Главная
страница 1
Г.Миропольский

Двенадцать

Пьеса в трех действиях, двенадцати сценах.
Действующие лица:

Алексей, студент-поэт, подрабатывает в редакции еженедельной газеты написанием заметок о культурных новостях;

Олег Павлович, бизнесмен, владелец газеты;

Жора, газетный верстальщик, православный, 30-ти лет;

Федор Александрович, выпускающий редактор, 40-ка лет;

Ирина, жена Федора Александровича;

Аня, журналистка газеты;

Сотрудники газеты: первый, второй, третий, четвертый - до десяти;

Священник православного храма;

Хор солдат родины и активных граждан, полковник.
Действие I

Лето. Офисное помещение редакции газеты “Ваше знамя“. Жалюзи закрывают солнечный свет, столы, компьютеры, столы, компьютеры. Слева - вход в кабинет владельца и директора, справа - выход в коридор.
Сцена I

Понедельник. Алексей, Жора и Федор Александрович молча работают: кто за компьютером, кто с бумагами, пока Алексей не начинает напевать.
Алексей: Нет, нет, все не так. Взятый напрокат тон, тон-тон-тон, напрокат, ак-ро-пат, взятый мятый полосатый конопатый тон завятый. Виньенья монтесумы сомненья враночерпий коллизиум элей толчание мрачей бвеольные власа, сезам откройся! Нет, я не могу, пустота внутри, никакие гаммы, никакие не помогут, ничего не связано, и я пуст.
Федор Александрович: Оставь свои мантры. Мало того, что ты мешаешь работать, ты еще и неправ по существу. Говоришь так, будто все остальные полны. Посмотри на людей: они работают, зарабатывают, у них нет времени на твою ерундистику. Писать надо окраиной зрения, полегче, полегче, а то ты слишком сосредоточен. Слова любят болтовню.
Алексей: Слова любят чекан.
Жора: Жизнь заткнет тебе рот, и вместо словесных гамм ты услышишь от себя совершенно неожиданные, но всем окружающим давно известные и понятные слова.
Федор Александрович: Типун тебе на язык.
Жора: С чего бы типун? Я говорю о молитве. Как прижмет его - тут уж будет не до поисков индивидуальности. Будет говорить, как все.
Федор Александрович (теоретизируя): Ну-ну, в чем-то Алексей все-таки прав. Скажем, при всем моем уважении к Валерии Новодворской, как к незаурядной личности, разговаривает она на языке передовиц газеты “Правда“ и, тем самым, она - вместе с партийными лидерами своих политических оппонентов - очерчивает именно те границы значений, которые, как ей кажется, она стремится передвинуть, исправить или изменить на практике.
Входит Олег из своего кабинета. Потирает руки.
Олег: За дело, ребята, за дело, у нас новый проект. Ха-ха! Называется “За чистую монету!“. Шутка юмора, каламбур, конечно. Ну-ка, Федор Александрович, давайте-ка... у нас бомбовый материал: запись майора Мельниченко. Ха-ха! Смотрите, к нам принесли запись на диктофоне, сделанную на совещании в мэрии, - это пэстня. Эти люди распоясались, и им давно пора дать по рукам. Нужно застенографировать весь разговор, посмотрим с вами - что в смысле текста там получается.
Федор Александрович: Когда это нужно обработать, Олег Павлович?
Олег: Сегодня. Сегодня, Федор Александрович. В следующий номер может пойти.
Олег выходит из офиса в противоположную дверь, Федор Александрович втыкает флешку в компьютер, надевает наушники и начинает прослушивать полученный файл.
Алексей: “Подсолнухи” Ван-Гога в вестибюле, “Мишки в лесу” Шишкина в кабинете, “Незнакомка” Крамского под стеклом на столе - все это ритм одного знакомого марша. Стройся рубить бабло.
Жора: А сэр Байрон что-то предлагает взамен?
Алексей: И то правда. Ничего не предлагаю. Молчу, как рыба в снегах. А ты-то, царствиетвоёнеотмирасего, как умудряешься и в церковь ходить, и нашу муть великую, гражданскую верстать?
Жора: Я просто понимаю границы человеческих возможностей. Да и газета - неплохая, ты просто в других еще не работал.
Алексей: Знаю, что неплохая, только вот чем она неплоха? Я думаю, вот что... Вот что я думаю: если бы наш хозяин вместо своих гражданских акций платил все налоги, он привнес бы больше гражданского мужества в этот лучший из миров. Вообрази. И если бы все борцы за нашу справедливость просто начали платить налоги вместо того, чтобы бороться за справедливость друг с другом, справедливость - в их понимании - была бы достигнута.
Федор Алексеевич (снимая наушники): Странная, элитарная идея. Ты сам хоть понимаешь весь ее авантюризм и утопичность?
Жора: Ай, ладно. Пусть теоретик лучше допишет свою заметку про выставку детских скульптур, мне через полчаса уходить, а кусок страницы пуст. Будь твоя идея реализована, вся страна осталась бы без работы, и ты бы сдох с голоду.
Алексей: Плевать я хотел на вашу страну лицемеров и клоунов, пусть она подыхает себе. Если ей повезет, то она будет гордиться тем, что я здесь жил. Я - сам себе страна, и у меня нет досуга любить навоз, на котором я произрастаю. Пусть он меня любит.
Федор Александрович: За такие речи тридцать лет назад ты бы получил тюрьму или психушку, сорок лет назад - лагеря, а семьдесят лет назад - тебя просто расстреляли бы. А ты говоришь - нет прошлого. В тебе говорит юношеский максимализм и писаревщина-наперекосяк, и, ей богу, было бы разумнее, если бы ты закончил свою заметку в номер: Георгий не успевает сверстать его.
Жора: А к черту его. Ну, просто невозможно сегодня работать с ним. Сам-то - молодец среди овец, молокосос. Пороху не нюхал, ни черта в жизни не достиг, не добился. Вот что, дружок - я на сегодня заканчиваю. Верстаешь ты не хуже моего, допишешь сам свой будущий шедевр, сам вставишь его в номер, сам сверстаешь, а я пошел домой. Даёте добро, Федор Алексеевич?
Федор Алексеевич: Даю добро. Алексей, Вы поняли, что от вас требуется? Действительно, с вами рядом трудно сосредоточиться на работе. Помните, Алексей, типография не терпит опозданий. Я тоже пошел на обед, буду к четырем. Сами, пожалуйста, выведите пленки, сформируйте пакет для передачи, раз вы всех нас задержали. Ключи у вас есть, будете уходить - заприте дверь.
Жора и Федор Александрович уходят, Алексей остается один.
Алексей: Давно, усталый раб, Аль-каиды побег, замыслил я полёт, замыслил я побег.
Сцена II

Утро среды, день выпуска газеты. Та же обстановка. В офисе только Федор Александрович. Входит возмущенный Олег, размахивая газетой.
Олег: Что это?! Что это?!
Федор Александрович (читая протянутую газету): Наша газета начинает гражданскую кампанию “Спи спокойно, дорогой товарищ!“... Бред какой-то, господи... Мы прекрасно понимаем, в какое сложное положение себя ставим, но мы берем на себя обязательства прекратить ... выплачивать зарплаты сотрудникам в конвертах, рассчитываться с поставщиками и покупателями неучтенными наличными деньгами, откупаться от проверяющих инстанций, о боже, боже... Речь не идет о выпуске флагов, флаерков, табличек, плакатов, наградных значков, шариковых ручек, трусов, маек, футболок и прочей рекламной продукции с надписью “Я плачу все налоги“ ... с последующей их продажей за необлагаемую налогами наличку на рынках... в киосках, в парламенте ... и в государственной налоговой администрации. Кошмар, это же надо так ненавидеть свою страну, презирать свой народ, чтобы так юродствовать... Мы предлагаем всем людям доброй воли, чушь какая! какая добрая воля? какие люди? присоединяться к нашему ненасильственному движению, разорвать обет молчания вокруг наших черных касс, уфф...
Олег: К черту “уфф”, я вас спрашиваю про то, как вы допустили это? Кто у нас выпускающий редактор, я спрашиваю вас?!
Федор Александрович: Олег Павлович... Успокойтесь... Это Алексей... Я действительно не досмотрел. Как же это?.. Но надо думать, что можно сделать сейчас с этим... Тираж уже пошел распространителям?
Олег: Пошел. А если бы и не пошел, как мы можем не выйти сегодня?! Вы понимаете, что подумают люди, что скажут конкуренты? А подписка? А затраты? Вы понимаете, чего нам стоит этот ... ваша халатность? И это перед самыми выборами, у меня непогашенный кредит, что же делать?
Федор Александрович: Мы можем как-то обернуть это в свою пользу.
Олег: Издеваетесь надо мной? Я должен плясать под дудку ..? (Звонок мобильного телефона Олега). Да. Да. А... Ну что ж, спасибо, Иван Петрович. Да, мы намерены эту акцию сделать всеукраинской... Ну, про черные кассы - это аллегория. Ха-ха, мы не имели в виду вашу черную кассу. Спасибо, спасибо за высокую оценку Иван Петрович. (Засовывает телефон в чехол на поясе). Это из мэрии. Еще подшучивает. Началось.
Федор Александрович: Мы должны обратить это в свою пользу, у нас нет другого выхода, Олег Павлович. Посмотрите внимательно текст: он может для большинства читателей сойти за чистую монету. Нужно думать, как оседлать эту неожиданную волну.
Звенит звонок мобильного телефона.
Олег: Цунами, вы хотели сказать? (Отвечает на звонок). Да, конечно. Нет, не первое апреля. Это принципиальная и гражданская позиция нашей газеты. Нет, это не смешно. Нет, это не пустые слова. В следующем номере выйдет план нашей работы, и заголовок будет покрупнее. (Кладет трубку). Черт побери, черт побери! Сегодня же нужно собирать всю редакцию.
Федор Александрович: Так ведь сегодня выходной, день выпуска.
Олег: В понедельник нужно было работать, чтобы в среду был выходной! Обзванивайте всех, немедленно обзванивайте.
Звонит мобильный телефон, Олег направляется к себе в кабинет.
Федор Александрович: И Алексея тоже вызванивать?
Олег: А вы, вы-то как думаете?! Алло! (Уходит к себе в кабинет, отвечая на очередной звонок).
Федор Александрович придвигает к себе городской телефон, собираясь звонить. Входит Алексей.
Алексей: Здравствуйте. Я пришел переговорить с Олегом Павловичем.
Федор Александрович: Здравствуй. Хорошо, что пришел. Сядь... Как хочешь. (После паузы). Умеешь ли ты что-то делать своими руками?
Алексей: ?
Федор Александрович: Выпиливать лобзиком, например. Сажать картошку на дачах. Ну, не знаю, в мои пионерские годы ценилось умение выжигать кошечек на фанерных крышках из-под посылок родителей. Про плотничанье или работу сварщика не говорю. Умеешь?
Алексей: Вы полагаете, мне это пригодится? Сейчас? Если вы думаете, что я пришел извиняться, выслушивать саркастические нотации или что-то в этом роде, вы ошибаетесь. Сегодня вышел номер, и у меня есть планы. Если меня еще не уволили, то я пришел поговорить о них с Олегом.
Федор Александрович: Планы твои были бы весьма кстати позавчера, а сегодня это безумие скорее будет смахивать на издевку.
Алексей, не отвечая, направляется к дверям кабинета Олега.
Федор Александрович: Присядь, пожалуйста. Ты все равно в ближайший час не добьешься никаких результатов. Пока он сам не сообразит, что к чему, тебе нечего туда ходить.
В редакцию влетает Аня.
Аня: ЗдОрово, Федор Саныч! Вот так сюрприз! Вот это юмор! Потрясающая акция! Ну, вы молодцы!
В редакцию входит Жора.
Жора (Алексею): Допрыгался, дурак? Или еще не уверен, что допрыгался?
Аня: ?
Федор Александрович: Это значит, Аня, что Алексей подложил нам свинью, подвел нас под монастырь, пустил под откос наш бронепоезд, подставил нас всех, выпустил этот материал, ни с кем не согласовывая.
Аня: Ну, да. Действительно. Мне показалось...
Федор Алексеевич начинает звонить сотрудникам. Жора ходит из угла в угол.
Алексей уводит Аню, что-то горячо ей объясняя.
Сцена III

Среда, то же офисное помещение спустя полтора часа. Все сотрудники редакции, человек десять, собрались на собрание, шумно ждут Олега. Все переговариваются, обсуждают “акцию“, и не обращают внимания ни на Алексея, ни на звонящий время от времени городской телефон.
Первый сотрудник: Да не бурчите вы, Федор Александрович, уляжется все. Мы каждый год проводим по сто акций, выпускаем каждую неделю по сто липовых новостей, кто о них помнит спустя два дня? Мы, скажем, три месяца назад публично обвинили...
Второй сотрудник: А я бы не прочь получать полностью “белую” зарплату. Гражданское общество...
Третий сотрудник: И будешь декларировать свой левый заработок на продажах дипломных работ? И приработок на установке пиратских виндовз?
(Смеются.)
Второй сотрудник: Ну, если мне хотя бы на одном рабочем месте начнут платить столько, сколько я стою, да еще и по-белому, то зачем же мне тогда приработок?
Первый сотрудник: Никто ничего не начинает, никто ничего не способен закончить. Мы лишь туристы в мире этом.
Третий сотрудник: С просроченной визой.
Четвертый сотрудник (напевает): Strangers in the night: Something in your eyes was so inviting, Something in you smile was so exciting, Something in my heart...
Аня: Прекратите паясничать, пошляки.
Четвертый сотрудник (продолжая напевать на мотив “Strangers in the night”): Аничка, бросай! Своего поэта, Аничка, бросай! Своего дурошлёпа!
Жора (Федору Александровичу): Это все веселье до выборов. Потом прикрутят гайки и наведут “порядок”.
Федор Александрович: Да, я согласен с вами - этот цинизм неглубок. У Алексея - глубже. Но посмотрите, как этот поверхностный цинизм глубоко въелся. Точнее - насколько разъедено пространство за его коркой, как будто ничего и нет, кроме корки. Люди просто не представляют себе других форм поведения, просто-таки стесняются своего сердца, стыдятся стыдиться...
Жора: Вы оправдываете его безответственное ребячество? Какое он имел право, скрывшись под чужим именем, под именем газеты, подводить людей под удар? И во имя чего? Во имя совпадения выдуманных им самим значений с тем, что он считает действительностью?
Входит из двери своего кабинета Олег, усаживается за центральный стол.
Олег: Выключите телефоны. Усаживайтесь. Всем известен повод, по которому мы экстренно собрались. У нас чрезвычайное происшествие, и нам следует согласовать редакционную, да что там говорить? - и общую организационную политику в отношении напечатанного материала... Мне уже звонили из прокуратуры и интересовались: следует ли понимать напечатанный материал так, что до сегодняшнего дня мы выплачивали зарплату в конвертах и откупались от налоговой администрации? Их интересовали фамилии, суммы. Ситуация крайне серьезная и чревата крупными... мало сказать - неприятностями. Поэтому. Прежде, чем сообщить вам, что мы будем делать, я бы хотел выслушать публичные гарантии инициатора этой провокации. (К Алексею). Что вы собираетесь делать после увольнения? И кому и что вы будете рассказывать?
Алексей: Разве за сегодняшнее утро не поступили десятки звонков и электронных писем, в которых читатели поддерживают газету в ее начинании?
Федор Александрович: Да, есть такие звонки и письма, но...
Алексей: Тираж уходит нарасхват и будет весь распродан, а разве не к успеху вы стремитесь? Разве следует выдумывать выход из ситуации, в которой требуются действия, а не “выход” и не “выдумыванья”? Конечно, выглядит этот материал смешно, но разве во мне или в газете источник этого комизма? Я предлагаю...
Олег: Ваши предложения меня не интересуют. Мне нужна публичная джентльменская гарантия, что после того, как вы через минуту в последний раз выйдете из этого помещения, никто из здесь присутствующих не будет рисковать больше, чем рискует по вашей вине уже сейчас.
Алексей: Я даю вам такую гарантию относительно всего, что мне известно о функционировании газеты. Но что касается меня самого ...
Олег: Тогда до свидания. Всех остальных прошу остаться.
Алексей: Когда про вас я пел бы песню, меня б стошнило. Шелкопряд прядёт связь связей не надежней, чем вы свой саван ткёте, жалуясь на тип, покрой, фактуру шерсти, скорость челнока. Довольны вечно, вечно недовольны, вы восстановили связь времен, сгноив в себе до пустоты всё то, что рвало ее вечно. Вы и есть - свой саван, борцы и доходяги, дельцы и демократы, гамлеты овец, тираны тараканов, бандюки, юристы и интеллигенты, клошары и любители спиртного, вы - плантации клопов, матрацы смерти. Тонкости дистинкций вам помогают дохнуть втихаря: куда ж деваться? Так?! Куда ж деваться?! Вот вопрос, вот - мука, не правда ли? А! Состраданье - вот что удлиняет маршруты бедствий. Повязаны им все вы, а вражда - лишь следствие разрыва покрывал, откуда хлещет пивная пена гнусной пустоты. Функционирование разбито - вот в чем дело! Виновник ясен - сгинет пусть виновник, он на святое посягнуть посмел, на мерное дыханье покрывала, на комфорт отсутствия, на рябь в конце канала, на самоупоение собой, на психотерапию для здоровых, на наше негулянье под луной, на солнце не у нас над головами. Вы сыты пораженьями других? Они вас учат? Учат? Учат? Учат?
Алексей уходит. Аня, нервничая, собирает бумаги на столе и выходит следом за ним.
Первый сотрудник: Однако же, он в чем-то прав. Успех достигнут - зрители газеты читают телевизор и дают, дают нам деньги на рекламу, мы - в фаворе. Нельзя момент подобный упускать. Нельзя смолчать, когда такие деньги, такой барыш и слава на кону. Пусть игровой зачин у этого процесса не наш был, мы его - возьмем, углубим, сконцентрируем, направим, мы отшлифуем, форму придадим и выиграем то, что нам по праву сегодня...
Второй сотрудник: Вы с ума сошли. Вам хочется играть с прокуратурой? Вы мните покорителем стихий себя и нас?
Олег: Хватит! Размер смените у болезни этой! Опомнитесь, на прозу перейдя. Довольно пародировать советских плюгавых патетических калек, вы не от премии отказываетесь вовсе, и времена другие на дворе: газет мильоны, не одна, проснитесь. Тем более, что у меня - одна. На прозу все, на прозу все, на прозу!
Третий сотрудник: Какие варианты мы имеем? Опровержение давать смешно. Нелепо. И по-идиотски.
Четвертый сотрудник (напевает): Ever since that night we've been together. Lovers at first sight, in love forever. It turned out so right, For strangers in the night.
Олег: Я сам решение приму. Пока мы ограничимся молчаньем. Пусть люди нам звонят, коль это - чистая монета. Возьмем ее, но очень аккуратно. Нельзя не взять. И вот - уже солжём.
Все понемногу расходятся.
Федор Александрович (Олегу): Нет более истых строителей государства и страстных державников, нежели ниспровергатели государственных устоев и революционеры.
Олег: И наоборот. На нас, как на китах, покоен здравый смысл. Пусть здравый смысл хотя бы... Утрачен смысл существованья государства давно, не нами. И не нам его вернуть.
Федор Александрович: А был ли он? И стоит ли тужить? К тому ж, значенье власти неизменно.
Олег: Куда ж деваться? - правильный вопрос. Ответ неверный дан. Куда же мне деваться?
Жора: Хоть дело не мое, я все же вставлю: следует стерпеть. Без резких заявлений спустить едва початое на “нет”. Что проку от того, что вызывает смех абсурдное, но верное сужденье: когда все граждане страны начнут платить в стране, страны не станет. Это очевидно. Граждан тех - не станет. Исчезнет всё, что строили отцы, кого бы мы отцами ни назвали. Налоги созданы, увы, не для того, чтоб их платили все. Пусть самые трусливые заплатят. Остальные - пусть боятся бога. Или - пусть тоже платят, но уже друг другу. Выждать нужно здесь, определиться - кому платить. Прилив уйдет, осмотрим побережье: какие кости выкинет господь?
Действие II

Всё действие происходит вечером того же дня, что и действие I.

Сцена I

В съемной квартире Алексея. Чужая, небогатая мебель: диван, письменный стол с компьютером на нем, четыре стула - принимать гостей, окна задернуты старыми тюлевыми занавесками, балкон открыт, на подоконнике - кактусы. Душный ветер время от времени покачивает синий абажур с желтой бахромой над комнатой.
Алексей: Когда бы этот монстр существовал не мифом, не легендой, не привычкой, он был бы Фениксу подобен, иль весне. Конечно, когда б сама весна существовала. Как миф на миф похож, как брат туман - туману. Левиафан, исчадье, фикция, бессмертье иллюзии живет в привычке, в привычке к слову. Человек неволен в доверьи к вере: он сам невольно верит в то, что говорит. Лиха беда - начать, толкни хоть междометье, а дальше - нет его, нет человека, есть Петергофы реплик и каналы фраз, застолье пьяное и песни крокодилов, риторика ведёт парад получше генералов. Поаккуратнее плодить слова мне следовало бы. К нам едет ревизор! - мои старанья, мой юмор провокацией назвать! Но где ж граница меж тем или иным, и разве не в словах она дана? Никто не думал ставить “Ревизор” - вторым пришествием? иль вешалкой на театре? А, между прочим, так оно и есть.
Аня: Не знаю, что там у актера на уме, но, если ты решил, что датский принц тебе родня, то ты ошибся. Скорее, Чацкий. Что кинул ты в краю далёком? Что потерял в краю родном?
Алексей: Вернусь в Сорренто, погоди!
Аня: Смотри, не опоздай. Давно разлили масло на путях Бобчинский с Добчинским, давно трамвай качает. Ты мелодрамой занят, а не делом.
Алексей: Не занят я проблемой жанра.
Аня: Я вижу, что не занят. А напрасно. Границы - любые - смысл надёжно стерегут. Ты хочешь истины и ищешь языка? Ты полагаешь - поиски наречья тебя ведут и привели уже к чему-то большему, чем игры в партизан?
Алексей: Поаккуратнее мне следовало бы плодить слова. Где горы Пера? Где страна различий? Как можно на равнинах строить смысл, в степях? В конце концов - я жвачку выплюнул.
Аня: Теперь ее жевать начнут читатели газеты. Очень мило. Ты выплюнул одно, сглотнул другое - в чем разница?
Алексей: Есть разница. Во мне - есть разница.
Аня: Ах, разница - в тебе! Да ты себя не знаешь. Как можешь знать ты разницу “в себе”?
Алексей: Как знает пеночка-весничка свой напев?
Аня: Ах, вот как?! Да забыл давно ты, что значит эта песня. Разве нет? Молчать!
Алексей: Я помню эту песню, помню, помню.
Аня: Ты не поёшь ее! Здесь память ни при чем.
Алексей: Я не пою её, но знаю, помню, знаю.
Аня: Есть песни, знать которые нельзя, их можно только петь. Пеночка напев не знает свой, не помнит, она его не изучала в словарях весны, она лишь верит безгранично и поёт. Лишь безгранично верит и поёт.
Алексей: Границы - любые - смысл надёжно стерегут.
Аня: И как с тобою быть? Один-один. Но что ты доказал? Чего ты хочешь?
Алексей: Ты выплюнешь одно, сглотнешь другое. В чем разница?
Аня: Зачем? К чему эти загадки? И неужели прямо - не сказать? И ясных слов ты подобрать не можешь? В какие игры? С кем? Зачем игру ведешь ты? Что ты выясняешь? Кому не веришь? Ищешь что всегда?
Алексей (шутя): Спокойной ночи. Не ходите к дяде. Нет совести - прикиньтесь, будто есть.
Аня (бьет его): Заноза в заднице! Ты доведешь любого!
Суматоха.
Алексей: Я всё скажу - не бей!
Аня (задыхаясь и смеясь): Ну, почему, почему я могу любить только такого идиота? А замуж? Замуж за кого выходить и детей от кого рожать?!
Сцена II

В квартире Федора Александровича. Сцена происходит в одной комнате, работает кондиционер. Комната обставлена по образцу псевдоинтеллигентских квартир 1970-ых годов: сервант, признак достатка, - с хрусталем, книжный шкаф с тремя полками книг напоказ, полированный стол-книжка, два кресла, телевизор, ковер на стене, солнце в окно. Ирина накрывает на стол чай.
Федор Александрович: А почему не подхватить? На полном серьёзе, от себя лично? Вперед, во тьму надежд, как в юности?! Почему - нет? Сколько мне там осталось? Десять? Тридцать? Год? Месяц? И кому они нужны?
Ирина: Мне, мне нужны, детям нужны. Перестань валять дурака. Займись своей коллекцией, у тебя еще не распакован последний крымский гербарий. Обычно тебя это успокаивает.
Федор Александрович: Ну да, ну да. “Калгон” продлит жизнь твоей стиральной машинке.
Ирина: И продлит. На самом деле неплохое средство.
Федор Александрович: Подумай: если бы Розенкранц и Гильденстерн не были смущены от неожиданности гамлетовского вопроса, если бы они были чуть более сообразительны, и кто-то из них взял бы флейту и начал бы играть на ней, то что?
Ирина: Ничего нового не произошло бы. Мы все в свое время взяли дудочки, на которых играть не умеем, и, в целом, все мы - довольно незамысловатые музыкальные инструменты.
Федор Александрович: Мы хуже, чем Розенкранц и Гильденстерн, потому что не умеем даже смутиться, когда наши скрытые мотивы раскрываются?
Ирина: Разве метафора манипулирует нами не хуже, чем дудочка крысами? Разве этот ваш Олег...
Федор Александрович: Алексей.
Ирина: Какая разница? Разве он не спровоцировал всех вас? Разве это не манипуляция?
Федор Александрович: У манипуляции есть цель. Мне не кажется, что у него были какие-то цели.
Ирина: Бесцельная провокация? Сколько тебе лет?
Федор Александрович: А ты к чему это?.. Один бесцельно собирает гербарий. Второй бесцельно устраивает революции. Третья бесцельно направляет первого. Что поделаешь? - мир полон бесцельности.
Ирина: А, может быть, ему просто жить надоело. Может быть, он просто психбольной.
Федор Александрович: Он просто мечтает превратить слова во что-то действенное. Юношеский романтизм, магия юности, юность магии.
Ирина: И что, она ему удаётся?
Федор Александрович: Не более, чем всем.
Ирина: Да ты влюблен в него, что ли?
Федор Александрович: Мне жаль ... молодость.
Ирина: В смысле?
Федор Александрович: В лучшем случае ему предстоит лет через 15-20 разбирать крымский гербарий.
Ирина: Если повезет?
Федор Александрович: Да, если повезет ... с тобой.
Ирина: А тебе повезло?
Федор Александрович: А, если не повезет, будет другой гербарий, и с ним посложнее будет разобраться. Внутри. Сухие листья. Выбор невелик. Гербарий снаружи или гербарий внутри. И то и другое приходится упорядочивать. Подписывать.
Ирина: На дворе 21-ый век, о чем ты?
Федор Александрович: На дворе трава, на траве дрова. Ты выключи на пару дней электричество в городе, и мы поглядим без света, какой-такой век на дворе.
Ирина: Я бы хотела, чтобы мы уехали отсюда в Европу. По крайней мере, хотела бы, чтобы ты, разбирая свой гербарий, не гнался за тем, что ушло.
Сцена III

Жора на крыльце православного храма беседует со священником. Вечерняя служба позади. Солнце еще не село, но жары уже нет. Прихожане, крестясь у крыльца, заходят в храм и выходят из него.
Жора: Совесть - это что? Как, имея совесть, можно ощущать свою сыновнесть богу? Полагаться - на что? Евреи, их бог, он не находится с ними в родственных отношениях, по-ихнему - это и есть бог. У нас - папаша. Па-па-ша. У них - бог. Так они думают. Им тяжелее? Им тяжелее. Сыновнесть - уступка Бога ботанике, или там - этнографии. Ну, если Вы понимаете только так, то на этот раз обойдемся без потопа. Прислал сына, чтобы тот сказал, чтобы мы бросали своих родителей, чтобы - чтобы! Никого другого не смог прислать. Прислал к нам на заклание сына, рассказать нам о том, что мы - безотцовщина! Какой же здесь парадокс? Меня в семь лет целовала мама и уговаривала быть самостоятельным. А?
Священник: Пути Господни неисповедимы.
Жора: У меня на столе лежит сборник стихов Рембо. Наша бухгалтер прочла автора: Рэмбо. Рэмбо писал стихи?! - спросила она у меня.
Священник: Проклятие настигло покойного совершенно неожиданным образом.
Жора: Она блондинка. Иногда в башке надувается воздушный шар непонимания и заполняет собой всю черепную коробку.
Священник: Мудрость мира сего есть безумие перед Богом.
Жора: А иногда небеса открыты, и случается это тогда, когда закрыто всё, но... Редко. Отчаянье, отче, повсюду подстерегают либо самообман, либо отчаянье. В жизни нет никакого смысла, и ропот, ропот на Создателя. Зачем птички поют? За что мне это? И глупость птичья, отче. Глупость мира сего повсеместная, наглая, вопиющая глупость - это перед богом что?
Священник: Господь терпел, и нам велел.
Жора: Я подчас говорю себе, как по книжкам, - благодати здесь не бывать вечной. Работать надо, трудиться. Отче? Но безблагодатность - вечна. Я не могу объяснить все книжками, это же во мне, отче, должно... случаться. Не посредством книжек. А случается только - самообман. Неверие. Я - терплю. На людей бросаюсь. Гав-гав! Терплю. Но я же не могу себе это ставить в заслугу, я же не могу не понимать. Вою.
Священник: Чего же ты хочешь, сын мой?
Жора: Каюсь, отче. Безумия хочу.
Священник: Рече безумен в сердце своем: несть Бога.
Жора: Ругаюсь, матерщинню. Становится легче. Но эта легкость - легкость пустоты, легкость тупого безмыслия.
Священник: А бывает так: какая-то истома; в ушах не умолкает бой часов; вдали раскат стихающего грома?
Жора: Не иронизируйте, отче... Вы замечали? Из тех же окон, из которых ночью пьяно грохочет “И слышен нам не рокот космодрома”, льётся спустя полчаса “Привела нас колея по ухабам к зоне”?.. Я дома вечером плясал а-ля “Андрей Белый в немецкой пивной”.
Священник: Не мог он ямба от хорея, как мы ни бились, отличить.
Жора: В чем разница, батюшка, в чем разница? Разница просыпается сквозь пальцы днями и просыпается бессонницей только по ночам.
Священник: Не кощунствуй, не лицемерь. Одним невинным неведома разница, а праотцам нашим познание разниц досталось по греху первородному.
Жора: Прижатие электронных текстов к правому краю листа характерно для ивритопишущих. Для нас такие тексты смотрятся, как эпиграфы. Для них - вероятно - наоборот. И вот так, мерно качаясь между чужими эпиграфами и прижатиями...
Священник: Фуразолидон.
Жора: И сквозь случайные прижатия, сквозь эту непроходимую глупость, посредством ее пошлости, свершается всемилостивейшее провидение.
Священник: Ты сказал.
Сцена IV

Летний вечер. Уличное кафе неподалеку от православного храма с пластмассовыми стульями под тентом и плакатом “Живи на повну!”. Пивное застолье. Участвуют Олег, сотрудники газеты, неназванные их знакомые обоих полов, официантки кафе, прохожие. Олег пьет и не произносит ни единого слова.
Первый сотрудник: За бабулеты и бабло!
Второй сотрудник: За чудо и чудовищ!
Третий сотрудник: За верные приметы!
Четвертый сотрудник: За тихое “прощай”!
Первый сотрудник: За зеленый шум прогресса!
Второй сотрудник: За наших женщин!
Третий сотрудник: Это не считается, это уже было.
Четвертый сотрудник: Пей, бугалтыр.
Пьют из пластиковых стаканов.
Первый сотрудник: Все мы - бухгалтера.
Второй сотрудник: Все мы - станки.
Третий сотрудник: Так выпьем же за нас, за зарабатывающих себе на хлеб! За самостоятельные станки с числовым программным управлением! За профессионализм!
Четвертый сотрудник: За невиданный успех! За американскую мечту!
Первый сотрудник: За нежную эксплуатацию человека новостями!
Второй сотрудник: За надежду! За близких!
Третий сотрудник: Машка позавчера родила двойню.
Четвертый сотрудник: От кого?
Первый сотрудник: Какая разница?
Второй сотрудник: Нет разницы! Одним человеком больше! За простоту!
Третий сотрудник: За зону, свободную от НАТО!
Четвертый сотрудник: За зону!
Первый сотрудник: За НАТО!
Второй сотрудник: За свободу!
Пьют из пластиковых стаканов.
Третий сотрудник: За крепкую мужскую дружбу!
Четвертый сотрудник: За надежность, за единство!
Первый сотрудник: Взглядов!
Второй сотрудник: Конкуренции!
Третий сотрудник: Пайки!
Четвертый сотрудник: В концлагере!
Первый сотрудник: Жён!
Второй сотрудник: Самореализацию!
Третий сотрудник: Чувство локтя!
Четвертый сотрудник: За Родину! За Путина!
Первый сотрудник: За Мазепу! За жидов!
Шумно заказывают еще по бокалу пива.
Второй сотрудник: За стабильность!
Третий сотрудник: За верность!
Четвертый сотрудник: За ум!
Первый сотрудник: За разум!
Второй сотрудник: За “ум за разум”!
Третий сотрудник: За честь!
Четвертый сотрудник: За чистую совесть!
Первый сотрудник: Не расстреливал несчастных по темницам!
Второй сотрудник: За искренность!
Третий сотрудник: За чистоту!
Четвертый сотрудник: Намерений!
Первый сотрудник: Помыслов!
Второй сотрудник: Действий!
Третий сотрудник: Брюк!
Четвертый сотрудник: В человеке все должно быть прекрасно!
Первый сотрудник: За оптимизм!
Второй сотрудник: За “Динамо”!
Третий сотрудник: За баб!
Четвертый сотрудник: За бабло!
Первый сотрудник: Чтоб стоял!
Второй сотрудник: И чтобы были!
Сцена V

Олег после попойки добирается домой.
Спасенье только в общих понятиях. Невозможно выжить, принимая эти случающиеся частности именно как частности, то есть принимая их близко к сердцу. Нужно их как-то себе объяснять. Вспалзывают обобщения, чёрт бы подрал эти ямы на асфальте, порхают обещания, и щебетанье птиц, и уханье коров, и “Марш фюнебр”, Шопен. Всплывают какие-то метафоры, а то и - без прелюдий! - сразу категории-кляксы, предсказывающие по Роршаху ход всемирных судеб, лужа, черт! Вот, гляди - восстают дневные светила немеркнущих обозначений, и ты спокоен, милый Карл, способен переплыть Урал!

Легенды жарить, как на сковородке яйца!

Яиц тяжелый плен. Понятий сонных стон. Мельканий легких тлен. Чудовищ умный сон.

Восстань из пепла, огненный Давос! О, презентуй мне искромёт событий! Прикрой-прикрой свой бежевый навоз! Открой-открой зеленый срез наитий!

Прокуратура, видишь ли, она - понятье общее. Не то, что там - “животик”. Власть, времени сильней, затаена в рядах страниц, на полках библиОтек.

Бьется в тесной печурке живьё, волны плещутся курсов валют, до тебя мне еще ё-маё, и в тумане трепещет маршрут. Так закату свети вопреки, отгулявшее счастье не рушь, потому что поссать не с руки, потому что мне надо под душ. Чудотворный строитель ужО, я тебе не достамся без бо. Мы не боги, и наш бронепо устремляется в вечную жо.

...Я лежу подо Ржевом, бессмысленен стул. Я элегия Плевны (хм, что такое?), покати-саксаул. Мой приятель, Вергилий, повергая ковыль, он родился, родились, возможно, и вы ль? Он слетел с древнеримских далёких осин, чтобы я различил между двух половин, чтобы сумрачный лес оказался в одной, по дороге откуда, по дороге с тобой, где гуляли и вы, или, может быть, он? Дальше. Над брегами Невы пьёт дурной почтальон, пьёт, не ведая страха, не зная упрёк, там веселые Фивы помнят вечный урок, там русалки с Людмилой делят запахи лож, хочешь рифмы, читатель? - так возьми, где положь! Я тебе - не наводчик, ты мне - не поводырь. Драматический отчим, дорогая Эсфирь, многоликая гидра, сточреватая хрень, ты ведёшь ли, Вергилий, меня в поебень? Я готов подо Ржевом тебя подождать, так веди же в свою плесноватую адь! Я дрожу не от мрази и гнева, я - сон. Так веди же меня в свой глубокий поддон! Так пролей же скорей, не томи лошадей, рыбий жир в электрических гул журавлей! Вельзевул! Вельзевул! Я еще не хочу подыхать! Ты ли Каменный гость? или просто Кровать? - дай еще опереться на стул! Подыхать! Подыхать! Надо Ржевом, над Бородиным, поднимаются стяги покойных мужчин, подымаются лифчики дохлых фемин, и на каждом: “Один - на один!”.

Это честная битва, это честная твердь, так ответь мне, молитва, и Харьков ответь!



Выходи - безпонтовый, давай a la Russ! Выходи, как тогда, выходи, подлый трус!

Ты скажи мне, дядило, какого рожна эта жизнь, эта песня тебе отдана? И какого, прости мой изменчивый слог, так какого алеет твой страшный восток?

Без чудес, без прикида, один на один, расскажи мне, фемида, про грязный овин, расскажи, мне, кудесник - слабО рассказать? - ты кого, всемогущий, хотел напугать?

Подымается пепел на пир. Веет пылью и трауром лир.

Вызываю тебя, выходи! Ты, Вергилий, не лезь посреди!



Действие III

Третье действие происходит спустя месяц после первых двух действий. Сентябрь.
Сцена I

На небольшой площади перед входом в редакцию. Олег, Жора, другие сотрудники редакции.
Олег:

О, сотрапезники, сотрудники, коллеги!

Вы помните, недели три назад,

держа в руках судьбы своей мерило -

вот эту зажигалку-пистолет -

решение я принял непростое?

Вмешаться в жизнь, заставить труд газетный,

офсетную кружбу, пустую краски сыпь

сыграть реальное значенье в жизни града?

Пусть инициатива не являлась

моей вполне. Но я ведь принял вызов,

и поднял на борьбу с неправдой гнусной

жильцов, нет - жителей! нет - граждан!

родного города. Каков же результат?

Нас повсеместно люди поддержали,

но в нас чиновников летят плевки.

Посовещаться я сюда пришел,-

я, названный у вас Олегом вещим.

Скажи мне, старец,- ибо речь вести

Тебе за этих юных подобает,-

что слышно на просторах площадей?
Жора:

Властитель правды нашей городской!

Вокруг стенания и брань, сарказм и пафос:

нарушил ты теченье быта граждан,

разрезав сало пламенным ножом.

Я возражал, и не был одинок я,

но сделанного вспять не повернуть.

Заставил ты своей тщеславной волей

нас сделать выбор. Погляди же сам:

Налево - пыль судебная клубится,

грозя накрыть зачинщиков тюрьмой,

а справа - зависть, нищета и злоба

за справедливость строятся стоять.

По вечерам, за очагом семейным,

на брата брат идет, и на мамашу - муж.

Гнильем и гарью, болтовней и дурью

наполнен телевизор и комфорт.

Ты взялся править окриками пьяными -

тебе под силу должен быть испуг:

смотри наш форум быстро заполняется,

осенний воздух дик и глух.
Сцена II

Там же. Появляется хор солдат родины и активных граждан, они пляшут-водят хоровод в два круга.

Строфу поют солдаты родины, ведя внешний круг хоровода вправо, антистрофу поют активные граждане, ведя внутренний круг хоровода влево, эпод поют все вместе, раскачиваясь на месте.
Строфа. Солдаты родины:

Наша служба бойко скачет, грозно дышит и сопит. Кто от нас чего ни спрячет - будет живо нищ и бит.

Мы за родину родную всех родных распродадим, а потом обратно купим, и полюбим и отлупим.

Где убийца? Где злодей? Не боюсь его когтей! Подавай нам преступленья, мы чеканим гордый шаг!

Патриоты мы с рожденья, не родимся вот никак.

Тише, взяточник, не плачь! Сдайся враг и казнокрад!

Не утонет в речке мяч - прокурорский наш отряд.

Прокурорский, милицейский, государственный отряд,

по просторам ахинейским мы шагаем дружно в ряд.

Оттого сильны мы дружбой, что допрос - наедине!

Бойко скачет наша служба, наш полковник - наравне!

Все мы - славные ребята, за державу наша боль.

Мы не банда, мы солдаты, в кобуре у нас - пистоль.

Ой-ё-ёй! Ой-ё-ёй! Умирает зайчик мой.

Поезд едет, поезд мчится, поезд скачет, поезд - стой!

Раз-два!
Антистрофа. Активные граждане:

За правду и счастье мы все постоим, жидов-коммунистов - на плаху!

За нами детишки, Триполье и Рим, милицию мы пошлём на ...!

Мы за демократию! Дайте нам хлеб! Нам зрелищ не надо и даром!

Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам!

Налогов порядок не знает никто, но мы их дружнёхонько платим!

Свободное племя мустангов в пальто, вставай, отряхая проклятья!

Вставай, моя рідна, и списки открой партийные в жесте бесстыдном!

И хором, и хором, и хором запой: не быдло, не быдлу, не быдлом!

И опца-ца, дрип-ца-ца, опца-ца-ца, да - скифы мы, да - азиаты!

В Европу идем, не скрывая лица, древнейшие мы демократы.


Эпод. Все вместе:

С народом мы единые, друг другу мы есть зеркало,

плечом к плечу весь город встал - отринуть Незаконное.

С источником законности: с собою и по совести -

законно сговоримся мы. И договор общественный,

иль сговор наш, иль заговор, ничто разрушить более

не сможет провокацией, не сможет конституцией,

не сможет, потому что мы с собою говорим.

И этот бред отчаянный, симптом шизофренический

мы атаману вверим, - да! А лучше - если двум.


Голос патриота: Ответь, телевизор! Газета - ответь! - Давно ли по-русски вы начали петь?
Круги хоровода разъединяются и расходятся по противоположных сторонам сцены
Олег:

Заткнитесь, дневные орала! Ночное светило - постой!

Осталось ли что-то святое в свиных ваших глупых мозгах?

За честность, налоги и деньги, вздымая степную полынь,

мы подняли крест на Голгофу, и - верьте мне - мы победим!

Полковник, куда вы летите? - ответьте немедленно мне!

И есть ли удостоверенье? И ордер ли есть на руках?

И кто там стыдливо таится в военных и грозных рядах?

Чья тень быстролётно мелькнула? Кто хнычет в ночи и в соплях?
Строфа. Солдаты родины (угрожающе топая ногами в ритм хорея):

Мы пришли забрать компьютер, твой компьютер боевой.

Чтобы ты не мог, паскуда, больше выйти в интернет,

чтобы вычислить могли мы всех, кому сливаешь нал,

чтобы главный твой компьютер, твое сердце, твой кумир,

разобрал в ночи побайтно наш суровый командир,

чтобы ты без нас не пикнул, чтоб не кушал и не срал,

света белого не взвидел, потому что света нет.

Электричество отключим, воду-газ поизведём,

и тебя, отродье сучье, в конуру свою запрём.

О-па, о-па и пендос, енык-бенык - паровоз.

В алом венчике из роз - впереди Исус Христос!


Антистрофа. Активные граждане (вприпляс, руки в боки):

А мы не отдадим тебе компьютер, тебе не отдадим мы интернет!

Свобода на кону,

весь Крым уже в дыму,

и сами мы сверстаем свой бюджет!

Ворюги, кровопийцы, дармоеды, с народом вы единые во всём!

Свобода на кону,

весь Крым уже в дыму,

налоги мы заплатим и уснём.
Эпод. Все вместе:

ДівчИна співала в церковном хорі

про всіх недужих в чужим краю.

Про всі кораблі, що пропали в морі,

про всіх занедбавших радість свою.

Співав її голос, летючи в купол,

та сяяв луч на її плечі,

і кожний в темряві дививсь та слухав

як біле плаття дзвенить в лучі.

І всім здавалось, що радість буде,

що в тихій заплаві всі кораблі,

що на чужині недужі люди

світле життя для себе знайшли.

І голос солодкий, і луч - соломИна,

та тільки високо, у Царських Врат,

причетна таїнств, ридала дитина

про те, що ніхто не верне назад.

Олег:

Речь поведу, как человек сторонний

И слухам и событью. Ненадолго,

полковник, отбираете мой хлеб.

Берите всё, что судьи указали

в своих бумагах. Я законам - сын.



Хор солдат родины надевает черные маски, достает из карманов рации и с криками “Стой! Стрелять буду! Пиф! Паф! Ой-ё-ёй! За Украину! Живи на повну!” под предводительством полковника врывается в редакцию. Из окон слышится шум ломаемой мебели, вылетают мониторы, стулья, столы и пустой взломанный сейф.


Смотрите также:
Г. Миропольский Двенадцать Пьеса в трех действиях, двенадцати сценах. Действующие лица: Алексей
417.02kb.
1 стр.
Маргарита Ляховецкая Однажды на Луне Пьеса в трёх действиях Действующие лица
757.96kb.
5 стр.
Луна напрасно зажигала свой фонарь? Зелинский Е. В. (Пьеса в трех действиях.) Действующие лица
260.65kb.
1 стр.
Трава у дома или Где-то в космосе. Пьеса в 6-ти действиях Действующие лица
217.4kb.
1 стр.
Аристарх Обломов женитьба чубайса (Пьеса для чтения и театра. Комедия в 5 действиях) действующие лица: Феликс Маркович Жоголь
1414.87kb.
9 стр.
Пьеса в двух действиях
515.55kb.
3 стр.
Сказка в трёх действиях) Действующие лица: инесса валентиновна толстая буфетчица
267.83kb.
1 стр.
Пьеса в пяти действиях Действующие лица
760.82kb.
4 стр.
С лариса Румянцева, 2006 другая жизнь пьеса в двух действиях Действующие лица
748.91kb.
4 стр.
С лариса Румянцева, 2006 девятая жизнь пьеса в двух действиях Действующие лица
583.45kb.
4 стр.
Пьеса в двух действиях. Действующие лица
395.91kb.
3 стр.
Янина новак без солнца пьеса в двух действиях действующие лица
964.62kb.
5 стр.