сын, будет шагом в мужественность.

– Ты хоть немного понимаешь, почему это все происходит? – спросил он.



Если Паоле и пришло в голову, что ему все же легче разобраться в феномене мужского отрочества, она этого не сказала, а только ответила:

– Синьора Пиццутти говорила со мной сегодня на лестнице.



Он бросил на нее недоумевающий взгляд, а потом взгляд его прояснился.

– Мать Сары.



Паола кивнула.

– Мать Сары.

– О боже мой! Нет!

– Ну, Гвидо, она славная девочка.

– Ему всего шестнадцать лет, Паола. – Он услышал в своем голосе нечто вроде скулежа, но ничего не мог поделать.

Паола положила руку ему на плечо, потом поднесла ладонь к губам и разразилась громким смехом.

– Ах, Гвидо, слышал бы ты себя сейчас! «Ему всего шестнадцать лет». Просто невероятно. – Она все еще смеялась, и ей пришлось откинулся к подлокотнику дивана, такое безудержное веселье ее охватило.



Интересно, подумал он, что он должен был сделать? Ухмыльнутся и выдать какую нибудь грязную шутку? Раффаэле – его единственный сын, а он не знает ничего о том, что происходит с ним вне дома: СПИД, проститутки, девушки, которые могут забеременеть и заставить на них жениться. И тут он внезапно увидел себя глазами Паолы и засмеялся так, что на глазах выступили слезы.

Вошел Раффаэле и попросил мать помочь ему с домашним заданием по греческому, и, глядя на них, Брунетти удивился, почему они завели этот разговор о возмужании.
Глава 23
Амброджани не проявился ни в тот вечер, ни на другой день, и Брунетти все время подавлял желание позвонить на американскую базу и попытаться с ним связаться. Он позвонил в Милан Фоско и услышал только автоответчик. Чувствуя себя глупо, поскольку пришлось снизойти до разговора с машиной, он передал Риккардо то, что Амброджани рассказал ему о Гамберетто, попросил его подумать, что еще он может выяснить, и позвонить ему. Он не мог решить, чем еще заняться, поэтому принялся читать и делать пометки на полях личных дел, просмотрел газеты и поймал себя на том, что постоянно отвлекается, думая о предстоящей ночной встрече с Руффоло.

Как раз когда он собирался сходить домой и позавтракать, зазвонил интерком.

– Да, вице квесторе, – ответил он автоматически, слишком занятый, чтобы ощутить удовольствие от неизбежного мгновенного замешательства Патты из за того, что его узнают прежде, чем он себя назовет.

– Брунетти, – начал тот, – спуститесь на минутку в мой кабинет.

– Сейчас, синьор, – ответил Брунетти, придвигая к себе очередное донесение, раскрывая его и принимаясь читать.

– Мне бы хотелось, чтобы вы пришли сию минуту, а не «сейчас», комиссар, – проговорил Патта крайне сурово, и Брунетти понял, что у него в кабинете кто то есть и этот «кто то» – очень важная персона.

– Да, синьор. Сию минуту, – ответил он и перевернул вниз текстом страницу, чтобы, когда вернется, не искать место, на котором закончил. После ланча, подумал он и подошел к окну посмотреть, все ли еще собирается дождь. Небо над Сан Лоренцо было серое и зловещее, и листья на деревьях, росших на маленькой площади, трепетали от сильного ветра, завихряющегося вокруг них. Брунетти подошел к шкафу, чтобы поискать зонтик: сегодня он не взял с собой зонт из дому. Он открыл дверцу и заглянул внутрь. Там лежала обычная куча заброшенных вещей: одинокий желтый ботинок, сумка для покупок, наполненная старыми газетами, два больших толстых конверта и розовый зонтик. Розовый. Кьяра забыла его месяца два назад. Если он верно запомнил, на нем были крупные веселые слоны, но ему не хотелось раскрывать зонт и проверять. Хватит и того, что он розовый. Он заглянул поглубже, носком ботинка осторожно расталкивая вещи в стороны, но второго зонтика там не нашлось.



Он вынул зонт из шкафа и вернулся к письменному столу. Если развернуть во всю длину «Ла Република», ее хватит, чтобы закрыть почти весь зонт так, чтобы торчала только ручка, ручка и часть розовой ткани шириной с ладонь. Он так и сделал, остался весьма доволен собой, покинул кабинет и спустился вниз к Патте. Постучался, подождал, убедился, что шеф сказал «Войдите», и вошел.

Обычно, войдя, Брунетти заставал Патту за столом – «на троне», вот что первое всегда приходило в голову, – но сегодня он сидел на одном из стульев поменьше, перед письменным столом, справа от темноволосого человека, который расположился в кресле совершенно вольготно, скрестив ноги, одну руку свесив с подлокотника, держа сигарету двумя пальцами. Ни один из них не потрудился встать, когда вошел Брунетти, хотя посетитель снял ногу с ноги и наклонился вперед, чтобы стряхнуть пепел в малахитовую пепельницу.

– А, Брунетти, – проговорил Патта. А он что, ждал кого то еще? Потом указал на сидевшего рядом человека. – Это синьор Вискарди. Он приехал в Венецию на один день и зашел, чтобы отдать мне приглашение на торжественный обед в палаццо Пизани Моретта на следующей неделе, и я попросил его остаться. Я подумал, что ему захочется поговорить с вами.



Тогда Вискарди встал и подошел к Брунетти, протягивая руку.

– Хочу поблагодарить вас, комиссар, за внимание к этому делу. – Как и отметил Росси, этот человек говорил как миланец, пропуская звук «р» – звук соскальзывал с его языка, непроизнесенный. Это был высокий человек с темно карими, мягкими, спокойными глазами и легкой, успокаивающей улыбкой. Кожа под левым глазом была, похоже, слегка припудрена.



Брунетти пожал ему руку и улыбнулся в ответ.

Здесь вмешался Патта:

– Боюсь, Аугусто, что особенных успехов нет, но мы надеемся, что вскоре получим какую то информацию о твоих картинах. – Он обращался к Вискарди фамильярно, на «ты», и Брунетти подумал, что эту близость он обязан заметить. И отнестись к ней с уважением.

– Я очень надеюсь. Моя жена весьма привязана к этим картинам, особенно к Моне. – Так говорят о детях, когда они привязаны к своим игрушкам. Все свое внимание и шарм он обратил на Брунетти. – Может быть, комиссар, вы могли бы сказать, есть ли у вас какие то – кажется, это называется «следы». Мне хотелось бы сообщить жене приятные новости.

– К сожалению, синьор Вискарди, нам почти не о чем докладывать. Описания тех людей, которых вы видели, мы раздали нашим сотрудникам и послали фотографии с ваших картин в полицию, занимающуюся подделками произведений искусства. Но кроме этого, ничего.



Синьор Вискарди улыбнулся, услышав это, и Брунетти подумал, что Вискарди не следует знать о попытках Руффоло поговорить с полицией.

– Но разве, – вмешался Патта, – вы никого не подозреваете? Помнится, я читал в вашем донесении, что Вьянелло собирался поговорить с подозреваемым в прошлые выходные. Что случилось?

– Подозреваемый? – В глазах Вискарди загорелся интерес.

– Подозрения не оправдались, синьор, – сказал Брунетти, обращась к Патте. – След оказался ложным.

– Я думал, это тот человек с фотографии, – не унимался Патта. – Я прочел его имя в донесении, но забыл.

– Это не тот ли человек, чей портрет показывал мне ваш сержант? – спросил Вискарди.

– Судя по всему, след оказался ложным, – повторил Брунетти, улыбаясь и извиняющимся тоном. – Выяснилось, что он не имеет к этому никакого отношения. Во всяком случае, мы уверены, что не имеет.

– Кажется, вы правы, Аугустино, – сказал Патта, упорно называя посетителя по имени. Потом повернулся к Брунетти и постарался придать своему голосу твердость. – Что у вас есть на тех двоих, чьи описания вы получили?

– К сожалению, ничего, синьор.

– А вы провентилировали… – начал Патта, и Брунетти стал внимательно слушать его одного, ожидая, какие последуют конкретные предположения. – А вы провентилировали наши постоянные источники? – Подчиненные должны понимать начальство с полуслова.

– О да, синьор. Мы сделали это в первую очередь.

Вискарди отодвинул свой накрахмаленный манжет, бросил взгляд на сверкающее пятнышко золота и сказал, обращаясь к Патте:

– Не хочу, чтобы вы из за меня опоздали на предстоящий деловой ланч, Пиппо.



Как только Брунетти услышал имя Патты, он поймал себя на том, что мысленно повторяет его, словно мантру: Пиппо Патта, Пиппо Патта, Пиппо Патта.

– Вы не хотите составить нам компанию, Аугустино? – спросил Патта, не обращая внимания на Брунетти.

– Нет, нет. Мне нужно в аэропорт. Жена ждет меня на коктейль, а потом, как я уже сказал, у нас гости к обеду.

Наверное, он назвал Патте и имена этих гостей, потому что одного намека на их существование было достаточно, чтобы Патта широко улыбнулся и хлопнул в ладоши, словно радуясь их присутствию здесь, в своем кабинете.

Патта тоже посмотрел на часы, и Брунетти оказался очевидцем его страданий – приходилось позволить богатому и могущественному человеку отправиться обедать с другими богатыми и могущественными.

– Да, мне действительно нужно идти. Не могу заставлять министра ждать.



Патта не стал щеголять перед Брунетти фамилией этого министра. Интересно, подумал Брунетти, почему это? – то ли догадывался, что она не произведет на него впечатления, то ли опасался, что фамилия эта ему ничего не скажет. Ну и ладно, ему и знать ее ни к чему.

Патта подошел к тосканскому шкафу пятнадцатого века, стоявшему у двери, и вынул оттуда свой плащ. Накинул его и помог Вискарди надеть пальто.

– Вы уходите? – спросил Вискарди у Брунетти, который ответил, что уходит. – Вице квесторе идет в Корте Сконта на ланч, но я иду к Сан Марко, где возьму лодку до аэропорта. Вам, случайно, не в ту же сторону?

– Ну как же, синьор Вискарди, именно в ту, – солгал Брунетти.

Патта двинулся впереди вместе с Вискарди. Они подошли к двери, ведущей на улицу. Там они пожали друг другу руки, и Патта сказал, что они увидятся с Брунетти после ланча. На улице Патта поднял воротник плаща и быстро свернул налево. Вискарди же повернул направо, подождал, пока Брунетти поравняется с ним, и направился к Понте деи Гречи и дальше – к Сан Марко.

– Я очень надеюсь, что с этим делом быстро разберутся, – сказал Вискарди для начала.

– Да, и я тоже, – согласился Брунетти.

– Я надеялся, что в отличие от Милана Венеция более безопасный город.

– Это, конечно же, необычное преступление, – отозвался Брунетти.

Вискарди немного помолчал, искоса посмотрел на Брунетти, а потом пошел дальше.

– До того как я переехал сюда, я считал, что в Венеции всякое преступление – вещь необычная.

– Конечно, здесь это более необычно, чем в любом другом городе, но преступления у нас бывают, – объяснил Брунетти, а потом добавил: – И есть преступники.

– Могу я предложить вам чего нибудь выпить, комиссар? Как это называется у вас в Венеции – «ип' ombra». 30

– Да, «ип' ombra», и да, спасибо, не откажусь.

Они зашли в бар, мимо которого проходили, и Вискарди заказал два бокала белого вина. Когда вино подали, он протянул бокал Брунетти и поднял свой. Наклонив его немного, он сказал:

– Чинчин.



Брунетти ответил кивком головы.

Вино оказалось с резким вкусом, совсем плохое. Будь Брунетти один, он не стал бы его пить. Но он сделал еще глоток, встретился глазами с Вискарди и улыбнулся.

– На прошлой неделе я разговаривал с вашим тестем, – сказал Вискарди.



Интересно, подумал Брунетти, сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до сути. Он сделал еще глоток.

– Да?

– Нам нужно было обсудить кое какие дела.

– Да?

– Когда мы кончили говорить о делах, граф сказал о вашем с ним родстве. Признаюсь, что сначала я удивился. – Судя по тону Вискарди, удивился он, узнав, что граф позволил своей дочери выйти за полицейского, тем более вот за этого. – Совпадению, как вы понимаете, – добавил Вискарди с небольшим запозданием, и опять улыбнулся.

– Разумеется.

– Честно говоря, я обрадовался, узнав, что вы с графом – родственники. – Брунетти бросил на него вопрошающий взгляд. – Я хочу сказать, что это дает мне возможность говорить с вами откровенно. То есть если позволите.

– Прошу вас, синьор.

– В таком случае признаюсь, что многое в вашем расследовании меня огорчает.

– В каком смысле, синьор Вискарди?

– Меня сильно задело, – начал тот, поворачиваясь к Брунетти с улыбкой простодушного дружелюбия, – обращение со мной ваших полицейских. – Он замолчал, отпил вина, еще раз попытался улыбнуться, на сей раз намеренно неуверенной улыбкой. – Надеюсь, комиссар, я могу говорить откровенно.

– Конечно, синьор Вискарди. Ничего другого я и не хочу.

– Тогда разрешите сказать, что у меня возникло чувство, будто ваши полицейские видят во мне скорее подозреваемого, чем жертву. – Поскольку Брунетти ничего не сказал на это, Вискарди добавил: – То есть в больницу они пришли вдвоем, и оба задавали вопросы, которые имели мало отношения к преступлению.

– И о чем же они вас спрашивали? – поинтересовался Брунетти.

– Один спросил, откуда мне известно, что это были за картины. Как будто я мог их не узнать. А второй спросил, не знаю ли я этого молодого человека на фото, и когда я ответил, что не знаю, вид у него был весьма скептический.

– Ну, с этим типом мы разобрались, – сказал Брунетти. – Он не имеет к делу никакого отношения.

– Но новых подозреваемых у вас нет?

– К сожалению, нет, – ответил Брунетти, думая о том, почему это Вискарди хотелось так быстро закончить разговор о молодом человеке на фото. – Вы сказали, синьор Вискарди, что вас покоробило многое. Это только одно. Могу я спросить, что еще?



Вискарди поднес бокал к губам, потом, не пригубив, опустил и сказал:

– Я узнал, что наводились определенные справки обо мне и моих делах.



Брунетти открыл глаза, притворяясь удивленным:

– Надеюсь, вы не подозреваете меня в том, что я интересуюсь вашей частной жизнью, синьор Вискарди?



Внезапно Вискарди поставил бокал, полный почти до краев, обратно на прилавок и произнес совершенно отчетливо:

– Пакость. – И, увидев удивление Брунетти, добавил: – Вино, конечно. Боюсь, мы выбрали не то место, чтобы выпить.

– Да, оно не очень удачное, не так ли? – согласился Брунетти, ставя на прилавок пустой бокал рядом с бокалом Вискарди.

– Повторяю, комиссар, что наводились справки о моих делах. Такое любопытство не приводит ни к чему хорошему. Боюсь, что дальнейшее вторжение в мою деловую жизнь вынудит меня прибегнуть к помощи некоторых моих друзей.

– А что это за друзья, синьор Вискарди?

– Называть их имена было бы с моей стороны дерзостью. Но они занимают достаточно высокое положение, чтобы уберечь меня от бюрократического произвола. Если же я паду его жертвой, то уверен, они вмешаются.

– Это очень похоже на угрозу, синьор Вискарди.

– Не впадайте в мелодраматический тон, Dottore Брунетти. Лучше назовем это предостережением. Более того, я предостерегаю вас не только от себя, но и от лица вашего тестя. Повторяю, подобное любопытство до добра не доведет.



– Полагаю, синьор Вискарди, у меня вообще нет оснований ждать добра от каких либо ваших дел.

Вдруг Вискарди извлек из кармана несколько банкнот, не глядя на них и не позаботившись узнать, сколько стоит вино. Ничего не ответив Брунетти, он повернулся и пошел к двери бара. Брунетти двинулся следом. На улице лил дождь из осенних туч, подгоняемых ветром. Вискарди задержался в дверях только для того, чтобы поднять воротник пальто. Ничего не сказав, не оглянувшись на Брунетти, он вышел под дождь и быстро исчез за углом.

Брунетти немного постоял на пороге. Наконец, не видя иного выхода, он развернул газету, в которую упаковал зонт, явив его миру во всей его красе. Потом сложил газету несколько раз и шагнул под дождь. Нажал на кнопку, посмотрел вверх и увидел раскрывшийся над ним пластиковый купол. Слоны, веселые, танцующие розовые слоны. Чувствуя во рту вкус кислого вина, он поспешно направился к дому.

<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Донна Леон Смерть в чужой стране Комиссар Гвидо Брунетти – 2 Донна Леон
3968.64kb.
18 стр.
Донна Леон Смерть в «Ла Фениче» Комиссар Гвидо Брунетти – 1 Донна Леон
3549.95kb.
14 стр.
Донна Леон Выстрел в лицо Комиссар Гвидо Брунетти – 18 Донна Леон
3973.76kb.
18 стр.
Донна Леон Честь семьи Лоренцони Комиссар Гвидо Брунетти – 7 Донна Леон
3405.32kb.
15 стр.
Донна Леон Счет по венециански Комиссар Гвидо Брунетти – 4 Донна Леон
3836.62kb.
16 стр.
Абелес леон игнатьевич
5015.43kb.
40 стр.
Информационная служба Посольства США
119.08kb.
1 стр.
Рак молочной железы
1819.65kb.
13 стр.
Парадигмы образа женщины в «элегиях» И«песнях и сонетах» джона донна 10. 01. 03 Литература народов стран зарубежья
290.26kb.
1 стр.
По средневековым замкам
35.32kb.
1 стр.
Программа ижевск 2011 Всероссийская студенческая научная конференция
1036.59kb.
7 стр.
Леон Дегрель
98.73kb.
1 стр.