Главная
страница 1страница 2 ... страница 42страница 43


Нижний Новгород 2012


ББК 87.21; 87.223

УДК 165; 111




Т- 806



Т- 806 Трынкин Вадим. Бытие судьбы. Нижний Новгород. 2012. 512 с.
Книга посвящена проблеме судьбы человечества на планете Земля и во Вселенной. В этой связи в ней рассматривается широкий круг вопросов: предыстории человечества, основных условий изучения человечества и Космоса средствами науки и философии, взаимоотношения земной жизни людей и их инобытия, условий гуманного развития человечества. Цель, поставленная в данной книге – уяснение возможной миссии человечества во Вселенной.

Книга может быть интересна и доступна в понимании любому вдумчивому читателю.

ПРИМЕЧАНИЕ: В данной книге использована группа цифр, которая отсылает к цитируемым авторам. Здесь фиксируется: а) фамилия автора; б) алфавитный номер цитируемого источника; в) страница. Пример: (Ньютон: 101; 232). Каждая отсылка к тому или иному источнику предполагает основное: в указанном месте книги содержится аналогичная идея. Она может быть использована в тексте: а) как упоминание; б) как аргумент; в) как объект критики. Характер отношения к ней выявляется читателем из контекста и подтекста, а также при её сличении с первоисточником. Вводить на сей счёт обширную дополнительную конкретизацию в основной текст автору не представилось возможным.



© В.В.Трынкин. 2012.
1. ПУТЕВОДИТЕЛИ ПО СУЩЕМУ
1.1. ТАБЛИЧКИ В НАУКЕ
1.1.-1. Силки для души
Исследование бытия судьбы человечества на планете Земля является основополагающим, пожалуй, для всякого рода познания. Углубляемся ли мы в тайны природы, общества, человека, постигаем ли суть самого познания, мы стремимся, осознанно или нет, выявить тот или иной спектр бытия судьбы человечества. И даже тогда, когда кто-то желает отстраниться от данной проблемы, она остаётся неустранимым основанием попытки её избегания. Будучи таким основанием, целостность проблемы судьбы бытия человечества изнутри судит и отвергает возможность её устранения.

Наука, в свою очередь, осознавая это или нет, познаёт главный вид бытия – Бытие в целом, которое огромно, необъятно, не имеет известных границ. Т.е. по существу наука берётся за миссию софийного исследования Бытия – онтологию. Как она это делает – вопрос другой. Но в последние столетия у науки утвердилась претензия на право всеохватной мудрости. И размышлять о методах науки, её достижениях и требованиях потребуется с высоты этого уровня, дабы понять, насколько она близка или далека к сущности Бытия как такового, а также к сущности судьбы бытия человечества.

Впрочем, необходимо уточнение: действительная наука – в головах учёных, на чертежах, в лабораториях и на испытательных полигонах. Претензии на всеохватность Бытия возникают не от неё, а от её радетелей и ревнителей. Кто из них – кто: сказать трудно, ибо часто они перемешиваются и взаимопревращаются. Потому начнём исследование судьбы человечества на планете Земля с изучения позиций радетелей и ревнителей науки.
1.1.-1.1. Догматика формализма
Радетели косятся на философов. Туману в философских рассуждениях, путаных мыслей, противоречий, как им кажется, предостаточно. А радетелям нужна предельная строгость понятий, исключающая любую многозначность. Они ждут от науки объективности, а философы через одного субъективны. Все силы бросают радетели на поиск научной точности, тогда ка философы расточительно расплывчаты. Радетелям подай и отрежь полноту описания, но мудрецы всё толкуют о распахнутости этой полноты. В общем и целом, годна для радетелей исключительно формальная логика. Но до нынешних времён странные философы важнейшим инструментом и критерием познания науки пренебрегают (Карнап: 104. 106).

Философствующие учёные радетелям безоговорочно верят. И вслед за ними вторят: особо для науки важна логика, одинаково охватывающая все её отрасли – вплоть до параметров Космоса (Вернадский: 51. 412). А радетели всё усердствуют, обещая учёным разные беды уже из-за двусмысленности языка, оберегая, в связи с этим, святость науки от многих недоразумений (Карнап: 42). Учёные опять покорно соглашаются: конечно, во всём виноват худо сформировавшийся язык, из-за которого «отдельный учёный теряется в массе фактов» (51. 262).

Корни строгой формализации языка, - учат радетели, - найдутся, если связать всю познавательную жизнь с биологическим процессом приспособления к фактам (Рассел: 224. 120). Главным указателем для радетелей становится механизм естественного отбора Дарвина: он, якобы, способен воссоздать даже в животном мире цели, планы и действия Творца. Кроме того, механизм сей, вроде бы, вовсю имитирует разумные действия человека (Поппер: 257). В такие приспособления к меняющимся условиям среды упакованы, якобы, все наши предрасположения, которые как бы насквозь пронизаны возникающей в адаптирующихся головах теорией. Например, аргументом для строгой формализации служит глаз кошки, который реагирует на типичные ситуации благодаря встроенным в него готовым, почти понятийным структурам (Поппер: 76).

Заметим сразу, что в данном рвении радетелей просвечивает величайшее огрубление: генетические программы сложившего инстинкта очень странно отождествлять с ментально-духовным и творческим планом развивающегося человечества. Более того, одухотворённое творчество нелепо вытеснять в угоду «пронизанным теорией» генетическим структурам.

Ничуть не смущаясь, радетели плетут нить рассуждений дальше: приспособление в факте познавания обусловлено степенью очевидности. Её высшая степень – в неопровержимости предельно простых доказательств. Изначально таковы живые воспоминания (224. 132). Лиса, скажем, при вас ела гуся. Ну, вы и говорите: «Лиса ела гуся». И ваше крохотное предложение создаёт как бы высшую очевидность, вставляя меж словами «лиса» и «гусь» фиксацию «ела» (Рассел: 224. 95).

Мир, говорят нам, богат повседневными обобщениями. За окнами брешут собаки, а мы вдумчиво обобщаем: «собаки лают». И в это сознательно верим, создавая привычки. Их то мы и описываем «как дословесную форму той же самой веры» (224. 137). Т.е., научное свидетельство опирается на описанные выше фактические и несомненные данные, превращаясь в принципы, которые обеспечивают теоретические выводы (224. 129). Тут у радетелей возникает уровневая субординация понятий. Физический мир именуется «миром 1», мир познанных переживаний – «миром 2», а мир логического содержания книг – «миром 3» (Поппер: 78). Иначе говоря, формально заданы три уровня: 1) опыт, 2) его теоретические описания, 3) теории и соотношения между теориями. Но вот незадача: борясь за принципы логики мышления (третий уровень), радетели третьим-то уровнем фактически пренебрегают, увлекаясь лишь уровнем первым и вторым.

Не случайно, радетели иногда признаются: во много раз сложнее иметь дело с общими принципами – они обычно менее очевидны (Рассел: 224. 132). Потому общие принципы радетели стремятся всячески обуздать формальной строгостью посредством фиксации структур предложений. Известно, что любое предложение – это сочетание слов, упорядоченных их отношениями (224. 204). И если собрать воедино все слова, указывающие на вещи, а также качества и отношения, в них можно сконцентрировать, якобы, всё наше знание. Даже то, которое до сих пор не поддавалось анализу (224. 211). Т.е. для нужд науки и логики можно построить минимальный, но достаточный словарь (224. 218). А тогда любые универсальные законы легко ввести в надёжную логическую форму (Карнап: 41).

После виртуального заливания океана познания в формочки предложений, радетели берутся за их строение. Оно осмысляется как бы научно-философски, но при этом проявляется забота исключительно об эмпирической науке. Легко понимаемые сознанием предложения тщательно и навязчиво проясняют заново посредством логического анализа. Предписывается разбивать предложения на составные части (понятия). Их сводить уже к основным предложениям, а те – к предложениям фундаментальным (Карнап: 104. 105).

Далее к фундаментальным предложениям приставляются как бы существенные, но всё же этикетки: «ложное» или «истинное». Сами этикетки определяются через те или иные этикеточки: «все», «некоторые» или их логические эквиваленты (Рассел: 224. 123). Этикеточки вводятся в круг строжайших правил. Таковыми торжественно провозглашаются отрицания «не», логические связки («и», «или», «если, то»), соединяющие предложения. Сюда же относятся кванторные признаки: «каждый» или «все». Ну и суждения: «существует», «тождественно» (Карнап: 104. 113).Следовательно, не глубинная логика познания становится ядром научного стиля, а всего лишь терминологическая его оболочка и её формальные преобразования.

Этикеточный принцип, меж тем, выдаётся за «высшее правило научного философствования». Его суть такова: «везде на место выводимых сущностей ставить логические конструкции» (Карнап: 85). Логически сконструированные предложения теории имеют, якобы, тенденцию быть чуть ли не «вечными предложениями» (Куайн: 9. 258). Их главное отличие от как бы путаных философских систем состоит в том, что «вечные» предложения представляют собой хранилище как бы всей истинности и, соответственно, всего научного знания (9. 258). Правда, представить это довольно трудно. Ведь, научное познание не статично. Оно мощно и разносторонне развивается. Новые идеи, порой, кардинально отрицают старые, вырываясь из углов и щелей любого хранилища. Причём, происходит это не случайно, не отчасти, а по всему широчайшему полю устремлённой вперёд науки.

Не желая ответственно взвешивать вес всегда ограниченного круга формализаций на фоне необъятных просторов науки, радетели настаивают на тонкостях обработки предложений. Все парадоксы составления предложений происходят, мол, из-за принципа порочного круга: что содержит всё множество, не должно оказаться его элементом (Рассел: 133. 240). Иначе говоря, целое не должно быть меньше части. Правда, философия знала это давным-давно. Знает она и обратное: часть может быть, и часто бывает значимей целого (Питтак: 155. 87). Гений, например, значимей многих талантов, талант значимей большинства ремесленников.

Не ведая, или не желая учитывать широкий контекст философского познания, радетели, борясь с разностью целого и части, обосновывают теорию типов. Её достижение – формальное устранение парадоксов; скажем, известного парадокса лжеца («один критянин сказал, что все критяне лживы»). Действительно, это высказывание можно расслоить на фрагменты. Скажем, «Я лгу» означает: «Существует утверждение, которое я высказываю, и оно ложно» (Рассел и Уайтхед: 133. 257-258). Для компьютерных языковых программ такая процедура нужна. С машиной шутки плохи. Но гибкость и многозначность сознания в ней вовсе не нуждается. Ибо ассоциативное поле мышления легко определяет место, уровень и роль каждого значения в структуре объёмного высказывания.

То, что для свободного и зрелого ума является наипростейшим правилом, стало принципиально важным для формально-логической догматики. Правило типов возведено в ранг высшего откровения то одним поколением радетелей (Риккерт: 65), то другим (Бейтсон: 223). Тем самым, метод формальной логики превратил открытую систему добывания знаний в закрытый набор ограничений, что противоречит самой сути вдохновенного познания. Этот набор ограничений был распространён на всю теорию познания. Её саму радетели начали воспринимать лишь в виде чего-то второстепенного, производного от чистой и прикладной формальной логики (104. 105).

К радетелям постепенно примкнули сочувствующие из духовных сфер познания, обычно противостоящие формально-логическим принципам. В насквозь содержательной литературе, к примеру, с данными экспериментами не разбежишься. Но за одну-другую фразочку потянуть можно. Скажем, подъехать ко Льву Толстому, да заявить: нет, мол, никаких Облонских, у коих всё смешалось в доме. А вот предложения про эти fiction есть, да ещё закреплённые в печатных знаках (Руднев: 374). Такие предложения, говорят нам, можно и нужно раскладывать на косточки по всем формальным законам. Хотя подлинные знатоки искусства недоумевают: дух произведений архитектонически тонок и чрезвычайно сложен, сводить его к формализованным знакам языка – грубое упрощение.

Ничуть не смущаясь, радетели подкатывают и к Гончарову. У него торжественно принимаются изучать также отдельное словосочетание «Это Обломов». Оно, мол, отнесено к конкретному человеку. Значит, «уже заслуживает проверки и будет либо истинным, либо ложным» (9. 99). Подразмявшись на мелочах, формализаторы замахиваются на всю громаду культуры. К ней следует, мол, приставить социологию, её, в свою очередь, назвать наукой. А далее потребовать предельно понятийного, формального уровня и для самой культуры, и для каждого вида изменения её произведений (Манхейм: 256). Лишь бы всюду и безоговорочно царствовала формальная истинность понятий, заключённая в «законы их комбинаций» (Дж. Буль: 180. 99).

В итоге возникает странная картина: с подачи радетелей и при неустанных их усилиях разворачивается и закрепляется тенденция выстраивания сложнейших духовных актов на формалистическом плацу. По сути, живые, трепещущие, мерцающие идеи стремятся загнать в формальные гнёзда, выстроить их в ряды, ряды надстроить друг над другом в пирамиду. А уж эту пирамиду представить в виде прочнейшего каркаса огромной теории познания. Что из этого получилось, радетели поймут, может быть, гораздо позже.

1.1.-1.2. Оттачивание нюха
Впрочем, у радетелей есть ещё одна, главная страсть – подчинить себе критериальную высоту процесса познания. То ли тревожила их слава, приобретённая Кантом благодаря его знаменитым «критикам». То ли притягивала возможность обретения права верховенства над философией (ведь, это неоднократно провозглашалось), и, само собой – над миром познания в целом. А в этом мире, как известно, немало гениальных имён. Но кто осаживает гения, тот превозносится выше его (хотя бы в мечтах). Видимо, ради подобных основных целей и создавалось не прикладное, а идеологическое царство формальной комбинаторики.

Главная мета в данном царстве именуется фальсификационизмом, а радетели здесь уже превращаются в ревнителей. Особо на этой ниве отличился К.Поппер (215). Глядя на учёных, которые то и дело выдвигают смелые, потрясающие гипотезы, ревнители смекают, что поначалу гипотезы эти никто не может ни обосновать, ни опровергнуть. Для формалистического царства подобное положение крайне неудобно. А вдруг новая гипотеза окажется великой, т.е. возвысится над формалистически-критической командой. Ко всякой такой неожиданности надо бы иметь при себе верховную указку. С её помощью уже можно подобрать как бы твёрдо установленные опровержения, для чего, собственно, и сочинялись формалистические ловушки. Сработают эти опровержения в отношении к гениальной идее или нет, не так уж и важно. Конечно, лучше бы, сработали. Но даже если хотя бы на время появится право на менторский тон – это уже ревнительская победа, кусочек какой-то славы, да возвышенное место в академических кругах.

Сама идея фальсификационизма не нова. Проще бы её понимать в виде критического метода опровержения лжи: в декларациях, аргументах, теориях, поступках, или в полученных результатах. Фальши, нуждающейся в справедливой критике, в масштабной окружающей нас жизни немало. С древнейших времён она копошилась вокруг трона (академического, отраслевого или административного), на грабительском рынке, а о супружеских изменах лучше бы и не вспоминать (Бейтсон: 224).

В науке главенствуют таланты и гении. Но и то, и другое может полностью раскрыться в своих творениях, а может пребывать в периоде инкубации идей. Инкубационный период (даже если он подарит после потрясающее открытие) ничем конкретным себя не проявляет. Уже созданное научное творение, в то же время, может вызывать поначалу тысячу вопросов. Вот ревнители и выхватывают нишу между замыслом творца и его творением. Ниша эта – эксперимент и его поэтапная запись.

В подлинно творческом процессе прикасаться к эксперименту не следует, так как любой эксперимент – зона риска. Часто он – тайна и проблема для самого творца. Иные масштабные эксперименты оканчиваются трагически. Тогда обязателен разбор для выяснения причин возникшего сбоя. Этот разбор болезнен для многих, в том числе и прежде всего – для самого творца. Т.е. сам по себе научный поиск и крайне сложен, и, подчас, трагичен. Однако он, что очень важно, принадлежал и принадлежит исходно самим творцам, а также заинтересованному кругу лиц, шире – включённой в интерес к данной проблеме части общества.

Ревнителям в этой бытийной обстановке делать реально нечего, разве что мешать. Но именно этим они и занимаются, дабы потоньше отточить свой нюх на поиск какой-нибудь оплошности или научной крамолы. Прицелившись к проходному, в творческой работе дежурному этапу – нише между замыслом творца и его творением, ревнители раздувают отношение к данной дежурности до непомерных масштабов. По сути, второстепенная запись хода эксперимента превращается для ревнителей предметом формально-логических экзекуций и громких заявлений. Творцы, между тем, в своём многотрудном поиске создают всё новые и новые записи, отбрасывая прежние. А ревнители носятся по белу свету с идеей как бы самоценно застывшей формы записи эксперимента. Ведь она служит поводом многочисленных формально-логическим проверок на индекс «истины» или «лжи» разросшемуся корпусу ревнителей.



Чутким людям прыть ревнителей надоедает. Пригляделись к их аргументам: основной акцент – на предельной значимости фактуальных (как бы базисных) предложений наблюдения. Именно они (проходные и дежурные) признаны ревнителями подлинными, истинными, доказательно обоснованными фактами-предложениями (Лакатос: 153. 14). Однако в реальности эксперимента любые научные предложения (включая «базовые») являются и значимыми, и погрешимыми (153. 18), будучи продуктами именно промежуточных процессов широкого научного поиска. Поэтому ревнителям надо было бы уяснить: нелепа критика фигуриста в момент пробных прыжков, или космонавта при предварительной тренировке, или теоретика в ходе поиска творческого решения. А, с другой стороны, поисковые метафизические теории (от которых, вроде бы, отвернулись радетели/ревнители) исходно не являются ни доказуемыми, ни опровержимыми. Применять и к их проверке формально-догматические опровержения их предполагаемых фальсификаций – нелепо в высшей степени (Лакатос: 153. 23). Почувствовав шаткость своего положения, команда умеренных ловцов фальсификаций принялась признавать научными не только обоснованные опытом теории, но и те, что противоречат некоторым записям опыта (153. 11). Только творческим людям даже эти ограничения крепко поднадоели. Потому на замашки ревнителей возникла решительная реакция.
1.1.-2. Фиксация и мерцания
1.1.-2.1. Предложения и интенции
Нетрудно было сообразить, что все ревнительские усердия изначально были направлены именно на запись эксперимента, т.е. внешнюю структуру материала творчества. При этом существенно, что даже превознесённые ревнителями «базисные» предложения очень далеки от декларированной ими объективности. В поисково-творческом процессе, и, тем более, при анализе ревнителями смысла так называемых «базовых» предложений неминуемо возникает двойное толкование (298. 52). Т.е., с одной стороны, под «базовым» предложением скрыты от посторонних глаз творческие идеи, а с другой стороны, их объясняют мало адекватные интерпретации. Ибо любая запись представляет собою лишь форму для вложений в неё совершенно разных смыслов. Потому интерпретация предстаёт всего лишь приблизительным знаком содержания, а её материализованная запись – вторичным знаком знаков. Так считали Аристотель, Руссо и Гегель (89. 148). Или иначе: интерпретация – тень многосложного глубинного замысла, а её запись всего лишь – тень тени. Таков реальный вес «базисных предложений» ревнителей.

Суть в том, что ревнители изначально не обратили внимания на главное: «слова как знаки философского познания помогают только вспоминать обозначаемые ими общие понятия» (Кант: 116. 265). Действительно, первая ступень подлинного означения – вовсе не письменная, и даже не устная речь, а найденная душой интонация, близкая тому или иному эйдосу. Эта интонация постепенно переходит в область внутренней речи. От неё смысл воссоздаётся речью внешней, устной. А «письменная речь (langage ecrit) становится только изображением условностей, связывающих между собою другие условности» (Деррида: 126).

Следовательно, подлинным центром смыслообразования является душа творца. Письменный язык на этом фоне играет очень производную и вспомогательную роль. Он фактически «всегда выступает как подсобный приём и не имеет никакого созидательного смысла» (89.127). Такова же поэтапная последовательность восприятия идей, как бы зафиксированных текстом, только осуществляемая в обратном порядке. Т.е., письменную запись всегда предваряет, с одной стороны, практически неформальное возникновение и образование смысла, с другой – столь же неформальное его восприятие. Потому иллюзорны попытки радетелей изгнать духовную основу значений из логики фиксации предложений из собственно поискового пространства (Лем: 253. 272). Духовная основа значений, влияющая на мир идей, глубинно предопределяет собою строение любых знаков языка (Кант: 116. 318). Эта духовная основа представляет собой поистине «семантическое содержание, которое находится вне всякой формальной системы, даже если обратиться к бесконечной иерархии метаязыков»  (Таубе: 253. 271). Потому радетелям/ревнителям неплохо бы помнить о совете Платона: кто не тратит силы на фиксацию слов, тот становится богаче мнениями (211. 261е).
1.1.-2.2. Рождающийся смысл
Радетели, нацелившись на место «между» «Я» и восприятием информации, практически пренебрегли ценностью творческого «Я» актуального источника любых видов значений. Меж тем, место «между» подобно положению мостка, зависшего у краёв пропасти. Сам он предстаёт в виде неисследованной ревнителями глубины таинства психики, куда прячется тончайший процесс смыслопорождения (Э.Кайла: 253. 271). Пока кто-то возводит формальные заֺмки вокруг местечка «между», творец продумывает огромное количество идей, многие из которых даже не высказывает. Достоевский, например, работая над композицией романа «Идиот», почувствовал, что попал в творческий тупик. Созданный ранее план композиции никуда не годился, хотя была написана первая часть романа. Тогда Достоевский на две недели погрузился в творческое раздумье. В письме к Майкову он после вспоминал: «Перебирал по двенадцати планов в день, работая в течение двух недель беспрерывно. Голова моя обратилась в мельницу. Как я не помешался, я не понимаю». В окончательной записи романа эти 168 вариантов, естественно, никак не присутствовали. Хотя даже они – важнейшая составная часть созданного произведения. Без всей громады переосмысленных мотивов, характеров, комбинаций их взаимоотношений, произведение было бы совершенно другим – более худшим по внутренней сути, по философско-психологическим обобщениям.

Радетели вцепились всеми местами в строй развёртывания формальной логики слов. Однако специфика творческого сознания велика и значима логикой глубоко содержательной, многослойной, преодолевающей любые формализмы. «Для мышления подлинных искателей в науке было характерно систематическое нарушение, а то и просто незнание правил формальной логики» (Mahoney, Monbreum: 322. 47). Примись любой творец мыслить в пределах формальной логики, будь то Галилей или Эйнштейн, открытия их никогда не возникли бы (Вертгеймер: 322. 48). Пока творец продумывает создаваемую идею в глубине собственного «Я», он не нуждается ни в формальных правилах, ни в словах, ни в иных внешних знаках. Они необходимы только тогда, когда он стремится объяснить суть идеи другим (Гаусс: 60. 153). Когда сознание творца начинает отыскивать русло объективации для возникшей идеи, тогда лишь на помощь приходят намёки и образы. Они «могут быть воспроизведены и скомбинированы», имея форму «визуального или двигательного типа». А вот слова приходится подыскивать с трудом только на завершающей стадии поиска (Эйнштейн: 133. 282). Т.е., базисность предложений, на коей настаивают радетели формализма, со стороны творца, главного источника продуктивных идей, является эфемерной.

В спор с радетелями формализма начали вступать всё новые и новые творцы науки. В противовес традиционной убеждённости в строго рациональном, формально-логичном существе деятельности учёного, П.Фейерабенд, Ст. Тулмин, У.Селларс, Л.Лаудан, М.Полани и др. доказали, что источником обобщения фактов служат суждения, выносимые на внелогичной основе (322. 26). В этой связи, даже запись такого эксперимента, который приобрёл форму апробированного изделия, является неполноценной. Ведь она ущербна именно тем, чем гордятся радетели – описанием уже состоявшегося открытия науки. Ущербна потому, что открытие это на фоне быстро развивающегося знания, едва возникнув, принадлежит прошлому. А многие мысли сообщества учёных постоянно устремлены к именно будущему. Формально-логическому уму радетелей понять это невозможно. Иначе данная компания не отыскивала бы фальсификации в отношении к уже созданным творениям. Да и всякое осаживание творческого порыва оглядкой на созданное ранее, уже является недопустимым действием по отношению к совокупному творчеству. Именно поэтому «универсальным способом соединения элементов научного знания, не устраняемым никакими формальными процедурами, являются внелогические суждения» (Полани: 322. 26).

1.1.-2.3. Мир людей и формализации
Кроме внутреннего «Я» творца, созидающего новые проекты, значимы и способы общения людей науки. Согласно идее радетелей, формализованные, схематизированные записи способствуют логичности и объективности общения учёных. Т.е. как бы уточняют это общение. Однако творческие люди понимают друг друга с полуслова, полувзгляда. Им претят логические канцеляризмы. Поскольку первостепенно значима в творческом общении «отпочковавшаяся эволюция кинестетики и параязыка», которая развивается самостоятельно. Она выполняет незаменимые функции, для которых вербальный язык не пригоден (Бейтсон: 26. 377). Существо невербальной коммуникации предопределяет собою основные виды отношений: доверительности, уважения, любви, зависимости, страха, ненависти и т.д. (26. 377). Именно данные отношения мощно усиливают или обескровливают потенциал творческого общения. В то же время, псевдобазисные предложения, будучи служебными, подлинную результативность творческого общения совсем не отражают.

Круг ревнителей ведёт себя, порой, неуступчиво жёстко. Нередки ситуации, когда возникает конфликт между хорошо подтверждённой теорией и каким-то новым, не поддающимся объяснению результатом эксперимента. Ревнители в таком случае не церемонятся: новый результат эксперимента признается как бы фиктивным, даже отсутствующим. А вот отшлифованная формальной логикой теория ни в коем разе не приносится в жертву (Гемпель: 153. 44).

Круг подлинных творцов действует совершенно иначе. Для него непосредственно существенны коллективные ситуации обнаружения новой творческой идеи (Xюбнер: 54). В ходе коллективного творческого поиска главное внимание направлено на мерцающие контуры нового, неизвестного ранее опыта. В таком виде поиска формально-логические факторы не присутствуют вовсе (51. 213). А базисно значим сам коллективно-обновляющийся творческий опыт. На фоне этого опыта малозначимы даже собственные прекрасные утверждения участников поискового общения, выказанные прежде. Поскольку вновь полученные результаты могут их отменить. Соответственно, резко изменяются и существовавшие ранее выводы, даже считавшиеся ранее стратегическими (51. 213).

Способствует пониманию творческих людей с полуслова и полувзгляда сфера речевых контекстов и подтекстов. Любое предложение, даже самое простое, практически бессмысленно, если не учтён его контекст и подтекст. Контекст часто разводит один и тот же знак на противоположные полюса. Гром пушек, например, сам по себе малозначим. В реальности он может означать либо боевую канонаду, либо праздничный салют. И понимание смысла грома пушек происходит от окружающего контекста обстоятельств. Даже простое предложение «сегодня выпал снег», в зависимости от подтекста, будет означать восторженное ожидание зимы, либо в нём будет скрыта грусть об ушедшей любви, либо рабочий настрой коммунальных служб на уборку. Т.е. воспринимающее сознание, едва прикоснувшись к любому знаку и значению, тотчас оказывается перед спектром выбора на перекрёстке контекстов, с одной стороны, и на перекрёстке подтекстов – с другой.

Формально-логические правила радетелей предполагают перечёркивание, устранение действия хотя бы контекстов. Но куда же от них денешься, если выбранный контекст способен превратить в подлежащее каждое слово языка (Гербарт: 239). Ведь, акцент на то или иное слово совершает осмысленный и незримый жест сознания. Этот жест вообще не имеет языковой формы, являясь внутренней интенцией души. Именно потому, что в процессе означения первостепенна интенция души, «одни и те же слова могут использоваться при описании и класса, и его членов, причём, они будут верными в обоих случаях». Например, слово «волна» обозначает класс движущихся частиц. Но волна внутри данного слова сама «движется», становясь представительницей класса движений (Бейтсон: 303).

Интенция души – не просто средство обнаружения сути. Она способна опираться на мощные философские контексты. Скажем, Гераклит утверждает: каждая вещь содержит в себе все те свойства, какие в ней обнаруживают. Демокрит говорит: вещи не содержат в себе ничего из того, что мы в них обнаруживаем (187. 301). В формально-логическом плане можно свидетельствовать о коллизии между двумя мыслителями. Но коллизии нет, если мы обнаружим философские контексты: Гераклит стремится выявить качественное многообразие Бытия; Демокрита интересуют первоэлементы Мироздания. Т.е., мыслители рассуждают о разных предметах, а вовсе не об одном.

Радетелям принять бы к сведению, что при заданном контексте легко преодолеваются неоднозначности внешних связей высказывания (133. 216). Путём определения подтекста преодолеваются его внутренние неоднозначности. При заранее установленных контекстах и подтекстах фактически всякий текст попадает в духовно оформленный коридор заданного смысла. Т.е. контекстно-подтекстовая логика гораздо точней, эффективней и малозатратней логики формализованной. Фокус в том, что сами контексты и подтексты, изначально порождаемые интенциями наших душ, легко вливаются в лоно естественного языка, ни в каких искусственных формализациях не нуждаясь. А потому сферы подтекстов и контекстов сущностно противостоят видам формально-логического насилия в отношении к ним.

Например, радетели пытаются формалистически ухватить значения посредством введения в компьютер всех возможных синонимов слова. Однако каждый синоним проявляется лишь в собственном контексте. Заставить машину обнаруживать и обозначать контексты пока не удаётся. Ведь ей требуется ассоциативное мышление, у которого духовная природа по сравнению с материальным текстом. Не обладая таким свойством, машина переводит фразу «Крепок дух, хоть немощна плоть» как «Запах сильный, хоть мясо размякло». Добавляя к этому чудаковатому переводу множество ему подобных. Радетелям впору пойти бы навстречу естественным контекстам и подтекстам. Но сие для них означает капитуляцию и отказ от формально-логических императивов. Тогда радетели перестали бы быть самими собой. Они такого поворота категорически не желают, и сознательно «прикидываются, будто с этим ошкуренным языком, с этим их скелетным муляжом ничего особенного не произошло» (Лем: 253. 272-273).

Радетелям формальной строгости, порой, хотят помочь со стороны. Им периодически намекают, что кроме контекстов и подтекстов речи, действуют контексты и подтексты процесса невербальных означений. К ним относятся такие уточнения смыслов, «как поза, жест, выражение лица, а также контекст коммуникативной ситуации» (Бейтсон: 223-224). Т.е. возможен и часто возникает особый вид коллизии: контексты слов обещают одно, а контексты действий приводят к противоположному. Таковы часто слова любви и действия измены. Данная коллизия распространена также в деловых, торговых, политических отношениях.

Если требования формальной логики соотнести с общим миром контекстов и подтекстов, становится просто удивительно, как радетели не замечают их фантастической нестыковки. Научное общение, в данной связи, – не формально-логическая лаборатория с её полнейшей стерилизацией и замкнутостью от мира. В это общение органично входят миры контекстов и подтекстов речи, усиленные контекстами и подтекстами невербальной коммуникации. Никаких имеющихся и будущих формально-логических средств не хватит, чтобы включить в себя этот мощный океан значений. А любая попытка формально-логического приближения к данной цели чревата геометрическим ростом энтропии наращиваемых правил и норм. Тут нужны стратегически иные поиски.



следующая страница >>
Смотрите также:
Книга может быть интересна и доступна в понимании любому вдумчивому читателю
7594.17kb.
43 стр.
Бабиков В. Г. Психотерапия в сексологии
1336.89kb.
9 стр.
Сергей Владиславович Козлов
7850.57kb.
42 стр.
Инструкция для пользователя вселенной
1199.23kb.
16 стр.
Источники информации
56.17kb.
1 стр.
Лес и степь …И понемногу начало назад
73.93kb.
1 стр.
Буровский Андрей – Предки Ариев ббк63. 3
4301.2kb.
16 стр.
Послание к коринфянам — книга исправлений
355.8kb.
1 стр.
Чем Испания может быть интересна (аналитическая информация) Общие сведения об Испании
42.1kb.
1 стр.
Книга написана в 1949 г. Содержание Протопресвитер М. Польский 1 новые м
3763.96kb.
29 стр.
Зависимость: семейная болезнь
4615.25kb.
26 стр.
Валентин Распутин Жить по правде
83.06kb.
1 стр.