Главная
страница 1страница 2страница 3страница 4

Политика внутреннего рецензирования

Черновую версию перевода Розанова и Каравкиной подробно проанализировали двое заслуженных переводчиков-германистов Соломон Апт и Наталия Ман. Здесь впервые появляется принципиальная нам фигура Апта – самого титулованного впоследствии переводчика Гессе. Именно он будет переводить не только «Степного волка», опубликованного в 1977 году, но и заново работать над «Игрой в бисер», вышедшей в 1984 году, потому особенно интересны его замечания к тексту своих предшественников, хотя и не окончательному его варианту. В своей рецензии от 13 апреля 1966 года Апт отдает должное опыту переводчиков, их заинтересованности и объему проделанной работы, но предъявляет серьезные претензии, большинство которых сводятся к одному корню: «Предпочтение общего частному, будь то в пространном описанье или в отдельном эпитете, характерно для стиля книги и, спору нет, лишает ее в известной мере беллетристичности, непосредственной занимательности. Но такова уж особенность этого романа, и считаться с ней переводчик обязан. Стремление «оживить» текст разговорным оборотом, живописным словцом или, того хуже, отсебятиной … может привести лишь к разрушению стиля, к неубедительной интонации» (там же). В большей степени названные погрешности Апт относит к тексту Всеволода Розанова. Например, он замечает, что, вместо соответствующего немецкому источнику «в древних литературах то и дело встречаешь» Розанов пишет «листая старинные фолианты» (там же). «Их [неточностей] нагромождение сделает свое дело: слог автора покажется развязным, Гессе, чего доброго, заподозрят в стилистической всеядности, а ведь она этому писателю совсем не свойственна. Примерами искусственного, стилистически неоправданного оживления слога могут служить также многочисленные «ну, а», «ну,так вот»… Злоупотребление неопределенными местоимениями «какой-то», «что-то», которые не только не уточняют эпитет, а наоборот, разжижают его и уместны скорей в устной обыденной речи, чем в художественной прозе: ... «какая-то свежесть и юношеская привлекательность... и в то же время что-то от ребячливой безответственности, какое-то целомудрие». В подлиннике этой жеманной неопределенности нет» (там же). Апт считает необходимым дальнейшее осмысление работы в соответствии с духом самого автора: «Самой трудоемкой частью редактуры будет, конечно, не устранение фактических ошибок и даже не стилистическая правка, а, выражаясь языком Гессе, «медитация», осмысление мест, переведенных механически и поверхностно» (там же). В конце своей рецензии Апт напоминает, что самая сложная часть работы уже позади, но переводчикам «потребуется еще много терпения и труда, чтобы уникальная книга Гессе предстала перед русским читателем во всем блеске» (там же). Наталия Ман в своей статье «О переводе книги» также обращает внимание на уникальную специфику текста Гессе: «Переводить такое трудное, интеллектуально-насыщенное произведение, такую медленно текущую, «замысловатую» и все же - при всей сложности языка и мысли – прозрачную и непреложно-точную прозу - конечно, подвиг. … Текст "Игры в бисер" не терпит ни малейшего смыслового "сдвига", стоящего в противоречии с намерением автора, ни малейшего огрубления мысли и выражающего ее стиля. Иначе мысль лишится присущей ей прозрачности, а тем самым и доступности» (там же). Статья Наталии Ман идет без даты, но, следуя хронологии архивных документов, она написана в конце 1966 – первой четверти 1967 года. Она, как и Апт, больше критикует работу Розанова и особенно детально разбирает первые страницы перевода, которые были под его ответственностью. Т.к. первая глава открывает и задает ориентиры для читателя в мире Гессе, советы Ман принципиально связаны со смыслами, сквозными для всего романа, например: «Не следует поступаться и выражением «биографический материал» (оно относится к тому, что Томас Манн назвал «элементами пародии, присущими жанру вымышленной биографии») … «Элитная школа» по-русски не звучит. Смысл немецкого adoptieren шире, чем это представляется переводчику, здесь дело не сводится только к гражданскому акту усыновления: может означать и «взятие под опеку», «принять всем сердцем»» (там же). В финале своей статьи она еще раз посоветует «продумать и удобочитаемо перевести «сквозные» термины и понятия» автора. Критик замечает, что Розанов «рискован» в своем переводе, что редко дает положительный эффект, а Каравкина более «добросовестна», но «ее переводу часто недостает более выразительных интонаций, более отчетливого отбора слов. К тому же, она слишком привержена к «высокому стилю», а это утомляет читателя да и не соответствует изящному, но отнюдь не выспренному слогу Гессе» (там же). Ман считает необходимым избавить перевод «от лишних слов, лишенных весомой смысловой нагрузки и только удлиняющих и без того сложные и разветвленные периоды Гессе», «прояснять оригинал, обращаясь к более привычным словесным средствам и ассоциациям, а это прежде всего предполагает строгое соблюдение грамматических правил русского языка и четкость синтаксических построений», «изъять из перевода … нарушающие стиль произведения вульгарные словечки и речевые обороты» (там же). Критик резюмирует – проблема в том, что перевод «утяжелен, а потому неудобочитаем», и теперь «речь может идти только о их совместной дружной работе с опытным и благожелательным редактором, хорошо знакомым со стилем и мышлением Гессе, о самоотверженном, чуждом всякой амбиции сотрудничестве» (там же).


    1. Вступительная статья к изданию как элемент издательской стратегии. Переводчики, комментаторы - соавторы создания «русского» Гессе. Пути адаптации к советскому контексту

Стоит помнить, что оба переводчика знакомились с промежуточной версией работы, окончательное редакторское заключение по которой было сделано Е. Маркович только в июле 1968 года. Вступительная статья к изданию также написана Маркович и соответствует традиционной для 1960-х стилистике. Необходимые ритуальные идеологические интерпретации присутствуют в описании биографии Гессе и характеристике его гражданской позиции. В статье используются необходимые идеологические формулы и клише, необходимые для того, чтобы Гессе был допущен к изданию. Эту коллизию прокомментировал переводчик С.А. Ромашко: «Герман Гессе - не политический автор, и его можно было выдать бог знает, за что, что отчасти и делалось. Было искусство написания предисловий, послесловий к запутанным книгам, где автор предисловия, прекрасно понимавший, в чем дело, тем не менее, с невинным взором заявлял – это совсем не о том!»20 В аннотации книге Гессе также дана «правильная» характеристика: «Герой романа Кнехт становится Магистром Игры, т.е. Главой касталийской элиты, но постепенно убеждается в бесплодности отвлеченного интеллектуализма и покидает Касталию, желая активно служить людям. Роман анализирует жизнь современного буржуазного общества и ставит проблемы будущего развития человечества» (там же). Участие Аверинцева обеспечило сохранность «другого Гессе», прочитанного им. Можно по праву считать, что он был соавтором перевода. Кроме перевода стихов и редакторской правки, он снабдил текст романа комментариями-сносками, глубоко и в то же время доступно объяснявшими стилистику Гессе. Например, он подробно описывает происхождение имен в романе, выделяя прямые биографические составляющие, важные для автора. Так же подробно он разъясняет и посвящение – «Паломникам в страну Востока». Итак, годом выпуска романа «Игра в бисер» в СССР значится 1969 год. Тираж книги составил 74 000 экземпляров.


    1. 100-летие Гессе. Новые интерпретации в 1970-х годах. Второе шаг к советскому читателю.

История следующей публикации Гессе в СССР уже в 1977 году, значительно отличается от двух предыдущих. Автора уже не нужно защищать и отстаивать или же активно вуалировать идеологией. Издание книги Гессе «Избранное» приурочено к столетию автора, инициативу для этого проявили «сверху». «В связи с тем, что книга Г.Гессе "Избранное" является юбилейным изданием к 100-летию со дня рождения писателя, широко отмечаемому международной общественностью, и несомненно будет представлять нашу страну за рубежом в дни юбилея и на выставках, просим обратить особое внимание на качество выпуска и материала для этого издания. Считаем необходимым дать на это издание первый номер бумаги и бумвинил»21. Это издание интересно нам по двум причинам. Во-первых, оно открывается вступительной статьей Сергея Аверинцева «Путь Германа Гессе», где он впервые суммирует свои разрозненные высказывания о Гессе и предлагает авторскую трактовку феномена Гессе, что сопровождается его переводом эссе «Краткое жизнеописание». А во-вторых, в «Избранном» 1977-ого года впервые был опубликован перевод Соломона Апта романа «Степной волк». В издание также вошла повесть «Кнульп» в переводе Е. Маркович и «Курортник» в переводе Валентины Курелла. Завершила же издание статья Р. Карашвили, «молодого грузинского ученого, автора диссертации о Г. Гессе» (там же). Нужно отметить, что в том же году текст романа «Степной волк» в переводе Апта был опубликован в двух номерах журнала «Иностранная литература». Аверинцев в своей статье отчасти «русифицирует» Гессе, отмечая колебания в восприятии его творчества, прошедшего разные формы – благоприятные периоды сменялись отторжением его творчества. Роман «Степной волк» он рассматривает в соотнесении с российской культурной традиций, ведь степь ассоциировалась у Гессе именно с Россией и Достоевским. Издание рецензировали и активно одобряли доктор филологических наук И.Фрадкин и Д. Затонский. При этом Фрадкин выражает надежду, что «в не очень далеком будущем настанет время для избранных произведений Гессе в четырех-пяти томах», но замечает, что Гессе в издании никак не представлен как поэт и предполагал, «что дополнить однотомник лучшими стихами Гессе в объеме 600-800 строк не составило бы большой сложности» (там же). Рецензия Затонского изобилует штампами советской литературной критики; он также отмечает актуальность издания в связи с тем, что «в последнее время в мире наблюдается нечто вроде «ренессанса Гессе»» (там же). Тираж издания составил 100 000 экземпляров.


    1. Политические и культурные коллизии выпуска романа Гессе «Игра в бисер» (1984). Нюансы трактовок и акценты в новом переводе

Отдельная история с изданием 1984 года, отпечатанным в том же количестве, что и предыдущее. Если всеми предшествующими публикациями Гессе занималось издательство «Художественная литература», то эта книга вышла в издательстве «Радуга», за два года до этого выделившегося из издательства «Прогресс». Стоит отметить, что за три года до этого еще в издательстве «Прогресс» под началом Сергея Аверинцева был напечатан сборник стихов Германа Гессе на немецком. Это издание снабжено большим вступлением Аверинцева, где он глубоко анализирует личность Гессе. К сожалению, архив издательства «Радуга» нам недоступен, не представилось возможным даже установить связь с издательством. В книге 1984-го года, вышедшей в серии «Мастера Современной Прозы», был опубликован новый перевод «Игры в бисер», но не отдельной книгой, а в составе с избранными произведениями Гессе. Книга так и называлась – «Избранное». Составитель и автор предисловия - Нина Сергеевна Павлова. Ее вступительная статья выполнена в традициях академического жанра. Любопытно, что если для группы, участвующей в издании 1969 года, важно интеллектуальное беспокойство Гессе, разрывы в сюжетной ткани, в поведении персонажей, то в предисловии к изданию 1984 года доминируют другие характеристики. «Поздняя проза Гессе исполнена удивительного покоя и красоты» – пишет Нина Сергеевна. Главное понятие – «гармония». Таким образом, в издание вошла «Игра в бисер», несколько рассказов, где более или менее явно можно заметить ее отзвуки, и ее непосредственная предыстория – «Паломничество в страну Востока». Кстати, здесь «Паломничество в страну Востока» было своего рода «предисловием» от Аверинцева, который и перевел повесть. На этом ограничилось его участие в этом издании.

Была проведена детальная параллель между двумя переводами романа «Игра в бисер», чтобы, за отсутствием архивных документов и других свидетельств, объяснивших бы, что стало решающим фактором для создания нового перевода столь сложного произведения после его недавней публикации, попытаться самим разобраться, в чем заключалось отличие подходов к тексту романа. Для проведения сравнительного анализа было выбрано две главы. Первая – «Миссия» повествует о путешествии Иозефа Кнехта в бенедиктовский монастырь и описывает общение с отцом Иаковым. Эта глава была выбрана, потому что в ней в числе прочего говорится о важном для Гессе понятии «надличности» - это «формула» из перевода Каравкиной и Розанова. Вторая же глава – это одно из «сочинений» студента Кнехта, жизнеописание «Заклинатель дождя» или в переводе Апта «Кудесник». Трудно выделить четкие критерии отличия двух переводов.

Одна из основных особенностей перевода Апта – стилевое упрощение языка и склонность к более динамичным и кратким предложениям. Когда в переводе Каравкиной-Розанова говорится «отправился засвидетельствовать ему свое почтение», то у Апта «он явился без промедления» 22. У Апта наблюдается нередко сокращение без изменения стилистической окраски: вместо «ты достиг многого, очень многого, больше, чем кто-либо смел надеяться» у Каравкиной - «это много, это больше того, на что кто-либо смел надеяться» у Апта. Условность книжной риторики Каравкиной-Розанова в варианте Апта становится более разговорной и естественной речью. Вместо «это высокое упоение смогло осуществиться сполна» - «радужное и счастливое настроение расцвело».

Абстрактность высказываний героев и описания их духовной жизни обретают определенность у Апта.

Каравкина-Розанов: «странное чувство возбудила в нем эта весточка».

Апт: «его необыкновенно тронул этот привет».

Каравкина-Розанов: «Должно быть, Антон будет огорчен».

Апт: «Антона очень огорчит его отъезд».

Размышляя о категории «надличного», замечаем, что в переводе Каравкиной-Розанова слышится эта интонация, «уводящая в вечность» (по словам самого Гессе). Апт, многие годы переводивший тексты Манна, нередко переносить свой «томасманновский» опыт на Гессе. В русской речевой версии персонажи Гессе оказываются неожиданно близки персонажам Томаса Манна. Узнаются их темперамент, чувственность.

Каравкина-Розанов: «ни одно не порождало такого ощущения отличия и вместо стыда, награды и призыва к новым делам».

Апт: «ни одна не вселяла в него такого, как эта, чувства, что его одновременно наградили и посрамили, одарили и подхлестнули».

Гендерная, возрастная принадлежность больше отмечена у Апта. Апт "наводит фокус". Следующий фрагмент раскрывает как раз тему «надличности» в романе. Если в переводе Каравкиной-Розанова: «Он ощутил, что он уже взрослый человек», то у Апта «Он ощутил, что он мужчина».

Каравкина-Розанов: «Нет, то был сам Орден, то была иерархия, с которой он в эту минуту мгновенного самоанализа почувствовал себя неизъяснимо сросшимся, то была ответственность, включение в нечто общее и надличное, от чего молодые нередко становятся старыми, а старые - молодыми»

Апт: «Нет, внезапно взглянув сейчас на себя, он увидел, что непонятным образом врос и вжился в сам Орден, в саму иерархию, понял, что это ответственность, озабоченность чем-то всеобщим и высшим придавали иному юнцу немолодой, а иному старику молодой вид».

«Ответственность» у Апта рождает «озабоченность», которая «придает вид», у Каравкиной-Розанова - внутренняя перемена уже перетекающее следствие «ответственности», более мелкие этапы и проявления упразднены, не замечены. Даже сама структура предложения у Апта начинается с упоминания «Я», а у Каравкиной-Розанова «то был сам Орден».

Апт склонен к обобщениям.

Каравкина-Розанов: «обычно в периодической печати приходится довольствоваться куда более скромным духовным уровнем».

Апт: «ибо вообще-то в текущей политике довольствуются куда более низким духовным уровнем».

Апт делает Гессе более определенным, завершенным. Он отчасти легче, чем в версии 1969 года. Конец 1970 – начало 1980-х вычитывает в Гессе красоту и гармонию.

Вспомним, что именно под этим знаком «гармонии» «Избранное» 1984 года приходит к читателю.

Каравкина-Розанов: «Сначала в тоне непринужденной беседы, затем все серьезней и настойчивей».

Апт: «Сперва как бы непринужденно болтая, затем становясь все серьезнее и деловитее»

Таким образом, перевод Апта более привычен и удобен для читателя, получившего изрядную языковую прививку Томаса Манна в переводческой интерпретации Апта, читателя прошедшего аптовско-томасманновскую речевую школу. На следующей таблице представлены примеры отдельных слов и выражений употребленных в первом и втором переводе соответственно.


Употребляемые слова

В переводе Каравкиной и Розанова

В переводе Апта

Магистр

Аббат


Бесконечные экскурсы

Занятость историческими штудиями

Восчувствованию

Чуждой


Своеобычная

Черноризец

Хронисты

Теологический

Каузальное следствие внешних обстоятельств


Мастер

Настоятель

Вдаваясь в бесконечные подробности

Занятия историей

Ощущению

Чужой


Самобытная

Чернец


Летописи

Богословный

Причинное следствие внешних обстоятельств

И соответствующие той же дихотомии более объемные примеры:

Каравкина-Розанов: «он понял и пережил историю не как o6лaсть знании, а как реальность, как жизнь, что с необходимостью повлекло за собой пресуществление и его собственного личного бытия в субстанцию истории.»

Апт: «открыл для себя, ощутил историю не как область знания, а как действительность, как жизнь, а это значит --соответственно превращать, возводить в историю собственную, индивидуальную жизнь»


Совсем иная ситуация с «сочинениями» Кнехта, которые мы разбираем на примере главы «Заклинатель дождя»/«Кудесник». Апт намеренно переключает регистр. В этом случае его стратегия книжная, художественная и контрастирует с другим текстовым окружением. Так, уже в заглавии, переведенном Аптом, мы встречаем формулу-символ: Кудесник. Апт словно бы повторяет общую стилистику перевода Каравкиной-Розанова. В этой зоне они сближаются.

Каравкина-Розанов: «стряхнув очарование сказки и отогнав страх»

Апт: «как только он очнулся от оцепенения, сосредоточенности и страха»

Каравкина-Розанов: «Родители его давно умерли, он был круглым сиротой, и это было лишней причиной, почему его так сильно тянуло к Аде и в ее хижину»

Апт: «Родителей у него не было, он был сиротой, и поэтому тоже он ощущал близ Ады и в ее хижине какое-то волшебство».

Эффект присутствия легендарного «сочинения» достигается выбором слов, звукописью, трепетной чуткостью к языку, языковой изощренностью, что отсутствует в других участках переводного текста. Вместо «отблеск» - «всполох», вместо «напевает изречения» - «поет заговоры».

Однако, если сравнить переводы стихов того же Кнехта, то они изощреннее и благозвучнее для русского читателя у Аверинцева, и в сравнении с ним перевод Апта напоминает считалочку.

Аверинцев:

Рассудок, умная игра твоя -

Струенье невещественного света,

Легчайших эльфов пляска, - и на это

Мы променяли тяжесть бытия.

Апт:

Мы жизнью духа нежною живем,



Эльфической отдав себя мечте,

Пожертвовав прекрасной пустоте

Сегодняшним быстротекущим днем.

Еще раз отметим, что Аверинцев достаточно долго занимался лирикой Гессе. В сборнике интервью «Попытки объясниться» Аверинцев рассказывал о том, как занимался переводом стихов Гессе:

«…мне нужно было вглядываться в его фотографии, чтобы понять: как этот человек смеялся, какая у него была походка и осанка, как он держал голову, как двигались его руки — все должно было войти в стихи, чтобы это были действительно его стихи. Для того же самого, а не для чего иного, чрезвычайно важны все перечисленные выше конкретные черты текста. Важно, чтобы голос остался словом, а не превратился в акустику, в волновые колебания сами по себе — или, с другой стороны, чье-то произвольное впечатление о голосе»23.

Важная деталь: у Апта - нигде нельзя встретить вариации на тему названия «Игра в бисер», отсылающей к более верному ее переводу: «Игра стеклянных бус». Апт словно бы намеренно лишает читателя контекста, в основе которого память о старинном церковном смысле: «бисер-жемчуг». Напротив, Каравкина и Розанов позволяют себе смаковать эту многозначность.

Таким образом, две русских версии романа «Игра в бисер» при сравнении переводов отчасти показывают, как менялась атмосфера, температура восприятия, читательских реакций и ожиданий. «Вброс» Гессе при активном посредничестве Аверинцева и перевод, который осуществлялся под пристальным его контролем, отчасти эксплуатирует – если можно так сказать - ту сторону Гессе, которая стимулирует стилистику избранных, элиты. Гессе 1984 года – привычней, обыденней. Он отчасти продолжение Томасманновской художественной и умственной традиции, к которой привык советский читатель. Любопытно, что в сборнике интервью и статей «С. Апт: о себе и других. Другие – о С. Апте» Гессе естественным образом пребывает в тени Манна, Апт упоминает о нем не часто, а на вопрос о популярности Гессе в СССР и в России, заданный в интервью, отвечает общие и банальные вещи, клише:

«Он пишет о детстве, любви, проблеме индивидуума и общества, он парадоксально и трезво осмысливает то, над чем так или иначе задумывается любой. Что очень важно, он больше, чем кто-либо из писателей враждебен тоталитарной психологии. … Вот эта ненависть, глубоко осознанная и с потрясающей силой выражения, - она и обеспечивает ему любовь студенчества и сделала его кумиром шестидесятых»24.

А в интервью разным изданиям, не вошедшим в этот сборник, нередко не упоминает о Гессе совсем. Тем не менее, Соломон Апт остается самым признанным переводчиком Гессе и абсолютно все новые переиздания «Игры в бисер» выходят с его переводом, не говоря уже о «Степном волке», альтернативного перевода которого просто не существует. В 1992 году Апт получил престижную премию имени Германа Гессе, которая каждые два года присуждается в родном городе автора, Кальве. В обосновании решения жюри говорится:

«Бесспорным является художественное качество переводов Соломона Апта, который наряду с Германом Гессе перевел еще и крупные романы Томаса Манна, Роберта Музиля, Макса Фриша и др. Соломон Апт сохраняет в работе над переводом максимальную приближенность к оригиналу, ассимилируя одновременно текст в свойственной ему как переводчику индивидуальной манере, давая произведению жизнь на русском языке»25

По мнению С.А. Ромашко переводы Гессе так же как многие другие переводы времен СССР нуждаются в пересмотре. «Теперь у нас и буддизм не под запретом, и Юнг издан в большом количестве, значит, нужно как-то иначе подавать Гессе. … Надо спокойно посмотреть, чего там есть, чего там нет. Это работа малоблагодарная: требует много времени и сил, и хорошей квалификации, а большой славы и денег на этом не заработаешь. … Надо пересматривать, во-первых, потому, что была многослойная цензура, и, во-вторых, в ряде случаев незнание»26. Так что, возможно, переводы Апта сохраняют свою монополию отчасти благодаря лености современных издательств.



  1. Историко-литературная характеристика советского контекста 1960-1970-х

Отрезок отечественной истории от середины 50-х до конца 80-х годов традиционно рассматривается как общий процесс движения общественной жизни и культуры «послесталинской» эпохи27. Основы, необходимые для формирования гражданского общества, присутствовали еще в сталинской конституции, несмотря на то, что при жизни вождя и тирана человеческие права полностью игнорировались. Однако именно к советской конституции апеллировали молодые поэты, вышедшие в 1962 году читать свои стихи у памятника Маяковскому28. Одно из ключевых событий, задавших вектор развития новой культуры. был XX съезд КПСС в 1956 году, где Н.С. Хрущевым разоблачался культ личности Сталина. «Сама реакция коммунистов и беспартийных при обсуждении секретного доклада Хрущева, сделанного на съезде, показывала, что в стране формируется принципиально новая ситуация, когда люди высказывают свое мнение без боязни сразу же подвергнуться традиционным репрессиям»29.

Результаты проявились прежде всего в литературе. В начале 60-х либерально-демократический пласт объединился вокруг журнала «Новый мир», во главе которого стоял Александр Твардовский. Именно здесь в 1962 при активном содействии Твардовского и протекции Хрущева стала возможна первая публикация Солженицына, его рассказа «Один день Ивана Денисовича» и впоследствии глав из романа «В круге первом». ««Новый мир» и т.п. взяли на себя ведущую роль в разоблачении горьких истин времени сталинизма, а также в постановке вопросов текущей официальной политики, особенно в области экономики» [Хоскинг: с.605]

Интеллектуальное брожение времен хрущевской «оттепели» привело к тому, что культура явно разделилась на два русла - официальная и «независимая». «Возникшее в годы хрущевской «оттепели» движение в среде научной и творческой интеллигенции было скорее не инакомыслием, а свободомыслием, выраженном в виде литературно-поэтического жанра»30. А.Ю. Даниэль отличает неофициальную общественную жизнь в 60-70-х от предшествующих десятилетий тем, что в ее основу легло «единое информационное поле, возникшее во второй половине 1960-х гг. и связавшее воедино разнообразные проявления независимой общественной (культурной, социальной, национальной, религиозной и политической) активности»31. Он также отмечает, что решающим фактором для возникновении значимой подпольной культуры стала доступность печатных машинок, возможность массового распространения текстов. «Появление пишущих машинок в личном владении стало для свободы  мысли тем же, чем изобретение Гуттенберга для культуры в целом»32.

Самиздат является основным инструментом диссидентства, само по себе имеющего значительно более широкий смысл. Под диссидентством следует понимать не какое-то направленное движение, а «совокупность общественных движений и индивидуальных поступков, разнородных и разнонаправленных (а зачастую и противонаправленных) по своим целям и задачам» [Даниэль, 1998: с. 112]. Литераторы были только одной из составляющих советского диссидентства, среди которых были национальные, религиозные, политические движения, небольшая группа правозащитников – ядра диссидентства - и др. Специфичность термина «самиздат», который вошел во многие иностранные словари, определила новую эпоху в истории неподцензурной литературы – идея противостояния личности и государства. Существенная поправка к понятию – «самиздат» скорее способ существования текста, нежели сам текст. «Самиздат - это специфический способ бытования общественно значимых неподцензурных текстов, состоящий в том, что их тиражирование происходит вне авторского контроля, в процессе их распространения в читательской среде. Автор может лишь "запустить текст в самиздат", дальнейшее не в его власти»[Даниэль, 1994: с. 96]. Если в 40-50-х в самиздате ходили почти исключительно стихи (Гумилев – при Сталине, позже Слуцкий, Корнилов, Окуджава и др.), то к началу 60-х были освоены прозаические тексты и не только беллетристика – мемуары Евгении Гинзбург, рассказы Шаламова, «Открытое письмо» Эрнста Генри Илье Оренбургу, работы Бердяева и других религиозных мыслителей. Первый опыт создания периодического самиздатского издания – поэтический сборник «Синтаксис» Александра Гинзбурга.

Отставка Хрущева в 1964 году и медленный, но неуклонный отказ от решений XX съезда КПСС повлек за собой рост оппозиционных настроений, в первую очередь среди интеллигенции. Важнейшая веха в истории противостояния власти и «инакомыслящих» – громкий судебный процесс 1965-1966 года над Даниэлем и Синявским, первыми советскими писателями, рискнувшими самостоятельно опубликовать свои произведения на западе. Процесс над Даниэлем и Синявским поднял волну сочувствия. Одним из последствий стал «Митинг гласности», в котором участвовали около 200 человек. Вплоть до 1977 года демонстранты продолжали собираться на том же месте, 5 декабря, в день, когда праздновался День Советской Конституции. Для самиздата этот судебный процесс стал «водоразделом эпохи» [Даниэль, 1994: с.99]. Кроме традиционного самиздата, т.е. ряда текстов, имеющих широкое хождение (Солженицын, Ерофеев, Войнович, Мандельштам, Цветаева), в него вошли диссидентские тексты. Александр Гинзбург, составивший в 1966 году «Белую книгу по делу Синявского-Даниэля», изобрел самиздатский способ бытования правозащитных текстов – форма документарного сборника. «Именно документальные сборники стали общественно значимым явлением в диссидентском самиздате» [Даниэль, 1994: 101]. Появились сборники «Процесс четырех» Павла Литвинова, «Полдень» Натальи Горбаневской и другие. К этому же времени относится возникновение «толстых» и «тонских» самиздатских журналов, например «Политический дневник», «ХХ век» Роя Медведева.

С приходом к власти Ю.В. Андропова КГБ значительно ужесточил контроль за «инакомыслящими». Были применены новые изощренные методы борьбы: судебное преследование заменяли административным, вместо тюремного срока людей без суда прятали в психиатрические больницы.33 Но конец процесса освобождения историки единогласно относят к 1968 году. В ответ на реформы Александра Дубчека, первого секретаря Чехословакской коммунистической партии, советские танки вошли в Прагу, и на место реформатора Дубчека был посажен лояльный к советской власти Гуцек. Это было «Крушение общеевропейских чаяний социализма с человеческим лицом. Была задушена пражская весна, а с ней пропали и схожие надежды русских интеллигентов, теплившиеся еще с хрущевской оттепели»34. Исследователь К.Рогов видит в «тексте 1968 года» важный результат: «отношение к политическому режиму, к социальной «реальности» стало экзистенциальной проблемой»35. В том же году начала существование подпольная правозащитная бюллетень «Хроника текущих событий», которая на протяжении многих лет оставалась единственным координирующим диссидентским органом. Благодаря развитой конспиративной системе «Хроника» просуществовала до 1983 года.

Знаковыми фигурами этого времени стали Андрей Сахаров и Александр Солженицын. В глазах общественности они олицетворяли идейные течения внутри правозащитного движения – западнически-либеральное у Сахарова и неославянофильское у Солженицына [Березовский: c. 619]. Публицистическое эссе Солженицына «Жить не лжи» многими рассматривается как «прямая заявка на программное обобщение диссидентского опыта» [Даниэль, 1998: с.119]. Главным публичным документом Сахарова стал его манифест «Размышления о прогрессе, мирном существовании и интеллектуальной свободе». В феврале 1974 Солженицын был лишен советского гражданства и выслан в ФРГ. Сахарову удавалось продолжать свою либеральную деятельность до 1980-ого года, когда его отправили в ссылку в Нижний Новгород (Горький).

На рубеже десятилетий самиздат пополняется по большей части «вытесненными» из официальной культуры текстами, но уже к середине 70-х происходит знаковое изменение – самиздат осознает себя как субкультура, основанная на игнорировании официальных предписаний, и вырабатывающая собственные установки и идеологию. «Маргинальность становится сознательной установкой, а отчасти - и культурным императивом, становится признаком значимого текста. Одна из чрезвычайно популярных идей 1970-х годов, многократно воспроизводившаяся и печатно (в эмигрантских журналах), и, в особенности, устно - это мысль о том, что "главный" современный текст, возможно, пишется или уже написан кем-то неизвестным» [Уварова, Рогов: с.30]. Целые литературные пласты уходят в нелегальное существование. Всего в самиздате фигурировало более 300 авторов. Все шире поток книг с запада, «тамиздата», держится «постоянная связь с происходящими «там» событиями» [Уварова, Рогов: с.31]. Вслед за «Доктором Живаго» Пастернака возвращаются, в том числе, книги русских писателей-иммигрантов. Любимые прозаики самиздата – Василий Аксенов, А. Битов, Ф. Искандер, Венедикт Ерофеев. Роман Битова «Пушкинский дом» констатирует болезненный синдром культуры – ее разорванность, пародийность. Годы цензуры лишили ее общего «тела». Раздувается культ одинокого маргинала «Венечки», героя поэмы «Москва-Петушки». Возрождается лирика, образуется целый круг популярных поэтов: Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина. Очевидно, что первый поэт – Бродский, а второй по важности – Давид Самойлов36.

«Независимая" культура формировалась именно на фоне и отталкивании от "большой" (советской) культуры, в качестве осознанной альтернативы ей» [Уварова, Рогов: с.30]. Но официальная культура, конечно, тоже продолжала развиваться. После событий «Пражской весны» значительно ритуализируется официальный дискурс: «из прессы не только исчезают какие бы то ни было политические дискуссии, но и сам тон печати, в том числе, и литературно-критической, отчетливо формализуется»37. При этом упрощаются отношения с классиками 19-ого века - Тютчевым, Лесковым. После 150-летия Достоевского в 1971 году его уже не называют «реакционным» писателем, как то было в 40-50х. В состав культуры входит древнерусская литература. Важное явление этих лет – поднимается престиж гуманитарной сферы вообще. Большой авторитет и влияние имеют Сергей Аверинцев, Юрий Лотман, Владимир Топоров, Александр Чудаков. На протяжении семидесятых годов обсуждается роль и задачи литературной критики. «И хотя на страницах "Литературной газеты" или "Литературное обозрения" материалы такого плана обычно публиковались под рубрикой "Дискуссионная трибуна" или "Критика критики", в строгом смысле дискуссией это, конечно, назвать нельзя» [Липовецкий, Берг: там же]. Постановлением «О литературной и художественной критике» в 1972 году было организовано наиболее качественное и либеральное издание в СССР «Либеральное обозрение».

Период 70-х отмечен «книжным бумом». Все больше людей в крупных городах переселяются из коммунальных квартир в отдельные и имеют возможность покупать книги. Начиная с двадцатых годов, очагом культуры была библиотека, теперь читатели перемещаются в квартиры, на «кухни». Писателем, угодным власти, в СССР жилось очень неплохо: их произведения широко издавались и были хорошо оплачены. В 60-70х среди писателей, чье творчество не вызывало негативную реакцию у государства были Юрий Трифонов («Другая жизнь», «Утоление жажды»), Валентин Распутин («Прощание с матерой»), Василий Белов («Привычное дело»), Виктор Астафьев («Царь-рыба»). Популярными оставались авторы, писавшие на военную тему: Констатин Симонов (трилогия «Живые и мертвые»), Юрий Бондарев («Горячий снег»), Борис Васильев («А зори здесь тихие»)38.

Переводная литература также очень играла важную роль. Мы заострим свое внимание на особенностях восприятия немецкой литературы. Безусловным фаворитом среди немецкоязычных авторов был Ремарк – у него не было конкурентов. Интересовал читателей Генрих Бёлль. На волне либерализации 60-х частично успело дойти до советского читателя творчество Кафки. Прижилась поэзия Рильке – за него активно заступались Цветаева и Пастернак. Бертольд Брехт подавался советской властью как идеологически правильный автор, был издан пятитомник его пьес. Эта протекция оказывала на читателей негативное впечатление и Брехта не так много читали. Также «приглянулся» цензорам Томас Манн, шедший в СССР под рубрикой «гуманизм».39 Об особенностях восприятия творчества Гессе подробно говорится в следующей главе данной работы.


<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Рецепция творчества Германа Гессе в советской культуре 1960-х 1970-х годов
838.67kb.
4 стр.
Рецепция творчества в. С. Высоцкого в советской прессе 1960-х-1980-х гг
380.06kb.
3 стр.
Проблематика и особенности поэтики раннего творчества Германа Гессе 1890-х 1920-х годов
377.49kb.
2 стр.
Герман Гессе Игра в бисер
6230.58kb.
21 стр.
Занятие № (2 часа) Г. Гессе. Роман «Степной волк»
13.65kb.
1 стр.
2 июля 135 лет со дня рождения швейцарского писателя и художника немецкого происхождения Германа Гессе
14.11kb.
1 стр.
Петер Каменцинд «Петер Каменцинд»
1913.88kb.
8 стр.
-
318.85kb.
1 стр.
Росхальде Аннотация
1928.9kb.
10 стр.
«Праздники и будни. Искусство 1970–1980-х годов. К 50-летию Государственного музейно-выставочного центра
36.9kb.
1 стр.
Тема 23. Экономическое развитие СССР во второй половине 1960-х -первой половине 1980-х годов факторы, оказавшие влияние на развитие советской экономики. Отход от
47.25kb.
1 стр.
Л. И. Мингазова Татарскую детскую поэзию 1920-1960-х годов можно назвать новым этапом в истории развития литературы. Идейно-философское содержание, эволюция поэзии этого периода наиболее наглядно проявилась в литературных направлениях
120.52kb.
1 стр.