Главная
страница 1
48-58

Келья Ахмамавай

Конец 1941 - начало 1942 года

«Сейчас получила телеграмму от Корнея Ивановича, — пи­сала в дневнике в октябре 1941 года Лидия Чуковская, находя­щаяся с дочерью в Чистополе. — Текст телеграммы звучал так: «Чистополь выехали Пастернак Федин Анна Андреевна...»

Ахматова появилась в конце октября у дверей временного жилища Лидии Корнеевны в Чистополе, с узлом в руках, ус­талая, измученная. Она проделала долгое путешествие из бло­кадного Ленинграда. По личному указанию Сталина ее и Ми­хаила Зощенко вывезли из умирающего города. Не раз отме­чалось, что именно тогда впервые наверху власть роковым узлом связала два имени — Ахматовой и Зощенко, которым будет суждено пережить послевоенную травлю и преследова­ния, вызванные постановлением 1946 года.

«Я вылетела из Ленинграда 28 сентября 41-го года, — пи­сала Ахматова. — Ленинград был уже блокирован. Летела я на военном самолете, эскортировали истребители. Они ле­тели так близко, что я боялась, что они заденут нас крылом <...>. В ночь с 27 на 28 сентября я ночевала в бомбоубежище в Доме писателей. Заехали за мной, потом поехали на Васи­льевский остров, взяли там академиков. Нам не сказали, куда мы летим. Была посадка где-то близко от фронта. Там выса­дили каких-то военных, мы полетели дальше и оказались в Москве».



Все вы мной любоваться могли бы, Когда в брюхе летучей рыбы Я от злой погони спаслась <...>.

Так в строках Эпилога «Поэмы без героя» она описала свой перелет из блокадного Ленинграда в Москву.



\\ Москве Ахматова была включена в списки писателей, ко­торые эвакуировались в Чистополь. Так она оказалась у Ли­дии Чуковской, с которой познакомилась и подружилась до )ойны в Ленинграде. Их связали трагические обстоятель-« Гва — они выстаивали многочасовые очереди с передачами дня заключенных в тюремные застенки, где у Лидии Чуков­ской находился арестованный муж, а у Ахматовой — сын.

После длительного переезда Ахматова нашла в Чистопо-■ Лидию Чуковскую. Та накормила и уложила ее, а через не-« м )лько дней Анна Андреевна сказала, что поедет с ней даль­ше, на Восток, в Ташкент.

Лидия Корнеевна, уже не один месяц проведшая в Чисто-Ьоле, встретила истерзанную и несчастную Марину Цветае-ш А через два месяца Чуковская расскажет Ахматовой о сво-щ встрече с ней и о ее гибели в Елабуге. Лидия Чуковская н< помнит, как они шли по грязным мосткам мимо Камы и го­ни) )или с Цветаевой об Ахматовой, а «теперь ее нет и гово­рим мы с вами о ней. На том же месте!»

11ачался долгий переезд в Ташкент. В Казани они ночева-п в Доме печати вповалку. «Когда рассвело, — писала Чуков-11 .г,1, - оказалось, что бок о бок со мной за спинками стульев « ни г Фадеев».

Фадеев ездил по городам с эвакуированными писателями и создавал творческие группы при Информбюро. Когда пой-iyx о том, что он струсил и убежал из Москвы, с легкой руки Богословского его будут называть «Первый из Убеге». У ноября Чуковская с дочкой, племянником и с Ахматовой ала в Ташкент. На вокзале их встречал К.И. Чуковский пиной и отвез в гостиницу. В архиве Луговского сохранилась записка:

«Уваж. т. Коваленко.

I ' I уковский берет кв. № 5 на Жуковской. Его квартиру на Маркса надо отдать либо тов. Луговскому (5 ч.), или Фай-1<онидову (4 ч.), и веду смотреть келью (как сказал Чу-• пи) Ахматовой.

К тебе (?) Ник. Вирта».

Этот текст, написанный карандашом на обрывке бумаги, фиксирует перемещения первых дней. Не совсем понятна форма подписи. Видимо, она означала некую шутливо-верно­подданническую манеру общения, в смысле — «к тебе» прибе­гаю и т.д. Коваленко, как указано в дневниках Чуковского, был управделами Совнаркома.

Вирта обращался к Коваленко, наверное, в конце ноября 1941 года, когда вовсю тасовалась колода квартир, углов, кле­тушек и, разумеется, учитывался определенный ранжир, по которому и происходило расселение. Разным писателям по­лагалась и разная площадь...

Место Ахматовой в советской литературе тех лет опреде­ляется той комнатушкой— «кельей», выделенной начальством в первый год ее пребывания в Ташкенте. В писательском доме на улице Карла Маркса, 7, она прожила с ноября 1941 по ко­нец мая 1943 года.

«Это был ноябрь сорок первого года. Поздняя осень или зима по-ташкентски, схожая с осенью, когда голые деревья, мокрые листья в грязи, серый свет, пронизывающие сквоз­няки, — вспоминала Светлана Сомова, поэтесса, живущая в Ташкенте, которая вместе с Луговским участвовала в состав­лении поэтических сборников, в том числе и со стихами Ах­матовой. — Дом на улице Карла Маркса около тюльпановых деревьев, посаженных первыми ташкентцами. Двухэтажный дом, в котором поселили эвакуированных писателей. Там были отдельные комнаты, а не общежитие, как пишут в при­мечаниях к книге Ахматовой 1976 года. Непролазная грязь во дворе, слышный даже при закрытых окнах стрекот маши­нок. Во дворе справа лестница на второй этаж, наружная. Вокруг всего дома открытый коридор, и в нем двери. Дверь Ахматовой».

Дом этот стали называть то «Олимпом», то «Ноевым ков­чегом», то «вороньей слободкой», и совсем уже зло — «лепро­зорием». Конечно же, главной достопримечательностью его была Ахматова, поэтому и осталось много разнообразных описаний.

Этот небольшой двухэтажный дом стоял на площади, — ни< ала Белкина, — подле здания Совнаркома, и вдоль тротуа-p,i мимо окон бежал арык, а над арыком разрослись деревья. Дом был специально освобожден для эвакуированных писа-trлеи и их семейств. В каждой комнате семья, а то и по две за перегородкой. И кто там только не обитал, в этом Ноевом к<п*чеге! Была семейная пара немцев-антифашистов, бежав­ших от Гитлера, запуганные, несчастные, плохо говорившие по-русски; был венгерский писатель Мадарас; был Сергей Го­родецкий, худой, длинный, похожий на облезшую старую бор-цук), он расхаживал в черном костюме с тросточкой, а его жена Нимфа, в просторечии Анна, любила сидеть на крылечке, распустив волосы...<...>».

А сама комната Ахматовой, по описаниям ГЛ. Козловской, которая пришла туда в первые дни после приезда, выглядела >тно и мрачно.

«Я оглядела конурку, в которой Ахматовой суждено было жить. В ней едва помещалась железная кровать, покрытая гру-i солдатским одеялом, единственный стул, на котором она ела (так, что мне она предложила сесть на постель). Посе­редине - маленькая, нетопленая печка-буржуйка, на которой Стоял помятый железный чайник. Одинокая кружка на выс-tyiu* окошка «Кассы». Кажется, был еще один ящик или что-поде того, на чем она могла есть». У композитора Козлов-< о и его жены Анна Андреевна справляла Новый, 1942 год. «Ярким был праздник 1942 года. Мы вместе с Ахматовой и приглашены к Козловским, — вспоминал Евгений Пас-11 |>мак, сын поэта Бориса Пастернака, который был в эвакуа-« подростком и учился в ташкентской школе, а затем в во-()м училище, — где был настоящий, сваренный мастером-м плов, вино и закуски. Потом братья Козловские в ирг руки играли Вторую симфонию Бетховена. Просиде-i pa, проводили Ахматову домой и пошли поздравлять

к начале января Ахматова пустила в свою крохотную ке-м.путо старуху М.М. Блюм, у которой умер в эвакуации муж. «Елюмиха», как ее называли в доме, была вдовой того самою театрального Блюма, который нещадно травил и му­чил М.А. Булгакова, нападал в печати на его пьесы. Об этом Ахматовой могла рассказать Елена (д ргеевна Булгакова, но, наверное, это не изменило бы поведения Ахматовой. Сам Блюм умер безвестным в Ткшкенте, а его сразу же оказавшая­ся бездомной жена была на время пригрета Ахматовой. Анна Дцдрееюа с легкостью раздавала деньги, еду, делила свой кров с любым, кто ее просил об этом. Когда в Ташкенте по­явилась бездомная, странная поэтесса Ксения Некрасова, то опять же она нашла приют в «келье».

Через комнатку Ахматовой прошли почти все знаменитые и незнаменитые писатели и поэты.



Бывал здесь и Луговской. Он относился к ней с подчерк­нутым почтением, иногда даже преувеличенно театрально це­ловал ей руки, глядел на нее, несмотря на свой огромный рост, снизу вверх. Она же с ним держалась величаво и просто. По воспоминаниям С. Сомовой, когда они шли рядом, возника­ло ощущение, что не она опирается на его руку, а наоборот, она, хрупкая и немолодая, поддерживает его.

В Москве на письменном столе в Лаврушинском переулке у Луговского стояла фотография Ахматовой 20-х годов. Но в злополучном 1946 году, после выхода известного постанов­ления, Елена Леонидовна, жена В.А., спрятала портрет Ахма­товой, а на его месте поставила снимок химеры с собора Па­рижской Богоматери. Заметив подмену на письменном столе Луговского, язвительным Михаил Светлов воскликнул: «Боже мой, как изменилась Анн;» Андреевна!»

Тогда еще Елена Сергеевна Булгакова жила на кухне у Вир-ты на улице Жуковской во втором писательском доме, вспо­минала Татьяна Луговская. Потом Елена Сергеевна с сыном Сережей поселилась в комнатках на балахане, где с середи­ны 1943 года, после ее отъезда, будет жить Анна Ахматова.

«Раз она (Елена Сергеевна) позвала меня пить кофе с чер­ным хлебом, я пришла, а там Анна Андреевна Ахматова. Она

м меня не посмотрела даже, как будто меня нет. Лена нас по-шакомила, она едва кивнула. У меня кусок в горле застрял. Ахматова очень не любила, когда кто-то врывался. Потом я перестала ее бояться».

Татьяна Луговская в холодные зимние дни таскала у бога­тых домовладельцев для Ахматовой дрова. Вокруг Анны Анд­реевны возникала особая атмосфера: каждый приходящий почитал за честь что-нибудь сделать для нее.

К Ахматовой по лесенке поднимались хорошо одетые, на­душенные дамы, жены известных и не очень советских писа­телей, с котлетами, картошкой, сахаром — с дарами. Наряд­ные дамы порой выносили помойное ведро и приносили чи­стую воду. Бывали и такие дни, когда ее никто не посещал. И тогда она смиренно лежала на своей кушетке и ждала или но­вого посетителя, или голодной смерти.

Мария Белкина описывала, как это видела сама в их доме на улице Карла Маркса. «Как-то, когда Анны Андреевны не было дома, к ней зашла Златогорова, бывшая жена Каплера, с которым они вместе написали сценарий одного из серий прогремевшего тогда фильма «Ленин в Октябре». Это была очень роскошная, модно одетая женщина, особенно роскош­ная для Ташкента.

Под ярким японским зонтиком она прошла мимо арыка, мимо моих окон, где я в тени деревьев пасла сына. Она не .частала Анны Андреевны и, возвращаясь назад, попросила меня передать ей сверток, предупредив, что если у меня есть кошка, чтобы я спрятала подальше, ибо это котлеты <...>.

Когда я поднялась к Анне Андреевне, она, как всегда, лежа-ы на кровати, быть может, и стула-то в комнате не было, не помню. Кровать была железная, с проржавленными прутья­ми, — такие кровати добыли для нас из какого-то общежития, и мы были им рады. Я попала второй раз к Анне Андреевне — в первый раз она тоже лежала и, отложив книгу в сторону, выс­лушала меня. К нам тоже повадились цыгане, и одна цыганка, очень хорошенькая, молоденькая, пришла в пальто, накинутом на голое тело, она бежала от немцев из Молдавии. Мы тогда дали кто что мог и одели ее; от Анны Андреевны ей досталась ночная рубашка. И вот прошло дней десять, и эта же девочка-цыганка, запамятовав, должно быть, что была уже в нашем доме, снова появилась на пороге и снова иод пальто была голая. Она нарвалась на мою мать, которая, отругай ее, прогнала, мне же велела быстро предупредить Анну Андреевну, а то та не разбе­рется и опять чго-пибудь даст этой вымогательнице. Анна Анд­реевна выслушала мой рассказ о цыганке, промолвила:

— По у меня нет второй ночной рубашки...

На этот раз, когда я пришла со свертком от Златогоровой, Анна Андреевна лежала, закинув руки за голову, а на груди у нее была открыта записная книжка — я должно быть, прерва­ла ее работу.

— Опять цыганка? — сказала она, глядя в потолок.

Она лежала все в том черном платье с открытым вырезом и ниткой ожерелья на шее, босая, длинноногая, худая, с гор­дым профилем, знакомым по картинам и снимкам, запроки­нув голову, закинув руки за голову, казалось, написанная на холсте черно-белыми красками, и за солдатской койкой — чу­дилось — не эта дощатая стена с обрывками грязных обоев, а гобелен с оленями и охотниками и под ней — не солдатская железная койка, белая софа...

Понимая, что Анна Андреевна может быть голодна, я хо­тела, чтобы она сразу обратила внимание на принесенный сверток, и что-то промямлила про съестное.

— Благодарю вас! — проговорила она, — положите, пожа­луйста, на стол. — И, повернув ко мне голову, добавила: — Поэт, как и нищий, живет подаянием, только поэт не просит!..»

«Советский или красный граф», Алексей Толстой, как его называли в писательских кругах, пытался помогать по-свое­му. Ахматова была польщена бурным выражением чувств с его стороны, принимала от него продукты, но и тяготилась шум­ными восторгами и непомерными похвалами.

Однажды Толстой решил проведать Анну Андреевну в ее келье. Лестница, по которой надо было подниматься на вто-

Йй >гаж, была шаткая, валкая и разбитая, как вспоминала м< ном комендантша дома Полина Железнова.

Ьудучи грузным и не очень здоровым человеком, Толстой тяжело поднимался по лестнице, часто останавливался и тя-кело дышал. За ним шли два сопровождающих товарища, на-руженные корзинами с продуктами. «Ахматова вышла к нему [ сказала: «Здравствуйте, граф!» Он поцеловал ей руку, и они пошли к ней в комнату. Когда гости ушли, почти все продук­ты были розданы моментально».

В марте 1942 года Алексей Толстой предложил Ахматовой переехать в дом академиков, но она отклонила это предложе­ние. За комнату надо было платить 200 рублей, а таких денег у нее не было.

«Сообщила, что никуда не поедет. «Здесь я, платя 10 руб­лей за комнату, <могу> на худой конец и на пенсию жить. Буду выкупать хлеб и макать в кипяток. А там я через два месяца повешусь в роскошных апартаментах».

Весь дом ликует по поводу ее решения. Рассказывают, что Цявловский вдруг кинулся целовать ее руки, когда ока несла выливать помои», — писала в «Ташкентских тетрадях» Л.К. Чу­ковская.

В доме на К. Маркса Ахматовой очень помогала по хозяй­ству жена драматурга И. Штока, до своего отъезда в середине 1942 года. И жена драматурга Радзинского, мать ныне извест­ного писателя и драматурга Эдварда Радзинского, который с родителями тоже находился в Ташкенте. Радзинская посто­янно отоваривала карточки, убиралась в ее комнате.

Исидор Шток и его жена были соседями Ахматовой по об­щежитию, слушателями ее поэм, помощниками в быту. «К тому же, — писала Л. Чуковская, — Исидор Владимирович, весель­чак и остроумец, развлекал Анну Андреевну своими каламбу­рами. Когда Штоки уезжали <...> Ахматова сделала им драго­ценный подарок: собственноручно переписанный экземпляр «Поэмы без героя» 1942 года». Помощь Ахматовой, которая осуществлялась абсолютно добровольно многими ее почита­телями, раздражала некоторых обитателей дома. «Оказывает-

ся, там есть целая когорта дам-вязалыциц — во главе с мадам Лидиной, — вспоминала Лидия Корнеевна, — которые возму­щены тем, что NN сама не Гнгает лл пирожками, а ей радостно их приносят, что Цявловский носит ей обед, что Волькенш-тейн кипятит чайник и т.д. (!тихов ее они не читали, лично с ней не знакомы, но рабьи души не Moiyr вынести, что кто-то кому-то оказывает почет без принуждения, но собственной воле...»

Вскоре частыми посетителями комнатки Анны Андреевны становятся люди из театральной и артистической среды: Р. Бе-ньяш, Д. Слепян и другие. Частая гостья и Фаина Георгиевна Раневская — великая актриса, привнесшая в жизнь поэта не­сколько иные нравы. При ней обычным делом в крохотной ком­натке Ахматовой стали всевозможные артистические гулянки. Раневскую сопровождали ее подруги-актрисы, дамы, по отзы­вам самой же Ахматовой, ограниченные и грубые.

Все это разрушило на долгие годы ее дружбу с Лидией Чуковской, которую многое шокировало в Раневской. Анна Андреевна умела быть разной: серьезно и глубоко общаться с пушкинистами, и в частности с Цявловскими, проживавши­ми по соседству, вести разговоры с Лидией Корнеевной о литературе и поэзии, и в то же время чувствовала вкус остро­го слова, грубой шутки и анекдота, что, впрочем, не отлича­ло ее от великих поэтов.

Ахматова тяготилась неумными подругами актрисы, к са­мой же Раневской была искрение привязана, — она любила талантливых людей, со всеми их недостатками. Она стреми­лась избежать намека на любое давление, с чьей бы стороны оно ни исходило, каким бы целям ни было подчинено.

Распутывание отношений Ахматовой с ближними и даль­ними людьми буцет перемежаться тяжелыми, а иногда смер­тельными болезнями. Все г< >ды: та куации она боролась со смер­тью, из лап которой чудом вырвалась, улетев из блокадного Ле­нинграда. Однако смерть подходила к ней очень близко во все годы жизни в эвакуации; два рала она тяжело болела тифом, потом скарлатиной и ангиной, и так почти до самого отъезда.

Жизнь, смерть, любовь, ненависть, ревность, зависть, зло­ба и доброта проявлялись в этом тесном человеческом и пи­сательском мирке почти ежедневно. Иногда все вдруг смеши-иалось, запутывалось... Нужна была определенная широта и мудрость, чтобы понять, что происходит с тем или иным че­ловеком. Куда его несет. А менялись в те годы почти все. Мож­но сказать определенно, что входили в водоворот военных лет одни люди, а выходили совершенно другие. И те, кто умел сохранять доброту и великодушие, легче переносили несчас­тья. Откликались на беду, помогали, жалели. Но были такие, кто не допускал к себе жалости, не позволял себя жалеть; были высокомерны и горды, заносчивы, возможно, по юности или неопытности жили своей непонятной сложной внутренней жизнью, и молва бывала к ним беспощадна. Так было с Геор­гием Эфроном, сыном Марины Цветаевой, который очень скоро станет одним из участников маленьких и больших драм и трагедий ташкентской эвакуации.

Шлейф сплетен, поверхностных суждений тянется за не­которыми обитателями ташкентской колонии по сей день. Сплетни об Ахматовой, рассуждения о ее особой привилеги­рованной жизни в эвакуации, разговоры о трусости Лугов-ского и о Муре, который будто бы погубил свою мать... Но письма, дневники, записи, оставшиеся после них и открыв­шиеся в последнее время, многое разъясняют и ставят все на (пои места.
102-106

Болезни, Кривотолки. Расставания

Если ты смерть — отчего же ты плачешь сама? Если ты радость - то радость такой не бывает. А. Ахматова. Ноябрь 1942

Какая есть. Желаю вам другую, — Получше. Счастьем больше не торгую <...>.

А. Ахматова

Лидия Корнеевна Чуковская жила на Жуковской, 54, в тс стиметровой комнатушке под лестницей, о которой писала, что ее «смело можно было бы назвать чуланом, если бы в неи не было окна».

«Когда летом 1942 года я заболела брюшным тифом и, от­дав Люшу родителям, вылеживала шестинедельный бред и

101


к и< ><м чулане, Анна Андреевна не раз навещала меня. Однаж­ды я расслышала над своей головой: «...у вас в комнате 100 градусов: 40 ваших и 60 ташкентских».

Вскоре Ахматова заразилась и заболела тифом сама. «Она металась по кровати, лицо было красным и искаженным, — |м поминала Светлана Сомова. — «Чужие, кругом чужие! - вос-к;шцалаона. Брала образок, со спинки кровати:— На грудь мне, когда умру...» И какие-то бледные беспомощные женщины были и* жруг». В эти страшные дни в бреду она писала стихи.

Смерть

Я была на краю чего-то, Чему верного нет и названья... Зазывающая дремота, От себя самой ускользанье...



А я уже стою на подступах к чему-то, Что достается всем, но разною ценой... На этом корабле есть для меня каюта, И ветер в парусах — и страшная минута Прощания с моей родной страной.

Потом был второй тиф — в начале ноября 1942 года. Ее уда­лось устроить в санаторий в Дюрмень под Ташкентом, а потом |i перевезли в стационар на улице Жуковской. Она готовилась к смерти и в то же время боялась умереть именно здесь и ос­таться в памяти потомков искаженной слухами и наветами.

Еще в 1922 году Ахматова написала стихотворение «Кле-ш та»:

И всюду клевета сопутствовала мне,

Ее ползучий шаг я слышала во сне

И в мертвом городе под беспощадным небом,

Скитаясь наугад за кровом и за хлебом.

И отблески ее горят во всех глазах,

То как предательство, то как невинный страх.

Я не боюсь ее. На каждый вызов новый

Есть у меня ответ достойный и суровый.

Но неизбежный день уже предвижу я, —

На утренней заре придут ко мне друзья,

И мой сладчайший сон рыданьем потревожат,

И образок на грудь остывшую положат.

Никем не знаема тогда она войдет,

В моей крови ее неутоленный рот Считать не устает не бывшие обиды, Вплетая голос свой в моленья панихидах...>.

Тот образок на груди из стихотворения 1922 года появля ется в 1942 в тифозном бреду. К Ахматовой часто заявлялась веселая компания с Раневской, приходившей в сопровожде­нии преданных актрис; этому всегда сопутствовали выпивка, веселье, грубые анекдоты, которые шокировали Лидию Кор-неевну: у нее было другое поле деятельности — высокая по­эзия, разговоры, работа с текстами. Началась невидимая борь­ба на вытеснение противника, в которой верх одержала зна­менитая актриса. Потом Раневская говорила, что Ахматова выставила Чуковскую, потому что та плохо о ней отзывалась, и даже то, что Чуковская испугалась постановления 1946 года и боялась общаться с Ахматовой. А уж это совсем не могло быть правдой, ведь Чуковская с Ахматовой познакомились и подружились в самые отчаянные 30-е годы. Уж чего-чего, но страха здесь не было. Были интриги, что возникает часто около талантливых людей.

Тех, кто клеветал в 20-е годы, теперь Ахматова называла «вя­зальщицами», это были местные сплетницы. Их раздражали ее постоянные посетители, подношения, которые она получа­ла, и даже то, что она щедро делилась со всем двором. Они об­суждали ее отношения с Раневской, пустили сплетню об их со­жительстве. Ахматова знала об этом. Мария Белкина говори­ла, что эти дамы действительно сидели на наружной лестнице, напротив ахматовской двери, и следили за всем, что происхо­дило во дворе: кто к кому идет, кто от кого вышел — и при этом беспрерывно вязали. Ахматова ответила всем «вязальщицам» стихотворением, написанным 21 июня 1942 года:

Какая есть. Желаю вам другую, — Получше. Счастьем больше не торгую, Как шарлатаны и оптовики. Пока вы мирно отдыхали в Сочи, Ко мне уже ползли такие ночи, И я такие слышала звонки...<...> Над Азией весенние туманы

/04

И яркие до ужаса тюльпаны Ковром заткали много сотен миль. О, что мне делать с этой чистотою Природы, с неповинностью святою? О, что мне делать с этими людьми? Мне зрительницей быть не удавалось, И почему-то я всегда вклинялась В запретнейшие зоны естества. Целительница нежного недуга, Чужих мужей вернейшая подруга И многих неутешная вдова.



1«Инзалыцицы» преследовали ее всю жизнь, до самой смер-Их иное название, как объясняет Л.К. Чуковская, — «фу-гильотины», женщины-фанатички, появившиеся в годы кищузской революции. Их изобразил Чарлз Диккенс в ро-1 «Повесть о двух городах». «Накануне казни они садились ||н*д гильотиной в первых рядах и «деловито перебирали нами». Не прерывая вязания, женщины подсчитывали сланные головы». Ахматова прекрасно знала свой масштаб. Раневская рас­пивала, что когда Анна Андреевна вешала на дверь запис-г<> словами о том, чтобы ее не беспокоили, так как она ра-тлст, бумажку каждый раз срывали, та и часу не могла про­бить, — понимали, что это автограф знаменитого поэта. Ь.иснять что-либо своим современникам она не пыталась, котворение «Какая есть...», скорее, было адресовано бу-цим поколениям, Ахматова рассказывает потомкам не о гической — о личной судьбе. В умении брать на себя чу-кресты она признавалась еще в середине 20-х первому графу — П. Лукницкому. И здесь не было тщеславия или ыни, она не мерилась с другими своим горем, скорее об­уживала перед читателями разность жизненных масшта-Она жила десятилетиями в таком концентрированном ларе ночей, звонков, тюремных очередей, измен, что I люди» просто не могли ни осознать, ни вместить в себя |се опыт. Именно такого рода люди потом, с удивлением ываясь по сторонам, говорили: «А что, разве кого-то ca­ll, разве были какие-то сложности в стране? У нас все было

хорошо». Слепота и глухота многим помогали выжить фи ut чески, но духовно — убивали.

Ахматову сравнивали с Кассандрой, она рано стала njx i видеть будущее, в том числе и свое, в том числе и посмс|и ное, поэтому она и обращается к нам, зная заранее, что ми прочтем в мемуарах «вязальщиц».

Так совпало, что с июня 1943 года Ахматова и Чуковск.ш стали жить в одном дворе на улице Жуковской, занимали» i литературой с одними и теми же подростками, которые при ходили к ним на занятия, — Э. Бабаевым, 3. Тумановой, В. 1 >< рестовым.

«С середины декабря 1942 -го я перестала у Анны Андрее -и ны бывать, — писала Лидия Чуковская. — И она более не 11 сылала за мною гонцов. Вплоть до моего отъезда из Тапш ■ та в Москву осенью 1943 года (то есть почти целый год!) мы, живя в одном городе, изредка встречались всего лишь i i улице — на окаяннознойной, непереносимодлинной улит-азиатского города (который ей удалось, а мне так и не уди лось полюбить)».

Летом 1952 года отношения между ними восстановила i и продолжались до самой смерти Ахматовой. Лидия Кори* свиа Чуковская оставила подробные «Записки», в которых :м печатлены атмосфера тех лет, многочисленные разговоры Анной Андреевной Ахматовой.


152-154

Анна Ахматова

Ахматова страдала и боялась в те месяцы не только за сына, но и за Владимира Георгиевича Гаршина, которого с конца 1942 года стала называть своим мужем. Они были связаны друж бой и нежной привязанностью еще накануне войны. Он был врач, профессор-патологоанатом, на тот момент главный про зектор в блокадном Ленинграде. В умирающем городе для нег< > было очень много работы. В одном из писем, отправленных Ах матовой в Ташкент, он сделал ей официальное предложение, поставив условием, что она должна взять его фамилию. Ахма това после некоторого колебания согласилась. Она с нетерпс нием ждала от него писем, но они приходили крайне редко.

I мая 1942 года она получила от Гаршина открытку, а че-hi i м< которое время сказала Чуковской, что хочет ехать в Ле­ни м 11 ад с подарками для ленинградских детей, чтобы увидеть 11|миина. Но поездка не состоялась. Через всех ленинград-[ Ит она пыталась узнать о нем. В ноябре жена Гаршина упала и умерла на улице. Он написал Ахматовой письмо, где объяс-• • < i что покойная была самым значительным человеком в его ■илни. Ахматова негодовала: «А если бы я написала ему, что i |ммм значительным человеком в моей жизни был Лурье?» Но потом они стали с нетерпением ждать встречи. Ему была июсвящена вторая часть «Поэмы без героя» и Эпилог.

1$ середине 1942 года из блокадного Ленинграда в состоя­нии тяжкой дистрофии выехал Николай Пунин, бывший муж Ахматовой, со своей семьей. Она писала близкому другу, II Харджиеву, критику, живущему в Алма-Ате: «21 марта че-|ез Ташкент в Самарканд проехал с семьей Н.Н. Пунин. Он ■ыл в тяжелом состоянии, его нельзя было узнать. Недавно я получила от него письмо. Милый друг, мне очень трудно - от Владимира 1еоргиевича вестей нет <...>».

Ахматова встретила Лунина на вокзале в Ташкенте, помог-/i.i деньгами и продуктами, он был глубоко тронут. Из Самар-мнда, где был конечный пункт их следования, из больницы, куда его сразу же положили с истощением, он отправил ей пре-красное письмо, которое Ахматова всю жизнь носила с собой.

«<...> Мне кажется, я в первый раз так широко и всеобъем­люще понял Вас - именно потому, что это было совершенно бескорыстно, так как увидеть Вас когда-нибудь я, конечно, не рас считывал, это было предсмертное с вами свидание и про­щание. И мне показалось тогда, что нет другого человека, пзнь которого была бы так цельна и поэтому совершенна, как Ваша; от первых детских стихов (перчатка с левой руки) ■ > пророческого бормотания и вместе с тем гула поэмы. <...>

Подъезжая к Ташкенту, я не надеялся Вас увидеть и обра-ш шалея до слез, когда Вы пришли, и еще больше, когда узнал, Ьо Вы снова были на вокзале. Ваше внимание ко мне беско- Ленинград был родным городом многих ташкентцев, л \ время войны к нему возникло отношение как к живому чел< > веку. Ленинградцы несли в себе трагедию города, незавш и мо от того, где они находились. Связь с любым человек* •« оттуда была предельно драматична, все сведения о Ленин граде отзывались горем и потерями. И если на фронте мог/т воевать, сопротивляться врагу, то в Ленинграде — терпен погибать или чудом спасаться.

Боль за блокадный Ленинград была такой сильной, что удалось организовать и отправить целый состав с продую i ми от писателей Узбекистана для блокадного Ленинград;! Началось все с горячего желания одного человека. «Я пре i дожила писателям Узбекистана посылать посылки писатг лям Ленинграда, 19-го Лавренев будет об этом говорить и Совнаркоме <...>», — писала Мария Белкина еще в начаж 1942 года.
190-191

Ахматовой удалось после очередного тифа, второго за эт< > г год, выздороветь. Ее стихи периода болезни полны предчуи ствием гибели. Но она вырвалась.

Гораздо печальнее был новый, 1943 год для Лидии Корт евны Чуковской: в середине декабря они на долгие десять лс i расстались с Ахматовой. Последний разговор был в больнп це. Сплетни, наговоры, слухи сделали свое дело. В новом году они окажутся соседями по Жуковской, когда Анна Андреевна переедет в комнатку на балахану. Надежда Мандельштам ни сала о последних событиях 4 января Борису Кузину: «С ти фом окончено. Она его выдержала. После тифа она лежала и чем-то среднем между санаторием и больницей. <...>

Я жаловалась вам главным образом на баб, которые ее <>< • сели со всех сторон и чешут ей пятки, что она очень люби i Создается дурацкая и фальшивая атмосфера, а во время (ю лезни - прямой кавардак. И она не всегда бывает на высок

Я ( ней после болезни даже поругивалась. Не хочется писать • об> этой брани. Здесь дело не во мне, и нехорошо было не мне, а совершенно незнакомым вам людям. Но это все от баб. (!ейчас эти темы сняты с повестки дня начисто — во всяком случае в моем присутствии. Одна из баб — главная - Ранев-гкая — киноактриса». Она, по мнению Надежды Яковлевны, и «мутила» Анну Андреевну.

Предпоследний Новый год отмечал и семнадцатилетний Мур Эфрон. В 1943 году его должны были по возрасту взять в армию, хотя он надеялся, закончив школу, поступить учить-Ся в Литературный институт в Москве.

«Новый год только встретил один,—писал он 1 января Але, — истретил хорошо: без лишней торжественности, без шумихи. Выпил ровно столько, чтобы опьянеть без неприятных послед­ствий... <...>. С одной стороны, было немного досадно, что во ксем Ташкенте не нашлось ни одного человека, который бы меня пригласил на встречу Нового года — я производил на себя впе­чатление девушки, которую не пригласили танцевать; с другой — в сущности, по-настоящему мне было бы приятно встретить 11овый год только с тобой, папой и Мулей». Отца в сентябре или октябре 1941 года расстреляли в подвалах Лубянки, но ни брат, пи сестра об этом не знали. А Муля, Самуил Гуревич, близкий друг Али, журналист, погиб в 1952 году. «Пусть этот Новый год станет годом победы, годом нашей встречи, годом решающим в нашей жизни. Крепко обнимаю. Твой брат Мур».

Мария Белкина выехала из Ташкента на фронт осенью 1942 года, оставив ребенка на попечение родителей. Может быть, она была бы тем человеком, который позвал мальчика встречать Новый год. Они неоднократно виделись еще в Москве. Перед самым отъездом она случайно на улице встре­тилась с Муром. «Я не знала, — писала она, — что какое-то вре­мя мы жили в одном доме. Из моей комнаты был отдельный кыход прямо на улицу, а все жильцы ходили через двор. Я почти ни с кем не общалась, жила очень замкнуто».



Начинался год надежд, год новых жертв, год новых про­рывов на фронте и в литературе.


Смотрите также:
Пережить послевоенную травлю и преследова­ния, вызванные постановлением
193.99kb.
1 стр.
Уральское от­ДЕ­ЛЕ­ние об­РА­ЗО­ВА­ние и на­ука из­вес­тия уральско­го от­ДЕ­ЛЕ­ния рос­сийской ака­ДЕ­мии об­РА­ЗО­ВА­ния
625kb.
7 стр.
Уральское от­ДЕ­ЛЕ­ние об­РА­ЗО­ВА­ние и на­ука из­вес­тия уральско­го от­ДЕ­ЛЕ­ния рос­сийской ака­ДЕ­мии об­РА­ЗО­ВА­ния
582.44kb.
6 стр.
Экономическая ситуация в японии
389.21kb.
3 стр.
Защитники Отечества Название литературной работы: Ратный путь ветерана
52.17kb.
1 стр.
Лекции о научном мировоззрении
402.56kb.
3 стр.
С. Л. Комяков утверждено постановлением Правительства
20.48kb.
1 стр.
Объектом лингвистики является язык. Закон--ти устр-ва, функц-ния, развития я-ка сост-ют предмет
666.55kb.
2 стр.
Изменение биосферы идёт одновременно по многим направ­ле­ни­ям
58.57kb.
1 стр.
Госпитальные инфекции, вызванные Pseudomonas aeruginosa. Распространение и клиническое значение антибиотикорезистентности
306.43kb.
3 стр.
Томский научный центр со ан СССР кафедра философии
511.32kb.
2 стр.
Лекция двадцать четвертая
246.92kb.
1 стр.