Главная
страница 1страница 2страница 3страница 4 ... страница 11страница 12

Баскакова М.Е. Гендерные аспекты экономической отдачи платного высшего образования. // СОЦИС. - №11. – С. 120-126.


  • Баскакова М.Е. Экономическая эффективность инвестиций в высшее образование: гендерный аспект. - М.: Гелиос АРВ, 2002. – 600 с.

  • Залепухина Т.И. Предназначение женщины и некоторые особенности женского воспитания. // Инновации в образовании: Сборник научных трудов молодых учёных. Институт педагогики и психологии Ярославль: «ЯГПУ», 2003. – С. 26-33.

  • История России XVIII-XIX веков. / Под ред. Л.В. Милова. – М.: Эксмо, 2006. – 784 с.

  • Рябов О.В. Русская философия женственности (XI - XX  века). – Иваново: Юнона, Ивановский государственный университет, 1999. – 359 с.

  • Федосова Э.П. Бестужевские курсы - первый женский университет в России (1878-1918 гг.). М.: Просвещение, 1980. – 144 с.

    Давлет-Кильдеева Наталья Германовна

    (Санкт-Петербург)

    кандидат педагогических наук, доцент Санкт-Петербургского университета сервиса и экономики

    Женское профессиональное образование в России

    (вторая половина XIX-начало XX вв.)

    История женского профессионального образования занимает особое положение в истории российского профессионального образования. Если в этот период были достигнуты значительные успехи в развитии низшего и среднего профессионального образования, то это относилось в первую очередь к мужским учебным заведениям, что объяснялось неравно­правным положением женщины во всех областях жизни.

    Современные исследователи истории профессионального об­разования в России в разной степени освещали в своих трудах уровень развития женских профессиональных учебных заведений. О развитии этого типа училищ, различных курсов, школ и классов во второй половине XIX - начале XX вв. имеется материал во всех крупных монографиях по истории профессионально-технического образования в России и СССР (авторы: Батышев С.Я., Веселов А.Н., Днепров Э.Д., Пискунов А.И., Тебиев Б.К.). Наиболее полно и подроб­но рассмотрены проблемы развития женского профессионального об­разования в работе H.H. Кузьмина «Низшее и среднее специальное образование в дореволюционной России» (Челябинск, 1971). В ходе изучения данной темы были использованы материалы фон­дов Российского государственного исторического архива и Музея ис­тории профессионально-технического образования Санкт-Петербурга.



    Несмотря на то, что выдающиеся мыслители и педагоги А.Н.Радищев, В.Г.Белинский, Н.Г.Чернышевский, К.Д.Ушинский ви­дели в женщине огромную общественную и производительную силу, правительство не учитывало интересы экономики, требующие включе­ния квалифицированного женского труда в производство, и интересы самих женщин, ограничивая их предназначение семейными рамками. Таких же взглядов придерживались и многие либеральные деятели в области народного просвещения. «Назначение женщины - семья, - го­ворилось в докладе по вопросу о содержании профессиональной под­готовки женщин на I съезде деятелей технического и профессиональ­ного образования, - всякого рода познания, и общеобразовательные, и ремесленные, нужны ей в семье и для семьи» [3].

    В исследуемый период, благодаря деятельности и средствам частных лиц и общественных просветительных организаций, в том числе и Постоянной комиссии по техническому образованию Русского технического общества под руководством А.Г.Неболсина, значительно расширяется сеть женских воскресных школ. Многие из них приобрели большую популярность, стали подлинными творческими педагогческими лаборатория­ми, в которых отрабатывались приемы и методы учебно-воспитательной работы со взрослыми. Особой известностью в стране пользовались Харьковская женская воскресная школа Х.Д.Алчевской, воскресные школы на Шлиссельбургском тракте в Петербурге, Тифлисская вос­кресная школа О.В.Кайдановой [2].

    Но развитие экономики все настойчивее требовало включения жен­ского труда в различные отрасли хозяйства и использование не только физи­ческих, но и умственных способностей женщин. Поэтому в конце XIX в. стало появляться все больше женских профессиональных учебных заведений. Но, так как эти, возникавшие стихийно школы и разнообразные классы, развивались самостоятельно, они не имели ни общих уставов, ни общепризнанных программ, ни общего учебного плана, поэтому и единой системы женского профессионального образования в стране так и не было создано в тот исторической период.

    Проведенный анализ источников показал, что при всем многообразии и разнотипности, появившиеся в последней четверти XIXв., женские профессиональные школы можно было объ­единить в четыре группы.

    В первую группу можно отнести общеобразовательные школы с параллельным обучением рукоделию и домоводству. В них принима­ли девочек старше 7 лет и определенной общеобразовательной подготовки не требовалось. Продолжительность обучения была 4-5 лет. Цель обучения, как говорилось в уставах школ этого типа, - это обучение ремеслу для работы в семье.

    Вторую группу составляли школы, в которые принимали уче­ниц, окончивших курс в одноклассном городском училище. После не­большой теоретической подготовки они получали практическую под­готовку по специальностям белошвеек, модисток, портних и выши­вальщиц. Это был самый распространенный и самый дешевый тип женской профессиональной школы.

    К третьему типу относились учебные заведения, которые од­новременно давали общеобразовательную подготовку и профессио­нальное обучение. Учебный курс в них делился на два отделения. В первом отделении преобладали общеобразовательные предметы, ре­месленная подготовка предполагала лишь практические занятия. На втором отделении из 42-45 недельных часов 35 приходилось на про­фессиональную подготовку.

    Отдельную группу женских профессиональных учебных заве­дений составляли ремесленные школы совсем без общеобразователь­ного курса, где обучались в основном взр ослые женщины уже имевшие общеобразовательную подготовку в объеме начального училища.

    Наиболее распространненым типом женской низшей профессиональной школы были учебные заведения второго типа. При общеобразовательных учебныхзаведениях существовали бухгалтерские, акушерские, фельдшерские школы и классы, но их было крайне мало.



    В 1899 г. было создано «Общество поощрения женского сельскохозяй­ственного образования. Один из его организаторов и руководителей профессор Петровской сельскохозяйственной академии И.А.Стебут выступил на II съезде деятелей по техническому и профессионально­му образованию с проектом создания двух типов женских сельскохо­зяйственных школ: низших и высших. Низшие школы проектировались для подготовки специалистов по отдельным отраслям сельскохозяйст­венного производства - молочного хозяйства, плодоводства, огородни­чества, а высшие - должны были давать женщинам широкое агрономи­ческое образование. Эта инициатива не получила в тот период под­держки правительства и потому возникали тогда низшие сельскохозяй­ственные школы в основном благодаря пожертвованиям частных лиц и различных обществ.

    На рубеже XIX и XX вв. возникают женские профессиональ­ные учебные заведения, готовившие своих учениц к педагогической деятельности самого различного профиля. Например, Московское жен­ское профессиональное училище и курсы для взрослых Варвары Лепешкиной ставило целью: а) подготовить учительниц для начальных училищ, владеющих кроме грамоты знаниями и умениями по рисова­нию, черчению и рукоделию; б) готовить воспитательниц детей до­школьного возраста [2].

    Новым типом женского высшего учебного заведения в России явились открытые в 1896 г. в Петербурге известным ученым и общест­венным деятелем П.Ф.Лесгафтом Курсы воспитательниц и руководи­тельниц физического образования. (В это время в России фактически действовало лишь одно высшее женское учебное заведение - Бестужевские курсы, утвержденное в 1878 г. как частное учебное заведение). Здесь преподавали не только естественные науки, но и целый ряд гу­манитарных дисциплин, в том числе историю, историю литературы, философию, психологию. П.Ф.Лесгафтом была создана новаторская для своего времени женская школа, которая по своим учебным планам, программам, методам преподавания отличалась от существующих не только в России, но и в других государствах.

    Однако, проведенный анализ позволяет утверждать, что, не­смотря на активное распространение женского образования, выразив­шееся в появлении различных профессиональных школы и курсов для девочек и девушек в начале XX в., целостный компонент специального женского образования в системе профессионального образования Рос­сии еще находится в стадии формирования. К концу первого десяти­летия XX в. по данным Министерства народного просвещения в Рос­сии насчитывалось около 200 специальных женских воспитательных заведений различных типов. Но большинство из них были частными, и многие с трудом могут быть нами отнесены к разряду учебных заве­дений [1].

    Первым женским профессиональным заведениям было прису­ще множество недостатков, которые, как нами было выявлено, про­должали существовать достаточно устойчиво и длительный период. Так, о крайне плачевном состоянии женского профессионального обра­зования Министерство народного просвещения докладывало Совету Министров: «Женское образование в России не организовано и развивается в весьма недостаточных размерах. Существующие ныне в не­значительном числе учебные заведения для профессионального обра­зования женщин обязаны своим учреждением преимущественно част­ной инициативе, открываясь и развиваясь без определенного плана, они остаются не объединенными и, в большинстве случаев, не имеют ни ясно выраженной цели преподавания, ни твердо установленного учебного курса, ни соответствующей организации, ни прав, ни пре­имуществ». С целью изменения такого положения в 1913 г. Мини­стерством народного просвещения, при участии А.Г.Неболсина как чиновника особых поручений Министерства народного просвещения и члена Общества поощрения женского образования, был разработан и представлен в правительство законопроект «О женских профессио­нальных учебных заведениях». В нем предусматривалось создание шести типов женских профессиональных учебных заведений: «1) ру­кодельные классы и профессиональные отделения при женских про­фессиональных учебных заведениях; 2) профессиональные школы; 3) ремесленные училища; 4) профессиональные училища; 5) профессио­нальные гимназии и 6) курсы профессиональных знаний» [1].

    Первый тип предполагаемых женских профессиональных учебных заведений - это специальные классы и курсы при общеобра­зовательных учебных заведениях. Подобные учебные заведения уже существовали раньше, но дать сколько-нибудь необходимую профес­сиональную подготовку для работы на предприятиях промышленности и сельского хозяйства они не могли, да и не ставили перед собой такой цели.

    Женские профессиональные школы (второй тип) предполагалось делить на общие и специальные. Отличие их было в том, что первые должны бы­ли соединять общее образование с профессиональным. Значительная часть времени (более 50 %) отводилась на занятия рукоделием и ре­меслами. Специальные профессиональные школы предназначались для обучения только одному ремеслу, без преподавания общеобразова­тельных предметов.

    Третьим типом женских профессиональных школ должны бы­ли стать женские ремесленные училища. По своим задача и организа­ции учебной работы, проектируемые училища мало чем отличались от уже имеющихся (но существующих на благотворительные пожертво­вания частных лиц и общественных организаций). В новом законопро­екте была указана задача: «подготовить сведущих и умелых мастериц, преимущественно по белошвейному и дамско-портновскому ремеслам. Это учебное заведение предназначалось для девочек уже имеющих начальное образование в размере двух классов.

    Женское профессиональное училище, каким его предусматри­вал законопроект, должно было отличаться от ремесленного училища более основательной общеобразовательной подготовкой - не ниже курса женской гимназии и, во-вторых, тем, что окончившие его должны были получить права препо­давать рукоделие и ремесла в общеобразовательных и специальных учебных заведениях. Таким образом, задачи этого типа учебного заве­дения были специфичны. Подобные учебные заведения существовали с конца XIX в. и оправдали себя.

    Кроме вышеназванных типов женских учебных заведений в законопроекте рассматривались еще два вида. Это профессиональная гимназия, которая соединяла общеобразовательную школу с обучени­ем профессии, и женские профессиональные курсы, которые проекти­ровались двух видов: а) подготовка учительниц рукоделия и ремесла; б) подготовка специалистов для различных отраслей труда (почтово-телеграфное дело, бухгалтерия, делопроизводство, строительство, сельское хозяйство, кулинария). К сожалению, последний из назван­ных типов женских учебных заведений был самым актуальным, но в проекте остался самым неразработанным.

    Таким образом, своеобразие этой образовательной сферы по­зволяет считать женское профессиональное образование особым ком­понентом системы профессионального образования России второй по­ловины XIX в. Актуальность обращения к этому вопросу сегодня обосновывается изменившимся положением женщины в обществе, свя­занным с переменами в идеологии, экономике, менталитете. Возрож­дение таких профессий, как «гувернантка», появление учебных заведе­ний, готовящих по специальности «домохозяйка», «хозяйка усадьбы» и т.п. требует изучения и учета исторического опыта женских профес­сиональных учебных заведений исследуемого периода.

    Литература:

    1. Давлет-Кильдеева Н.Г. Реализация идей А.Г. Неболсина в истории профессиональной школы России/ Под ред. А.П.Беляевой. – СПб.: Ин-т профтехобразования РАО, 2002.

    2. Очерки истории профессионально-технического образования в СССР/ Под ред. С.Я.Батышева. – М.:Педагогика, 1981.

    3. Рослякова А.И. Развитие женского профессионального образования в истории Санкт-Петербургской школы (со второй половины XVIII – по нач. XX века): Автореф. дис. …канд.пед наук. – СПб., 2002.

    4. Соколов А.Г., Базеев Ю.С. Профессиональные учебные заведения дореволюционной России. Обзор. – СПб., 1998.

    Братчикова Елена Кимовна

    (Санкт-Петербург) -

    кандидат искусствоведения,

    Издательский дом «Парад»

    Из жизни петербурженок императорского дома

    В 1896 году в первом томе Известий отделения русского языка и словесности (ОРЯС) появилась небольшая заметка под названием «О Суздальском иконописании»i. Ее автор – Д.Ф. Кобеко, занимавший в ту пору пост директора Императорской Публичной Библиотеки (ныне РНБ), опубликовал письма из собрания петербургского коллекционера Е.Н. Тевяшова. Публикация не получила тогда большой огласки и долгое время оставалась незамеченной, уж слишком специфическим было издание, в котором она появилась. Вспомнили о ней много позже, уже тогда, когда в иконописных центрах суздальских земель создавались не иконы, а лаковая миниатюра.

    Что ж побудило специалистов лаковой миниатюры Палеха, Холуя и Мстеры с завидной настойчивостью ссылаться на эту статью Д.Ф. Кобеко? Ответ прост. В ней упоминается одно из знаковых для европейской культуры имен. «Великий веймарец» Гетеii, любознательность которого была безгранична, пожелал вдруг получить сведения о современном ему состоянии искусства суздальских иконописцев. Его запрос в Петербург и ответные письма из Москвы и Владимира, составили увлекательнейшую историю международного характера с участием лиц императорского дома, чиновников высоких правительственных инстанций, писателей, историков, иконописцев.

    Кроме Гете, в истории участвовала вдовствующая императрица Мария Федоровна. Она в ту пору продолжала исполнять, данные ей еще в 1797 году обязанности по управлению Воспитательным обществом благородных девиц и другими учебными заведениями, созданными по образцу Смольного института. Это, прежде всего, Екатерининский институт в Санкт-Петербурге (1798), пансионы благородных девиц в некоторых губернских городах, а также открытые уже при Александре I Екатерининские институты в Москве (1802) и Харькове (1811).

    Стараясь приблизить обучение к жизни, Мария Федоровна реформировала программы вверенных ей воспитательных заведений. Она признавала женщину «достойным и полезным членом государства» только в качестве домохозяйки. Поэтому на протяжении 50 лет, пока действовала принятая Марией Федоровной реформа, вместо книги «О должностях человека и гражданина», которую читали воспитанницам Смольного института при Екатерине II, стали читать книгу «Отеческие советы моей дочери»iii.

    Одним из главных участников истории с Гете была Мария Павловна – третья из дочерей Павла I и Марии Федоровны. Великая княжна получила титул герцогини 23 июля 1804 года, когда сочеталась браком с наследным принцем Саксен-Веймарским Карлом Фридрихом. Ее супруг, будучи сыном великого герцога Карла Августа и принцессы Луизы-Августы Гессен-Дармштадской, имел отличный послужной список и вошел в историю не только как политический деятель, но и как российский командир эпохи наполеоновских войск. В 1767 году он поступил на прусскую военную службу. В 1803 году, зарекомендовав себя в походах против Франции, был принят на русскую. В России получил звание генерал-лейтенанта, был назначен шефом Киевского гренадерского полка и зачислен в свиту императора Александра I.

    Герцог и герцогиня Саксен-Веймарские дружили с Гете и были пылкими почитателями его таланта. Карл Фридрих познакомился с Гете задолго до того, как стал супругом великой княжны. Ему было 17 лет, когда, совершая путешествие в Париж, он впервые встретился с писателем. Между ними завязались приятельские отношения. Немецкий принц и русская принцесса еще проводили медовый месяц в Павловске близ Петербурга, а из Веймара уже шли письма с просьбой ускорить приезд. В Европе с нетерпением ждали появления «новой звезды с Востока» и готовили ей праздничную встречу, которой взялся руководить Гете.

    Знакомство Марии Павловны с Гете состоялось в ноябре 1804, с тех пор их общение не прерывалось до самой смерти писателя. Когда муж Марии Павловны стал великим герцогом (1809), она приняла на себя покровительство наукам и искусствам. Стала устраивать музыкальные фестивали, литературные вечера, проводила празднества и карнавалы. По ее инициативе состоялось знаменитое «шествие масок русских народностей», в организации которого, конечно же, участвовал и Гете. Своих гостей герцогиня принимала в загородной резиденции Бельведер, где, по ее желанию, был разбит парк, в точности соответствовавший парку ее родного Павловска. На одном из приемов в Бельведере и произошло событие, обошедшее впоследствии страницы многих российских изданийiv.

    В ходе одной из бесед с Марией Павловной, Гете пожелал получить сведения о «суздальском иконописном художестве». Чем был вызван интерес писателя к русской старине доподлинно неизвестно. Возможно, этому способствовала общая атмосфера первых десятилетий XIX века, насквозь пропитанная вниманием к России в связи с победным завершением военной кампании Александра I. Возможно, что были и другие предпосылки. Так или иначе, но великая герцогиня сообщила о желании Гете в Петербург своей матери Марии Федоровне, а та обратилась к российскому министру внутренних дел О.П. Козодавлеву.

    О.П. Козодавлев, для выяснения вопроса, разослал тогда несколько писем. В одном из них, адресованных историку Н.М. Карамзину, министр писал: «Славному и, без сомнения, Вами любимому Гете, захотелось иметь исторические сведения о суздальском иконописном художестве. Независимо от тех сведений, которые в самой Владимирской губернии будут собраны, я надеюсь, что и Вы не откажитесь одолжить такого человека, который, вероятно, не без цели, любопытен, и который теперь, после Гердеров, Виландов, Шиллеров, остался в Германии как головня после пожара, которая, однако же, не совсем погасла и бросает искры прежнего огня…»v.

    Н.М. Карамзин, которого в художественных кругах Петербурга почитали как создателя «Записок русского путешественника», ставших для многих наших соотечественников настоящим «окном в Европу», отправил министру учтивый, но краткий ответ. Он написал, что суздальская иконопись, которой в этих землях начали заниматься со времен Андрея Боголюбского, была подражанием византийской и не изменялась в течение веков. Что греческие иконописцы были учителями русских, из которых известен св. Алимпий Печерский. Что последним событием в истории отечественной иконописи следует признать Стоглавый собор, на котором постановили писать иконы по образцам Андрея Рублева. И что подтверждений дальнейшего развития иконописи в суздальских землях не отмеченоvi.

    Примечательно, что О.П. Козодавлев обратился к Н.М. Карамзину не только как к знатоку русской старины. Известно, что министр и историк писали друг другу раньше и, судя по задушевному тону писем, Н.М. Карамзин был хорошо знаком с семьей О.П. Козодавлева. Но в это же самое время историограф переписывался и с вдовствующей императрицей. Остается только догадываться, почему Мария Федоровна напрямую не обратилась к Н.М. Карамзину, а направила свою просьбу О.П. Козодавлеву.

    В Рукописном отделе Российской Национальной Библиотеки сохранились документы, свидетельствующие о том, что Мария Федоровна, не будучи лично знакома с Н.М. Карамзиным, состояла с ним в переписке с 15 апреля 1813 года. Этой датой помечено письмо, в котором императрица с благодарностью называет И.И. Дмитриева, представившего ей случай «вступить в отношение» с давно известным писателемvii. Судя по документам 1814-1815 годов, Н.М. Карамзин уже в это время работал над Историей государства Российского, и Мария Федоровна систематически получала из Москвы новые главы его сочинения.

    В одном из ее писем, датированном 27 августа 1814 года, сталкиваемся с фактом, уже известным нам по переписке Н.М. Карамзина с О.П. Козодавлевым. Мария Федоровна писала тогда Н.М. Карамзину: «Я всегда любопытствую слышать нашу отечественную историю из уст самого Сочинителя, но не одобряю намерений ваших заключить ваш труд историей Иоанна Грозного, после которого остается существенно предметов, достойных вашего пера»viii.

    Таким образом, и содержание этого письма, и ответ историка на запрос Гете, могут свидетельствовать об одном, о том, что древнерусский был для Н.М. Карамзина наиболее интересным периодом отечественной истории. Ни XVII век, ни последующие эпохи, не занимали его настолько, чтобы он взялся их анализировать. Этим, возможно, и объясняется нежелание Н.М. Карамзина описывать современное ему состояние иконописного промысла Суздаля.

    Н.М. Карамзин понимал, что его ответ вряд ли удовлетворит министра, поэтому посоветовал обратиться за разъяснениями в Академию Художеств. Но О.П. Козадавлев решил иначе. Он направил запрос прямо по месту назначения – губернатору города Владимира. А.Н. Супонев собрал материал о современном состоянии иконописного промысла во вверенных ему землях и поручил лучшим мастерам выполнить несколько образцов, подтвердив тем самым факт существования и непрерывного развития местной иконописной традиции.

    Что же ответил А.Н. Супонев министру? В первом письме, датированном 17 мая 1814 года, губернатор сообщал, что иконописное художество суздальцев, (о них, как мы помним, и спрашивал Гете), было развито в этих землях в те времена, когда города Владимир и Суздаль находились в одном административном образовании, и «когда тамошний уезд распространен был более, нежели ныне…». После генерального размежевания губернии, и в самом Суздале, и в его уезде иконописный промысел практически сошел на «нет». Напротив, в Вязниковском уезде Владимирской губернии в этом деле преуспели три селения – Холуй, Палех и Мстера. Только эти центры, по свидетельству губернатора, и могут в XIX веке характеризовать иконописное искусство «прежних суздальцев»ix.

    Первым из трех центров к иконописному искусству приобщился Холуй, стиль которого, как сообщал губернатор, сформировался на художественной продукции древнего Суздаля, Владимира, Москвы и даже самой Греции. Переходившее из рода в род иконописное ремесло считалось здесь крестьянским занятием. К началу XIX века в холуйской слободе числилось уже до 700 помещичьих и казенных крестьян, и все без исключения пробовали себя в иконописи.

    В помещичьем селе Палех начали заниматься иконописью на 100 лет позднее, но скоро палешане превзошли в своем мастерстве холуян. К моменту составления губернатором писем, в Палехе занималось иконописью около 600 человек. Особенно преуспели в этом деле «Андрей и Иван Александровы Коурцевы», содержавшие у себя не мало работников.

    В губернаторской записке отмечались также и технические особенности работы. Обращалось внимание на то, что каждая икона в процессе ее создания проходит через руки нескольких мастеров: один делает абрис, другой пишет лик, кто-то обрабатывает «платье», в последнюю очередь подписывается имя изображенного святого. «Из сего следует, что один и тот же образ не начинается и не оканчивается одним художником», – заключает губернатор.

    В составленной для министра справке указано, что и в Холуе, и в Палехе иконопись была единственным видом промысловой деятельности. Во Мстере же писание икон считалось делом избранных, и занималась им лишь небольшая часть слободчан. Зато и иконы здесь писались, как прежде, по древним образцам, которые, хоть и были ветхи, но сохранялись еще в церквях и даже в частных домах. Готовых образцов, наглядно подтверждающих сведения о сельских иконописцах, под руками не оказалось, поэтому губернатор пообещал выслать их сразу, как они будут выполнены.

    Уже через месяц, 15 июня 1814 года, было составлено второе письмо, в котором А.Н. Супонев уведомлял О.П. Козодавлева о том, что получил из села Палех и слободы Холуй четыре иконы, предназначенные для отправки в Петербург. Две из них, небольшие, с изображением Богоматери и двунадесятых праздников – произведения славных палешан Каурцевых. Два образа, на одном из которых Спаситель, а на другом Богородица, – размером больше, и написаны в селе Холуй также лучшими в своем роде мастерамиx.

    Весь полученный А.Н. Супоневым материал – письма и иконы – был отправлен О.П. Козодавлеву в Петербург. Письма, как нам известно, дошли до министра, но иконы, что стало с ними? Попали ли они в столицу, были ли отосланы Гете в Веймар? И вообще, имела ли эта история свое зарубежное продолжение, и знают ли о ней на родине писателя?

    С этим вопросом мы обратились к директору музея Иоганна Вольфганга Гете в Дюссельдорфе. Доктор Фолькмар Ханзен, переписку с которым вела Ирина Хубен, выразив удовлетворение тем, что личность Гете до сих пор вызывает интерес в России, сообщил, что ему об этой истории ничего не известно, и в справочной литературе она не упоминаетсяxi.

    Неизвестно также что стало с написанными для Гете иконами. Были ли они доставлены в Петербург, а если и были, то по истечении времени, скорее всего, осели в какой-либо музейной или частной коллекции тогдашней столицы, где, возможно, остаются поныне.

    На этом, казалось, можно было бы и закончить поиски западных следов гетевской истории, если бы не книги Евы Хауштан-Барч и Ивана Бенчева. В изданных ими альбомах представлены экспонаты Музея икон Реглингхаузенаxii. В этом, самом большом в Германии иконописном собрании, немало произведений старых мастеров из Палеха и Холуя. Однако, иконы, сделанные для отправки Гете, в них не значатся. Тем не менее, сама история о «суздальском иконописании» упоминается. Об этой истории сообщает Иван Бенчев, в изложении которого она представлена следующим образом.

    Иван Бенчев уверен, что желание познакомиться с русской иконописью возникло у Гете благодаря общению с Марией Павловной, а привезенные из России иконы, писатель мог видеть как в ее доме, так и в русском храме, возведенном в Веймаре в 1804 году. От Ивана Бенчева узнаем, что иконописание заинтересовало Гете настолько, что он лично в 1814 году направил царскому правительству запрос о предоставлении сведений о суздальских иконах и о присылке в его адрес нескольких образцов. Эти сведения, по сообщению Ивана Бенчева, были опубликованы в 1910 году, а подтверждающие их документы хранятся в архиве писателей Гете и Шиллера в Веймаре. И только после того, как ответа из России не последовало, – пишет Иван Бенчев, Гете обратился к Марии Павловне, чтобы та посодействовала ему в осуществлении желания.

    Вполне очевидно, что Ивану Бенчеву эта история известна в ее российском варианте. В своем очерке он приводит имена министра О.П. Козодавлева, историка Н.М. Карамзина и губернатора А.Н. Супонева, но не делает ссылки на Д.Ф. Кобеко, опубликовавшего еще в конце XIX века письма, в которых они названы.. Не публикует Иван Бенчев и материалы Веймарского архива, в котором, по его сообщению, хранятся документы, проливающие свет на эту историю.

    Оба запроса Гете в Россию приходятся на 1814 год: и первый – личный, о котором пишет Иван Бенчев, и второй, осуществленный через Марию Павловну. Оба запроса укладываются в очень небольшой промежуток времени. Если предположить, что личный запрос Гете был сделан в самом начале года, то уже к середине июня дела по обоим запросам были завершены. Благодаря династическим связям, семейным узам, личным контактам представителей российской элиты, а также расторопности исполнителей на местах, переписка в России, и изготовление икон были закончены в течение двух с половиной месяцев.

    Поскольку после 1896 года эта история не обрела новых, документально подтвержденных фактов, можно предположить, что речь в ней идет об одних и тех же письмах. А тот факт, что опубликованные Д.Ф. Кобеко письма из собрания петербургского коллекционера Е.Н. Тевяшова, ни в одном из российских архивов не значатся, то может быть и второе предположение: либо эти письма по-прежнему остаются в частном хранении, либо – это те самые документы, которые находятся в архиве в Веймаре.

    И все же затеянная по инициативе Гете переписка сделала свое дело. История с Гете еще раз показала, что Россия является частью европейского пространства, россияне – частью европейского общества, а российская культура, в какой бы глубинке она не произрастала, частью европейской цивилизации. Благодаря истории с Гете, активизировалась деятельность российской научно-исторической мысли. По поводу современной писателю владимиро-суздальской иконописи были сформулированы тогда два противоположных мнения, отразившие, по сути дела, два пути в изучении проблемы.

    Точка зрения академической науки, представленная Н.М. Карамзиным, впоследствии было поддержана академиком Н.П. Кондаковым. Прославленный русский археограф, автор фундаментальных трудов по иконографии Христа и Богоматери, считал, что стилистические признаки, по которым можно было бы различать современную иконопись, настолько незначительные, что вряд ли стоит посвящать их изучению хоть сколько-нибудь времениxiii.

    Метод историко-статистического описания, к которому прибегнул губернатор А.Н. Супонев, в дальнейшем приобрел большое распространение, и был развит такими специалистами, как П.В.Безобразов, Г.Д. Филимонов, Н.Н. Ушаков, В.Т. Георгиевский (он же Илларионов). Опубликованные ими материалы, в большинстве случаев, носили характер путевых заметок и были основаны на личных впечатлениях по поводу вновь открытых русских земель, которые для многих еще оставались чем-то вроде «terra incognita».

    Но, пожалуй, наибольшее значение история с Гете имела для самих художников. Они и раньше работали серьезно и вдумчиво, свято храня завещанные отцами традиции, совершенствуя профессиональное мастерство, передавая иконописные навыки детям. Преемственность и коллективность – черты, характерные для народного творчества. Международное признание словно расширило их горизонты. Оно послужило для них тем эмоциональным толчком, на импульсах которого в XX столетии было создано искусство лаковой миниатюры Палеха, Холуя и Мстеры.



  • << предыдущая страница   следующая страница >>
    Смотрите также:
    Составитель сборника и главный редактор: д п. н., проф. Антонова О. А. Редакционная коллегия
    2398.68kb.
    12 стр.
    К. С. Станиславский Моя жизнь в искусстве
    7487.91kb.
    39 стр.
    Г. Редакционная коллегия
    137.88kb.
    1 стр.
    Серия «Мастера психологии» Главный редактор Заведующий редакцией Ведущий редактор Литературный редактор Художественный редактор Обложка Корректоры Оригинал-макет
    6456.54kb.
    29 стр.
    Общие методы анализа редакционная коллегия государственной фармакопеи СССР
    5890.53kb.
    30 стр.
    Санкт-петербург редакционная коллегия выпуска
    3911.78kb.
    20 стр.
    Огненная дуга
    6384.06kb.
    37 стр.
    Редакционная коллегия
    10142.42kb.
    53 стр.
    Изложение Редакционная коллегия Landmine Monitor
    3843.39kb.
    21 стр.
    Редакционная коллегия: Кириловских Л. К. Лавренцева М. Э. Меньшикова Н. В. Составители
    555.75kb.
    3 стр.
    Книга первая нижний новгород волго-вятское книжное издательство 1993 ббк 63. 3(2Р*4НН) 3-12
    4375.08kb.
    25 стр.
    Серия Спортивная психология в трудах отечественных специалистов
    9431.47kb.
    19 стр.