Главная
страница 1страница 2страница 3
Жемчужины Омара Хайама.
Подборка переводов и вступительная статья

НИКОЛАЯ ПОЛЯКОВА г. Астрахань. 1996 г.


ОМАР ХАЙЯМ, ЕГО ЭПОХА, НАСЛЕДИЕ.
На протяжении шести веков мастера художественного слова, писавшие на фарси (в X - XV веках фарси - "латынь Востока" - литературный язык персов, таджиков, курдов, азербайджанцев и ряда других народов), по праву представляли магистральную струю развития мировой литературы. Имена Фироуси, Саади, Хафиза, известны сегодня так же хорошо, как имена Гомера, Байрона, Пушкина. В X веке завершается изгнание арабов из Средней Азии и Ирана. Это привело к пробуждению персидско - таджикской словестности после "веков молчания". Культивируется язык западных и восточных иранцев - фарси. Демократические идеи вторгаются в дворцовую панегирическую лирику, поэты возвеличивают не божественное начало и исключительные достоинства правителя, а обычные человеческие чувства. У истоков стоит провозвестник восточного Предвозрождения,"Адам поэтов" Рудаки. Вот один из характерных фрагментов его творчества:

Поцелуй любви желанной - он с

водой соленой схож:

Тем сильнее жаждешь влаги, чем



неистовее пьешь.
Осуждение социального неравенства, внимание к человеку и его Достоинству особенно характерны для X - XIII веков - наиболее блестящего периода персидско - таджикской поэзии. В это же время происходит становле ние основных ее форм, включая героический эпос с элементами драмы и лирики ("Шах-наме" Фирдоуси) и неведомые арабской поэзии философские четверостишия - рубаи (Рудаки, Абу Али ибн Сина, Омар Хайям). Великий персидский поэт Омар ибн Ибрахим Хайам родился ориентировочно в 1048 году в Нишапуре. Нишапур - торговый и культурный центр Хорасана (провинция на северо-востоке Ирана), славившийся до монгольского нашествия своими медресе и знаменитой библиотекой. Окончив медресе в родном городе, юноша продолжил образование в Балхе, Самарканде, Бухаре. Изучал математику и физику, историю, философию и медицину, филологию и теорию музыки; основательно проштудировал труды древне-греческих мыслителей в арабском переводе. Вскоре обратил на себя внимание блестящими трактатами по математике. В 1074 году Омар Хайам приглашен к могущественному правителю державы турок-сельджуков Малик- шаху в Исфахан (государство сельджуков простиралось от Средиземного моря до Китая). В течение 22 лет возглавлял Исфаханскую обсерваторию, составил астрономические "Таблицы Малик-шаха" и на их основе разработал самый совершенный в мире календарь ("Малик-шахово летоисчисление) - более точный, нежели ныне действующий Григорианский, принятый в Европе в XVI веке. Однако главная заслуга Хайама перед человечеством - его бессмертные рубаи (жанр философской лирики). Омару Хайаму в полной мере присущи характерные для поэзии восточного Предвозрождения - демократизм, гуманность, яркое восприятие картин природы и человеческих переживаний. В своих четверостишиях он решительно рвал путы средневековой схоластики и мистицизма. Художник стремиться осмыслить вечный круговорот быстротечной жизни, отстаивает права человека на личное достоинство и на все доступные людям радости. Вместе с тем при всей широте кругозора он оставался сыном своего времени, высказывая подчас горькие сомнения относительно возможности познать и тем более, изменить несправедливо устроенный мир. Один из постоянных рефренов поэта - быстротечность и невозвратность времени, уходящего в вечность "словно ветер в степи, словно в речке вода"*. Однако в конечном счете мудрец рекомендует людям не скорбеть бесплодно в ожидании неотвратимых ударов рока, а "с толком истратить наличность", то есть успеть прожить жизнь в полную меру своих возможностей. Современники выверяли реакцию на злобу дня и всевозможные житейские перипетии стихами Хайама, восхищались его "талантом и мудростью", остроумием и познаниями". Кое-кто возмущался вольнодумством поэта и очевидным несоответствием его суждений канонам шариата. Так, Наджад-Дин Рази, процитировав несколько рубаи, по поводу независимого тона обращений их автора к богу и явного его неверия в загробную жизнь (см. Омар Хайам. Рубаи.- Вступительная статья З.Н. Ворожейкиной Л.: "Сов. писатель ", 1986).

Первым в письменную поэзию ввел рубаи Рудаки. Омар Хайям трансформировал эту форму в жанр философско-афористический. В его четверостишиях спрессована глубокая мысль и мощная художественная энергия. Некоторые исследователи полагают, что, подобно античным стихам рубаи пелись одно за другим; отделенные паузой - как куплеты песни - поэтические образы и идеи получают развития от куплета к куплету, нередко контрастируя, образуя парадоксы. Надо полагать, именно эта особенность образного мышления замечательного художника позволила английскому поэту Эдварду Фитцджеральду объединить 101 из своих переводов хайамовских рубаи в поэму, выдержавшую в XIX веке 25 изданий. Нравственные мотивы - суждения о добре и зле, о справедливости и несправедливости - с одной стороны органично сплавлены у Хайама с представлениями социальными ("С той горсточкой невежд, что нашим миром правят...","О мудрец! Если тот или этот дурак..."), с другой - с философскими раздумьями о жизни и смерти, о соотношении материального и духовного начал в человеке, с высоким его назначением. Поэт непримирим к царящему в мире злу с сопутствующими ему низостью и глупостью. При этом даже исполненные скепсиса четверостишия становятся под его пером отточенным оружием в борьбе с рутиной, фанатизмом и социальной несправедливостью. Поэтизация же веселого застолья и куражей часто представляет открытую полемику с ханжами и начетчиками: вино в поэтическом контексте символизирует осуждаемые исламом земные радости. Серьезные претензии предъявляет поэт богу: недостойные получают от него роскошные дары, а достойные идут в кабалу из-за куска хлеба... Поэт остроумно насмехается над корыстными и лицемерными служителями божьими, над безумным соблюдением множеством людей религиозных обрядов и предписаний ("Наполнить камешками океан...", "Один телец висит высоко в небесах...". Но, пожалуй, самым решительным выпадом против духовного закрепощения человека представляются следующие строки:


Дух рабства кроется в кумирне

и Каабе,
Трезвон колоколов - язык

смиренья рабий.
И рабства черная печать равно

лежит
На четках и кресте, на церкви и

михрабе.
В четверостишиях Хайама можно встретить кричащие противоречия - ироничное спокойствие все постигшего мудреца соседствует с отчаянной дерзостью бунтаря. Скорее всего, это не "полярно-противоположные, взаимно-исключающие точки зрения" (З.Н. Ворожейкина), а диалектическое единство противоположностей, взаимно дополняющих друг друга ("Человек, словно в зеркале мир, многолик").

Рубаи запоминались и стремительно распространялись разменной монетой живой разговорной речи, а автор нередко предпочитал остаться в тени. Не следует забывать, что восточное Предвозрождение, вследствие царившего на Востоке политического деспотизма и религиозной нетерпимости, так и не переросло в полное Возрождение.

Осуждая ложь, тщеславие, корысть и иные человеческие пороки, Хайам особенно суров в отношении больших и малых изуверов ("Если все государства, вблизи и вдали...", "Вы, злодейству которых не видно конца..."). Горестные его сомнения, неизменно побеждаемые жизнерадостным свободолюбием и неподдельной человечностью, приходят к нам из далеких столетий и завоевывают на всех континентах планеты верных поклонников прославленного мудреца. Его поэтические раздумья о смысле жизни, о незащищенности человека перед беспощадным роком и быстротечным временем, о вечном очаровании бытия и всего необъятного мира позволяют каждому из нас найти нечто сокровенное и еще никем не высказанное.
Скончался Омар Хайам в родном Нишанпуре в 1131 году. В этом веке благодарные потомки воздвигли ему лучший во всем Иране мавзолей.
Последовательность расположения четверостиший в целом соответствует плану: мотивы философские, социальные и нравственные.
Омар Хаяйм
Рубаи
Сей жизни караван не мешкает в пути:

Повеселившись чуть, мы прочь должны уйти.

О том, что ждет товарищей, не думай,

Неси вина скорей, -- уж рассвело почти.


Где высился чертог в далекие года

И проводила жизнь султанов череда,

Там ныне горлица сидит среди развалин

И плачет жалобно: "Куда, куда, куда?"


Знай, в каждом атоме тут, на земле таится

Дышавший некогда кумир прекраснолицый.

Снимай же бережно пылинку с милых кос:

Прелестных локонов была она частицей.


Напрасно ты винишь в непостоянстве рок;

Что не в накладе ты, тебе и невдомек.

Когда б он в милостях своих был постоянен,

Ты б очереди ждать своей до смерти мог.


Ты, книга юности, дочитана, увы!

Часы веселия, навек умчались вы!

О птица молодость, ты быстро улетела,

Ища свежей лугов и зеленей листвы.


Ученью не один мы посвятили год,

Потом других учить пришел и наш черед.

Какие ж выводы из этой сей науки?

Из праха мы пришли, нас ветер унесет.


Где вы, друзья? Где вольный ваш припев?

Еще вчера за столик наш присев,

Беспечные, вы бражничали с нами...

И прилегли, от жизни охмелев!


Ты обойден наградой? Позабудь!

Дни вереницей мчаться? Позабудь!

Небрежен ветер, в вечной книге жизни

Мог и не той страницей шевельнуть.


Прощалась капля с морем -- вся в слезах!

Смеялось вольно море -- все в лучах:

"Взлетай на небо, упадай на землю --

Конец известен -- вновь в моих волнах".


Наш мир -- аллея молодая роз,

Хор соловьев, прозрачный рой стрекоз.

А осенью? Безмолвие и звезды,

И мрак твоих распущенных волос...


Вот снова день исчез, как ветра легкий стон,

Из нашей жизни, друг, навеки вышел он.

Но я, покуда жив, тревожиться не стану

О дне, что отошел, и дне, что не рожден.


Разумно ль смерти мне страшиться? Только раз

Я ей взгляну в лицо, когда придет мой смертный час.

И стоит ли жалеть, что я -- кровавой слизи,

Костей и жил мешок -- исчезну вдруг из глаз?


Как много раз твой рост и твой ущерб

Еще увижу, милый лунный серп!

И час придет -- и тщетно будешь ты

Меня искать под сенью этих верб.


Я -- словно старый дуб, что бурею разбит;

Увял и пожелтел гранат моих ланит,

Все естество мое -- колонны, стены, кровля, --

Развалиною став, о смерти говорит.


Когда вы за столом, как тесная семья,

Опять усядетесь, -- прошу вас, о друзья,

О друге вспомянуть, и опрокинуть чашу

На месте, где сидел средь вас, бывало, я.


Я однажды кувшин говорящий купил,

"Был я шахом! -- кувшин безутешно вопил, --

Стал я прахом! Гончар меня вызвал из праха --

Сделал бывшего шаха утехой кутил".


Не зарекайся пить бесценных гроздей сок,

К себе раскаянье ты пустишь на порог.

Рыдают соловьи и расцветают розы...

Ужели в час такой уместен твой зарок?


Старость -- дерево, корень которого сгнил.

Возраст алые щеки мои посинил.

Крыша, дверь, и четыре стены моей жизни

Обветшали и рухнуть грозят со стропил.


Все, что видим мы, видимость только одна.

Далеко от поверхности моря до дна.

Полагай несущественным явное в мире,

Ибо тайная сущность вещей не видна.


Для тех, кто умирает, Багдад и Балх -- одно;

Горька, сладка ли чаша -- мы в ней увидим дно.

Ущербный месяц гаснет -- вернется молодым,

А нам уж не вернуться.... Молчи и пей вино.


Я познание сделал своим ремеслом,

Я знаком с высшей правдой и низменным злом.

Все тугие узлы я распутал на свете,

Кроме смерти, завязанной мертвым узлом.


Здесь владыки блистали в парче и в шелку,

К ним гонцы прилетали на полном скаку.

Где все это? В зубчатых развалинах башни

Сиротливо кукушка кукует: "Ку-ку..."


На зеленых коврах хорасанских полей

Вырастают тюльпаны из крови царей,

Вырастают фиалки из праха красавиц,

Из пленительных родинок между бровей...


Не одерживал смертный над небом побед.

Всех подряд пожирает земля-людоед.

Ты пока еще цел? И бахвалишься этим?

Погоди: попадешь муравьям на обед!


Ни к другу не взывай, ни к небесам

О помощи. В себе ищи бальзам.

Крепись в беде. Желая кликнуть друга,

Перестрадай свое несчастье сам.


Старость -- хилое дерево: корни истлели,

Листья сохнут, гранаты ланит опустели,

Крыша, дверь и подпорки стены бытия

Обветшали совсем и уж держаться еле.


От зенита Сатурна до чрева Земли

Тайны мира свое толкованье нашли.

Я распутал все петли вблизи и вдали,

Кроме самой простой -- кроме смертной петли.


Те, кому была жизнь полной мерой дана,

Одурманены хмелем любви и вина.

Уронив недопитую чашу восторга,

Спят вповалку в объятиях вечного сна.


Нам с гуриями рай сулят на свете том.

И чаши полные, пурпуровым вином.

Красавиц и вина бежать на свете этом

Разумно ль, если к ним мы все равно придем?


Никто не лицезрел ни рая, ни геенны;

Вернулся ль кто оттуда в мир наш тленный?

Но эти призраки бесплодные для нас

И страхов и надежд источник неизменный.


Что плоть твоя, Хайам? Шатер где на ночевку,

Как странствующий шах, дух сделал остановку.

Он завтра на заре свой путь возобновит,

И смерти злой фарраш свернет шатра веревку.


Бушуют в келиях, мечетях и церквах

Надежда в рай войти и перед адом страх.

Лишь у того в душе, кто понял тайну мира,

Сок этих сорных трав весь высох и зачах.


Как жутко звездной ночью! Сам н свой

Дрожишь, затерян в бездне мировой....

А звезды в буйном головокруженьи,

Несутся мимо, в вечность, по кривой...


Я у вина -- что ива у ручья:

Поит мой корень пенная струя.

Так бог судил! О чем-нибудь он думал?

И перестань я пить -- его подвел бы я.


Над краем чаши мы намазы совершаем,

Вином пурпуровым свой дух мы возвышаем;

Часы, что без толку в мечетях провели,

Отныне в кабаке наверстывать решаем.


На свете можно ли безгрешного найти?

Нам всем заказаны безгрешные пути.

Мы худо действуем, а ты нас злом караешь;

Меж нами и тобой различья нет почти.


Отречься от вина? Да это все равно,

Что жизнь свою отдать! Чем возместишь вино?

Могу ль я сделаться приверженцем ислама,

Когда им высшее из благ запрещено?


Жизнь сотворивши, смерть ты создал вслед за тем,

Назначил гибель ты своим созданьям всем.

Ты плохо их слепил? Но кто ж тому виною?

А если хорошо, ломаешь их зачем?


Наполнив жизнь соблазном ярких дней,

Наполнив чашу пламенем страстей,

Бог отреченья требует? Вот чаша,

Она полна. Нагни и не пролей!


Чтобы ты прегрешенья Хайама простил,

Он поститься решил и мечеть посетил.

Но, увы, от волненья во время намаза

Громкий ветер ничтожный твой раб испустил!


Что мне блаженства райские -- "потом"?

Хочу сейчас, наличными, вином!

В кредит не верю! И на что мне слава?

Под самым ухом барабанный гром...


"Вино пить -- грех". Подумай, не спеши!

Сам против жизни явно не греши.

В ад посылать из-за вина и женщин?

Тогда в раю, наверно, ни души.


Ты наше сердце в грязный ком вложил,

Ты в рай змею коварную пустил.

И человеку -- ты же обвинитель?

Проси скорей, чтоб он тебя простил!


Наполнить камешками океан

Хотят святоши -- безнадежный план!

Пугают адом, соблазняют раем...

А где гонцы из этих дальних стран?


Наполнил зернами бессмертный ловчий сети,

И дичь попала в них, прельстясь на зерна эти.

Он назвал эту дичь людьми и на нее

Взвалил вину за то, что сам творил на свете.


Небо -- пояс загубленной жизни моей,

Слезы павших, -- соленые волны морей.

Рай -- блаженный покой после страстных усилий,

Адский пламень -- лишь отзвук угасших страстей.


От излишеств моих разве ты обнищал?

Что за прибыль тебе, если я отощал?

Я смиренно прошу, чтобы ты, милосердный,

Нас пореже корил и почаще прощал!


Этот мир -- эти горы, долины, моря --

Как волшебный фонарь. Словно лампа -- заря.

Жизнь твоя -- на стекле нанесенный рисунок,

Неподвижно застывший внутри фонаря.


Нет ни рая, ни ада, о сердце мое!

Нет из мрака возврата, о сердце мое!

И не надо надеяться, о мое сердце!

И бояться не надо, о сердце мое!


Каждый молиться богу на собственный лад.

Всем нам хочется в рай, и не хочется в ад.

Лишь мудрец, постигающий замысел божий,

Адских мук не страшиться и раю не рад.


В мире временном, -- сущность которого тлен,

Не сдавайся вещам несущественным в плен.

Сущим в мире считай только дух вездесущий,

Чуждый всяких вещественных перемен.


Знает твердо мудрец: не бывает чудес.

Он не спорит -- там семь или восемь небес.*

Раз пылающий разум навеки погаснет,

Не равно ль, муравей или волк тебя съест.


Тот кто с юности верует в собственный ум,

Стал, в погоне за истиной сух, и угрюм.

Притязающий с детства на знание жизни,

Виноградом не став, превратился в изюм.


Полно, друг, о мирском горевать и тужить, --

Разве вечно кому-нибудь выпало жить?

Эти несколько вздохов даны нам на время,

А имуществом временным что дорожить?


Мир -- это тело мирозданья, душа которого -- господь,

И люди с ангелами вместе даруют чувственную плоть.

Огонь и прах, вода и воздух -- из их частиц мир создан сплошь.

Единство в мире, совершенство; Все остальное в мире -- ложь.


До того, как замрешь на последней меже,

В этом мире подумать успей о душе,

Ибо там, оказавшись с пустыми руками,

Ничего наверстать не успеешь уже.


Будь осмотрителен -- судьба-злодейка рядом!

Меч времени остер, не будь же верхоглядом!

Когда судьба тебе положит в рот халву,

Остерегись -- не ешь! В ней сахар смешан с ядом.


Дух рабства кроется в кумирне и в Каабе,

Трезвон колоколов -- язык смиренья рабий,

И рабства черная печать равно лежит

На четках и кресте, на церкви и михрабе.**


Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим?

В чем нашей жизни смысл? Он нам непостижим.

Как много чистых душ под колесом лазурным

Сгорает в пепел, в прах, а где, скажите, дым?


Увы, немного дней побыть нам здесь дано,

Прожить их без любви и без вина грешно.

Не стоит размышлять, мир этот стар иль молод:

Коль суждено уйти -- не все ли нам равно?


Из всех, которые ушли в тот дальний путь,

Назад вернулся ли хотя бы кто-нибудь?

Не оставляй добра на перекрестке этом:

К нему возврата нет, об этом не забудь.


Ты все пытаешься проникнуть в тайны света,

В загадку бытия... К чему, мой друг, все это?

Ночей и дней часы беспечно проводи,

Ведь все устроено без твоего совета.


Мужи, чьей мудростью, был этот мир пленен,

В которых светочей познанья видел он,

Дороги не нашли из этой ночи темной,

Посуесловили и погрузились в сон.


Ответственность за то, что краток жизни сон,

Что ты отрадою земною обделен,

На бирюзовый свод не возлагай угрюмо:

Поистине, тебя беспомощнее он.


Когда б ты жизнь постиг, тогда из темноты

И смерть тебе открыла бы свои черты.

Теперь ты сам в себе, а ничего не знаешь, --

Что ж будешь знать, когда себя покинешь ты?


Мир я сравнил бы с шахматной доской:

То день, то ночь. А пешки? Мы с тобой --

Подвигают, притиснут, -- и побили...

И в темный ящик сунут на покой.


Меня философом враги мои зовут,

Однако, -- видит бог, -- ошибочен их суд.

Ничтожней много я: ведь мне ничто не ясно,

Не ясно даже то, зачем и кто я тут.


Я в этот мир пришел, -- богаче стал ли он?

Уйду, -- великий ли потерпит он урон?

О, если б кто-нибудь мне объяснил, зачем я,

Из праха вызванннный, вновь стать им обречен?


Что там, за ветхой занавеской тьмы? --

В гаданиях запутались умы.

Когда же с треском рухнет занавеска,

Увидим все, как ошибались мы.


Мечтанья -- прах! Им места в мире нет.

А если б даже сбылся юный бред?

Что, если б выпал снег в пустыне знойной?

Час или два лучей -- и снега нет!


Скажи, ты знаешь ли, как жалок человек?

Как жизни горестной его мгновенен бег?

Из глины бедствия он вылеплен и только

Успеет в мир вступить, -- пора уйти навек.


В день завтрашний нельзя сегодня заглянуть,

Одна лишь мысль о нем стесняет мукой грудь.

Кто знает, много ль дней тебе прожить осталось?

Не трать их попусту, благоразумен будь.


Тревога вечная мне не дает вздохнуть,

От стонов горестных моя устала грудь.

Зачем пришел я в мир, раз -- без меня, со мной ли, --

Все так же он вершит свой непонятный путь?


Пришел он, моего жизнекрушенья час,

Из темных волн я ничего не спас!

Джамшида*** кубок я, но миг -- и он разбился;

Я факел радости, но миг -- и он погас.


Удивленья достойны поступки творца!

Переполнены горечью наши сердца:

Мы уходим из этого мира, не зная

Ни начала, ни смысла его, ни конца...


Был ли в самом начале у мира исток?

Вот загадка, которую задал нам бог.

Мудрецы толковали о ней, как хотели, --

Ни один разгадать ее толком не мог.


Изваял эту чашу искусный резец.

Не затем, чтоб разбил ее пьяный глупец.

Сколько светлых голов и прекрасных сердец

Между тем разбивает напрасно творец!


Все, что видишь ты, -- видимость только одна,

Только форма, а суть никому не видна.

Смысла этих картинок понять не пытайся --

Сядь спокойно в сторонке и выпей вина.


Много лет размышлял я над жизнью земной.

Непонятного нет ничего под луной.

Мне известно, что мне ничего не известно, --

Вот последняя правда, открытая мной.


В этом мире не вырастет правды побег.

Справедливость не правила миром вовек.

Не считай, что изменишь течение жизни,

За подрубленный сук не держись, человек!


Смысла нет, перед будущим дверь запирать,

Смысла нет между злом и добром выбирать.

Небо мечет вслепую игральные кости:

Все, что выпало, надо успеть проиграть.


Трудно замыслы бога постичь, старина.

Нет у этого неба ни верха, ни дна.

Сядь в укромном углу и довольствуйся малым:

Лишь бы сцена была хоть немного видна!


Так, как разум у нас не в высокой цене,

Так, как только дурак безмятежен вполне --

Утоплю-ка, остаток рассудка в вине:

Может статься, судьба улыбнется и мне!


Трясу надежды ветвь, но где желанный плод?

Как смертный жизни нить в кромешной тьме найдет?

Тесна мне бытия печальная темница, --

О, если б дверь найти, что к вечности ведет!


Если путы тоски разорвать не сумел,

Если солнце черно от безрадостных дел,

Расспроси о судьбе всех бредущих навстречу,

И утешит тебя общий сними удел.


Наш мир -- творца ошибку, плохой приют на час --

Ты скрась вином, улыбкой и блеском милых глаз.

Что спорить: мир предвечен иль создан был для нас?

Пусть он и бесконечен, да нам конец сейчас.


На мир -- пристанище немногих наших дней

Я долго устремлял пытливый взор очей,

И что ж? Твое лицо светлей, чем светлый месяц;

Чем стройный кипарис, твой чудный стан прямей.


Чье сердце не горит любовью страстной к милой, --

Без утешения влачит свой век унылый.

Дни, проведенные без радостей любви,

Считаю тяготой ненужной и постылой.


День завтрашний от нас густою мглой закрыт,

Одна лишь мысль о о нем пугает и томит.

Летучий этот миг не упускай! Кто знает,

Не слезы ли тебе грядущее сулит?


следующая страница >>
Смотрите также:
Жемчужины Омара Хайама. Подборка переводов и вступительная статья
538.63kb.
3 стр.
Инструкция по выполнению письменных переводов общие правила выполнения письменных переводов
216.3kb.
1 стр.
Сборника статей Л. В. Шапошниковой «Держава Рерихов»
36.2kb.
1 стр.
Проект «Скульптурно-архитектурные жемчужины Харькова руками детей»
25.13kb.
1 стр.
Франциско де Кеведо. История жизни пройдохи по имени Дон Паблос, пример бродяг и зерцало мошенников
1685kb.
9 стр.
«Человек песня» (Литературно-музыкальный вечер 90- летию со дня рождения Омара Магометовича Отарова)
43.41kb.
1 стр.
Книга иоахима видера и ее значение. Вступительная статья
3972.25kb.
22 стр.
Тариф* на отправление денежных переводов в Иностранной Валюте в пользу физических лиц
59.73kb.
1 стр.
Виктор Франкл в борьбе за смысл Вступительная статья
4304.15kb.
29 стр.
Рузвельт Эллиот Roosevelt Elliott Его глазами Сайт «Военная литература»: militera lib ru Издание
2465.26kb.
17 стр.
Программа дисциплины «История переводов»
268.75kb.
1 стр.
Бюро научных переводов “Eol-Labs”, Новосибирск
23.57kb.
1 стр.