Главная
страница 1страница 2 ... страница 5страница 6
Игорь Алексеев: пять месяцев жизни и боли

Александра Зайцева
BBCRussian.com




Игорь Алексеев ушел из жизни чуть меньше месяца назад


Его называли гладиатором - он сражался со своей болезнью на виду у всех. Его называли писателем: он говорил, что писателем его сделала болезнь.

7 апреля 2008 года ушел из жизни поэт Игорь Алексеев. О том, каким он был за пределами своих еженедельных записей в блоге на сайте BBCRussian.com, телеканал Рен-ТВ снял документальный фильм "Продавец крови", который будет показан 5 мая.

"Меня зовут Игорь Алексеев. Родился в 1959 году. По профессии писатель", - с этих слов он начал рассказ о себе чуть менее года назад. Он не стеснялся откровенно говорить о себе, о своей жизни, состоящей из каждодневной борьбы со страшной болезнью - раком кишечника.

А люди - читатели сайта из разных уголков планеты - следили за его судьбой. Переживая, сочувствуя, ободряя. Удивляясь, как человек в таком состоянии может работать. Ужасаясь его боли.

Автор фильма, Елена Погребижская, была таким же читателем. Внимательно следила за жизнью Игоря и каждый раз замирала, когда он переставал писать. Пять месяцев назад она поняла, что об Игоре должны узнать как можно больше людей. Тогда она, собрав съемочную группу, отправилась в Саратов.




В Саратове очень много рудиментарных законов жизни, которых, например, нет в Москве уже и нет в каких-то других городах.[...] И это касается всего, любых договоренностей, поликлиника, больница - все через знакомых

Елена Погребижская,


автор фильма
"Ему, конечно, было там тесно. Потому что там много Салтыкова-Щедрина, по-прежнему", - рассказывает Елена Погребижская. - В Саратове очень много рудиментарных законов жизни, которых, например, нет в Москве уже и нет в каких-то других городах. Например, чтобы купить билет на поезд или самолет, тебе нужно обязательно найти кого-то, кто бы позвонил и заказал. Забронируйте вот столько-то там билетов. И кассир получит, видимо, какой-то там процент за бронь и только тогда можно купить билеты, причем они есть. И это касается всего, любых договоренностей, поликлиника, больница - все через знакомых".

Онкологическим больным лекарства полагаются бесплатно. Но это в теории, а на деле - семье Игоря Алексеева приходилось платить огромные деньги за то, чтобы избавить его от ежедневной боли. Вытерпеть которую, как он сам расскажет в фильме, невозможно, это сломает тебя, ты перестанешь быть человеком. Игорь же до последнего момента сохранял ясность сознания.



На кадрах - большой недостроенный дом Игоря. Его показывает жена, сам он уже не в состоянии так много ходить. Она старательно пытается избегать глаголов прошедшего времени. "Здесь мы хотим", "планируем", "построим".

В неиспользуемых комнатах верхних этажей - с голыми панельными стенами - лежат связки нераспакованных книг. Это сборники сказок для детей, написанные им самим в начале писательского пути. Когда с деньгами было совсем туго, жена оббегала все городские магазины с просьбой купить хоть немного.




Он очень здорово ругался с людьми, которые говорили, что есть такой умирающий писатель. Он очень сердился в эти моменты, говорил, что его рано списывать со счетов

Елена Погребижская,


автор фильма
"Как мне кажется, он не хотел принимать тот факт, что скорее всего умрет, и я не могу сказать, насколько это верная позиция, особенно в его случае, но я знаю, что он очень здорово ругался с людьми, которые говорили, что есть такой умирающий писатель. Он очень сердился в эти моменты, говорил, что его рано списывать со счетов", - говорит Елена Погребижская.

О том, что у него рак, Игорь узнал, однажды вернувшись с отдыха в Испании. Вскоре отказала почка. Началась тяжелая борьба - с болезнью, но, прежде всего, с собой.

До того момента друзья и знакомые знали Игоря Алексеева как красавца-мужчину, жизнелюбивого и веселого: он регулярно занимался в спортзале (гордился своими накачанными бицепсами), любил дорогие машины.

Работал кардиохирургом, позже ушел в бизнес, вместе с партнером взял многотысячные кредиты. А тут известие о болезни - деньги стали еще нужнее, чем раньше.

Так он и стал писателем. Сменил поездки по всему миру на перемещения по своему дому, компьютер и телефон теперь заменяли ему былую активность. Те, кто раньше называли себя друзьями, стали избегать его. И только молодая и любящая жена, а еще необыкновенная воля и сохранившееся жизнелюбие помогли Алексееву продолжать жить дальше.


Игорь Алексеев говорил, что продает свою боль, свою кровь - по капле, чтобы иметь возможность жить дальше


Он называл себя "продавцом крови". Он продает свою боль по капле для того, чтобы иметь возможность жить дальше. С экрана смотрит очень уставший человек. Иногда кажется, что Игорю слишком тяжело говорить - но нет, он продолжает.

Главы документального фильма перемежаются цитатами из блога Игоря Алексеева, который он вел для нашего сайта, и комментариями тех, кто следил за его жизнью все это время.

Многие из них не ограничились только словами поддержки: организовали помощь для семьи Игоря, устроили в Москве литературный вечер в его честь. Елена Погребижская попыталась найти некоторых из них. Не все согласились говорить "на камеру", предпочли молчаливую помощь.




У него было такое качество - он делился собой, своими знаниями с людьми, не ленился объяснять что-то

Елена Погребижская,


автор фильма
"Я думаю, он добрый, да, думаю, добрый. У него было такое качество - он делился собой, своими знаниями с людьми, не ленился объяснять что-то", - вспоминает Елена Погребижская.

Она для себя так и не смогла объяснить эту черту - не то, чтобы какая-то склонность к педагогике, но "некая врожденная возможность быть учителем, но Учителем с большой буквы".

До последнего момента он продолжал консультировать начинающих поэтов, которые ему писали.

"В тот момент, когда мы его снимали, его попросили написать рецензию на стихи очень-очень больной девочки. И он, перед компьютерной томографией - ясно было, что его голова была занята тем, что покажет она, - тем не менее он успел ответить и был очень доволен, что он сделал это до того, как мы поехали в больницу", - говорит автор фильма.



Провинциальная больница, какой ее увидела камера оператора фильма: белые стены, измученные лица. Игорь сидит у кабинета с результатами томографии в руках, ждет очереди и от боли начинает негромко постанывать. Весь кадр - не более пяти секунд. Но это концентрированная боль, от которой хочется закрыться, спрятаться или, по меньшей мере, выключить телевизор и не знать никогда о ее существовании.

В течение этих пяти месяцев, прошедших с начала съемок, рассказывает она, с авторами фильма происходили глобальные метаморфозы, касающиеся переосмысления "каких-то экзистенциальных вопросов любви и смерти, веры в бога, отношения к себе, к близким".

"Мы должны были его снять. И вообще должен был быть фильм об Игоре. Я считаю, извините за пафос, люди знать должны о нем, а мы в некотором роде - инструмент. Потому что он такой, потому что он такой, как я, такой, как вы, такой, как все мы".

"И если [эта] история всколыхнет чувства какого-то количества людей, и они на секунду задумаются о том, что они всю свою жизнь от себя гонят... - говорит Елена Погребижская. - [Если они задумаются] над этими вопросами: зачем я живу, так ли, что после меня останется, а что со мной будет в трудной ситуации, за что мне держаться, то я считаю, что мы все правильно сделали".


В моей ситуации скрывать болезнь глупо и смешно. Что значит моя ситуация? Ну, во-первых, род моей деятельности: бизнес и писательство. В бизнесе узнается все моментально. Там нужно быть честным. Не тянешь - сваливай. Это не тот случай, когда можно отсидеться за зарплату в конторе, ничего не делая, и получать деньги. А потом враз сдохнуть. Не-е, с бизнесом все иначе. Впрочем, я и так из него вылетел.

Далее, мое писательство. Я часто нарывался, сочиняя свои истерические поэзы или новеллки, на укор: терпи, не показывай вида, будь выше этого. Я отвечал просто: когда у тебя болит жопа, ты не думаешь о ромашках. И, если ты, писатель, будешь, терпя жопную боль, писать о ромашках - стихи будут не ромашковые, а жопные, и тебе никто не поверит. Потому что ромашки будут вонять жопой. Другое дело - стоит ли тогда заткнуться вообще. Я думал над этим. И понял - не стоит. Не получится. Пишущий пишет всегда. Закон природы. Пишущему просто деваться некуда.

Другой вопрос: стоит ли показывать свои дыры (не естественные отверстия в теле, конечно). Я обзвонил всех своих коллег-литераторов - и питерских, и московских. Они в один голос сказали: положи на все и пиши, что в голову въедет. Они правы, конечно. Потому что врать нельзя. В прозе можно приврать немного для красного словца. В стихах нет. Ни на грамм, ни на молекулу. Тебя расколют сразу, и ты обидишь своих читателей. Не этого они от тебя ждут. Поэтому я спокойно открываю створки шкафа, где хранятся аксессуары моей болезни.

Вот окровавленные донельзя простыни из московской клиники, где мне удалили почку. Я сильно кровил, а простыни менялись по распорядку. Поэтому они были очень красивые: белые в буровато-красных пятнах. Как будто карта какая-то.

Вот еще трубка пластиковая, которая торчала из раны после операции и не давала мне житья - дренаж. Специальных трубок нет. А это был просто кусок медицинского пластикового шланга с неровными краями. И он торчал из раны. Из живой раны глубиной несколько десятков сантиметров. А еще мочеприемник родной. Это уже из саратовской реанимации, где я испытывал гестаповские мучения. У меня была почечная недостаточность, и я ссал по десять литров мочи в сутки. А в это время в меня вливали жидкости круглосуточно через подключичный катетер. Сколько вливали, столько и выливал. Да вон оно все стоит: Стойки. Трубки на них. На концах трубок - бабочки-иглы такие. Сколько вен мне пожгли... А вот еще другие трубки, вернее, трубы. В них моя запекшаяся кровь. Это когда тромбовалась гемодиализная машина, и стакан моей крови оставался в ней. Так было раза три. А, вот он! Мой родной гемоглобинчик, еле живой. Он дошел до цифры 65, и я еле таскал ноги. Это из-за почечной недостаточности и потери крови. Что там еще интересного? Куча пустых флаконов и ампул и использованных шприцев, а также конвалюток от таблеток. Не куча - гора. Она выглядит красиво - все разноцветное такое. В дальнем углу ведро моих слез. Плакать я стал не сразу. Даже после операции, даже в реанимации я больше смеялся, чем плакал. Все пришло потом, когда я стал часто оставаться один и понял наконец суть своего приговора. Вот тут-то меня и разобрало. Резкого перехода от активной жизни здорового человека к парабиозу я не вынес. И плачу каждый день. Я не стесняюсь этого. Мои слезы чисты и горьки.

Да, забыл - вон там на полке сто томов Донцовой. Я их читал непрерывно, чтобы забить себе мозги. Получалось какое-то время.

Сейчас я не могу открыть ни одну ее книжку. На фиг...

Еще одну трубку заметил. Да не простую, а с мочеприемником. Он, по-моему, пустой. Это трубка от нефростомы, которую мне делали на правой почке, пытаясь спасти ее. Не спасли. Вот трубка и валяется. А смешно было с ней ходить. Дырка в боку, а из нее труба торчит, а на конце прозрачный мешок с мочой. Прикольно. Я даже привык к ней. Рядом валяются несколько использованных стентов. Это такая тоненькая трубка, которую тебе загоняют в почку, чтобы она работала. Щас один такой у меня внутри. Работает, судя по всему.

А в самой дальней и глубокой тени - моя смерть. Конечно, у каждого в шкафу (откройте!) своя смерть. А в моем шкафу - моя. Она амбивалентна в своем поведении. С одной стороны, шаги ее строго поступательны и остронаправленны. С другой - когда еще она доползет до меня? Правда, она может приблизиться рывком. Хоть щас, когда я это пишу. Я, конечно, боюсь ее, потому что я еще не совсем правильный христианин. Тем не менее, однако, у меня отношения с ней, как с женщиной, за которой ухаживаешь. Знаешь, что даст, но не знаешь когда. Интрига. А интрига - это уже весело. Во всяком случае, увлекательно. По-моему, я все показал. "Осторожно. Двери закрываются..."

Прозаические тексты начинаются с тяжелой истерики. Со слезами, соплями, ползанием по кровати или по полу. Она возникает из-за постоянных болей в животе. Боли средней силы, но длятся сутками. Мне нельзя принимать обезболивающие - накроется единственная почка. А там - программный гемодиализ и - крышка. Так что получаются клещи. Обезболивающие приходится-таки принимать. Но понимание надвигающегося ужаса приводит к потере разума и возможности как-то держать себя. Тяжелые больные вообще существа среднего пола. Тетки могут держаться как мужики. Мужики могут впадать в истерики, терять лицо, так сказать.

Приступы отчаяния заканчиваются либо сами собой, либо при чтении религиозных текстов, например "Канон молебный ко Пресвятой Богородице". Монотонная, плохо понимаемая кириллица заставляет уйти в сторону, спрятаться. Да и никто, собственно, не отменял чудодейственности православных молитв.

Этот выплеск ужаса приводит к заводу какого-то механизма сопротивления. Я пытаюсь делать физические упражнения. Даже купил пятикилограммовые гантели. Отжимаюсь от пола, приседаю, делаю корявые растяжки, что мне категорически запрещено. Да мало ли что мне запрещено... Эти спортивные судороги заканчиваются ухудшением самочувствия, усилением болей, появлением дикой слабости. В этот момент и принимаешь запрещенные препараты. Пробовал наркотики - они отстраняют от боли, но не снимают ее. Это я испытал еще после операции по удалению почки. Боли были страшные - почку во время операции просто выдирали из окружающих тканей и накосорезили Бог знает что. Поэтому кровило и болело отчаянно. Мне кололи промедол, но он, кроме одурения и диких глюков, ничего не давал. Остановились на обычных мощных обезболивающих, которые вкачивали чудовищными дозами, и посадили оставшуюся почку. Но речь о текстах, а не о наркотиках. Речь о жизни.

Я сразу понял, что люди в моем состоянии - слабые, капризные, невменяемые, подчас бесполезные для любого рода деятельности - это обуза. Обуза для всех: семьи, бывших знакомых, оставшихся поблизости друзей. Тяжело и фатально больные, они не в состоянии даже делать работу по дому (сегодня попытался пыль протереть с горизонтальных поверхностей - свалился). Писание или писательские судороги тоже никому не нужны. Так, развлекают прохожих на сайте. Короче, круг замкнулся. Надо искать возможность уйти. А как? Куда? Суицид в расчет не берется - дерьмо это. В больницу спрятаться не получится, онкобольные никому не нужны - портят статистику. К маме переехать - ее мучить. И так уже бьется из последних сил. Не знаю. Надо просто замолчать, исчезнуть из поля зрения, из сознания окружающих людей, которых ты убиваешь своим несчастьем. Для этого есть телевизор, компьютер, дальние комнаты, молчание, угол во дворе за густым деревом. Зимой, правда, тяжело будет делать это. Зимой люди стремятся ближе друг к другу, как птицы, чтобы не умереть от холода и голода. Но до зимы еще дожить надо... Надо уйти. Ресурс сострадания исчерпан. Говорят, что он неисчерпаем. Врут. Кончается все. Кончается жалость. Кончается сострадание. Кончается любовь. Кончается жизнь. Надо уйти.


Боли в боку стали нестерпимыми настолько, что я просто стал выть сквозь слезы. Обычные обезболивающие типа кеторола или баралгина для меня как вода. Только жопе больно. Да и противопоказаны они мне конкретно. То есть наглухо. Можно не заостряться на этом, но врачи сказали мне, что неприятности с почкой я поимел именно из-за них.

Я взял трубку и проорал маме: "Мама! Привези трамал. Сил больше нет терпеть!"

Я давал себе зароки не употреблять наркоты, а трамал - это синтетический опиоид. Кому интересно - гляньте в инете. Там про него много чего писано. Надвигалась ночь, да и дорога неблизкая - в пригород на маршрутках. Но мама все равно поехала. Напугал я ее.

Сразу влупил в бедро две ампулы отравы. Эффект наступает обычно через десять-двенадцать минут. Так было и на этот раз. Боль немного утихла и отошла в сторону. Но не исчезла совсем. Такая же история с промедолом. Он не снимает боль, а просто меняет отношение к ней. Во всех учебниках прописано. Совершенно пропал страх. Появилось какое-то дружелюбие и желание с кем-то потрепаться.

Залез в комп, ответил на пару комментов, потом позвонил своему критику. Догнался еще одной ампулой. Накрыло слегка сонной волной. Но спать бесполезно - не уснешь. Это когда траву куришь - сонливость, не приводящая ко сну. Нарушая все законы физики, закинулся парой феназепама, для пущего эффекта. Желания что-то написать, сочинить и даже прочитать не было. Не было никаких вообще желаний. Полная, всепогодная импотенция. Только лампочка мигала в голове: догнаться, догнаться, догнаться. Но я в этом деле уже опытный исследователь, поэтому размазывал кайф (легкий такой, но цепкий) как кашу по тарелке. Бродил туда-сюда, болтал с кем-то. Мама не уходила, пока не пришла жена. Мама боялась, что по дури выкину какую-нибудь штуку. Нет, мама, я тихий. Вернее, не буйный.

Ближе к ночи во мне сидело уже шесть ампул трамала и штуки четыре таблетки феназепама по 0,1. Нормально. Мне было все равно что делать: стоять, лежать, ходить, есть, разговаривать.

Уснул, вернее, отрубился часов в восемь вечера. Продрых всю ночь.

Утром, когда все ушли, посчитал, сколько осталось патронов. Четыре ампулы трамала и пачка феназепама. Плохи дела. Весь день впереди.

Раздраконил стетоскоп. Взял один из его шлангов. Зубами и правой рукой соорудил подобие медицинского зажима при внутривенном введении. Легко попал в вену. Но не успел убрать резину - из вены хлынула кровища. "Блин, чему тебя в школе учили". Оказавшимся рядом бинтом стер кровь. Оглядел стол, стул и пол вокруг - на фиг оставлять следы преступления в виде крови? Закинулся феназепамом и поехал...

Короче, проторчал два дня. Честно говоря, получил какой-то отдых плюс яму в голове, которую засыпать трудно как-то. Совершенно не пишется. Комп вызывает отвращение. Боли вернулись. Страх и безысходность - вот они. Получается, хочешь что-то делать, именно хоть что-то делать - уйди от трамала и его друзей. Вой от боли, травись чем попало, но не суйся туда, где вечный покой и оттяг. Недолго продержишься. Сгоришь на передозе. А что самое худшее из того - превратишься в растение. Может быть, домашнее, но никому не нужное.

Стыдно плакать. Вернее, не плакать, а тихонько скулить. Это страшнее. Мама однажды не выдержала и сказала: "Ты поплачь громко, и все успокоится". А я не могу уже громко плакать. У меня нет сил просто.

Стыдно не иметь физической силы, чтобы проделывать элементарную домашнюю работу.

Стыдно дожидаться наступления ночи, какой бы она ни была. Ночью как-то можно спрятаться, если не сильно болит.

Стыдно бояться утра. Немощного, плаксивого утра, когда, шатаясь от накануне выпитых таблеток, прешься в ванную.

Стыдно и страшно видеть себя в зеркале. Это пытка. Суховатое, с заострившимися скулами и подбородком лицо. Глаза, полные страха и безнадеги. Стыдно. Тем не менее почему-то я стал более тщательно бриться.

Стыдно не зарабатывать денег. Поэтому даже есть не хочется. Вру, конечно, я достаточно упакован, чтобы не ныть на эту тему. Ну, машина покороче, ну, ремонт недоделанный. Да и хрен с ним.

Стыдно лениться. Хотя это не лень, а выкидыш слабости телесной. Падаешь на постель и лежишь пластом. И ничего не надо.

Стыдно глотать успокаивающие таблетки. Правда, это делаю редко, когда спасаю мозги от боли. Постоянная трех-четырехсуточная боль может просто свести с ума. Однако эти хитрые таблетки тоже не подарок. Затупляют разум. Не дают соображать.

Стыдно завидовать здоровым, сильным и успешным. Как я внимательно разглядываю 70-80-летних людей! Мне не быть таким. Вот и разглядываю.

Не стыдно подъезжать к дому на огромном черном джипе, дарить жене охапку цветов, а потом везти всех в лес и там жарить шашлык какой-нибудь, играть в мяч или в бадминтон. В обнимку с женой гулять по лесу. Завести ее подальше в тенистые кусты...

Не стыдно тяжело и мощно работать, тащить фирму к обогащению, бороться с конкурентами, налетать, проваливаться, падать, опять подниматься. Это не стыдно.

Не стыдно быть старым и больным человеком, который понимает, что старость и сопутствующие ей болезни скорее подарок, нежели наказание.

Не стыдно тусоваться где попало, что-то выдумывать, тут же все это дело осуществлять и удивлять окружающих своим креативом (мерзкое слово, но оно в теме).

Не стыдно просто ходить на работу и отсиживать там положенное время. За небольшие деньги, правда...

Пропасть.

И я на том краю, где "стыдно". И ничего не могу поделать. Перепрыгнуть не удастся. Расстояние большое между краями, да и сил нет. Какой-то мост сочинить? Но пропасть ширится постоянно - не угадаешь. Можно подойти к краю и глянуть вниз, в бездну. И услышать тяжелый низкий вой. И отойти в страхе.

Я пробовал это делать. Не хочется больше. Я чаще смотрю на небеса. Там тихо и легко. И не стыдно.

Друг позвонил поздно вечером. Я уже пытался заснуть или задремать хотя бы. А он позвонил. Голос бодрый такой и напряженный слегка. Я знаю почему - он машину вел, подруливал к дому своему. Я много чего знаю. И о друге тоже.


следующая страница >>
Смотрите также:
Игорь Алексеев: пять месяцев жизни и боли Александра Зайцева
1123.97kb.
6 стр.
Игорь Шафаревич Статьи Шафаревич Игорь
772.75kb.
6 стр.
Литература и публицистика алексеев С. П
76.01kb.
1 стр.
Муркаш районӗнчи культура учрежденийӗсем пичетре (2011-мӗш ҫул) Культура Зайцева, Е
135.31kb.
1 стр.
Описание семинара: Курс рассчитан на 4 занятия через день по 3 часа. Такая форма обучения легче воспринимается слушателями и у них остаётся свободное время между занятиями для самостоятельной практики дома. Рассматриваемые заболевания
21.11kb.
1 стр.
Алексеев Игорь Геннадьевич, 129-96-29
45.97kb.
1 стр.
Автобиография Зайцева Дмитрия Владимировича
28.79kb.
1 стр.
Тезисы Андрей Алексеев (СПб., независимый исследователь)
334.16kb.
1 стр.
Технология производства свинины на комплексах
34.31kb.
1 стр.
Протопресвитер Василий Зеньковский пять месяцев у власти
3240.58kb.
17 стр.
Пять часов размышлений над «правилами жизни» Януша Корчака
69.63kb.
1 стр.
Алексеев, О. А. Владимирец : стихотворение / Алексеев Олег Алексеевич // Вчера и сегодня, ХХ век: антология псковской литературы. Псков, 2001. С. 14. О. А. Алексеев род в 1934 г в с. Владимирец Островского р-на Артемьев, А. Р
50.59kb.
1 стр.