Главная
страница 1страница 2страница 3страница 4



Лев Мистецкий. Интервью

Лев Мистецкий

Интервью


Киев

Украина


Дата интервью: июль 2004

Интервьюер: Элла Левицкая


1 кассета, 1 сторона
Сегодня 7 июля 2004 года, город Киев. Я, Элла Левицкая, провожу интервью со Львом Федоровичем Мистецким.

Лев Федорович, когда и где вы родились?

Я родился в городе Житомире в 1924 году 21 апреля.



Лев – это ваше русское имя. А еврейское имя?

Лейб.


Ваши родители откуда родом, отец где родился?

Отец – в Житомире, а мать, кажется, в Житомирской области. Я не знаю, в каком году.



В каком году родился отец?

Отец родился в 1885 году.



Как его звали?

Фридель Абрамович.



А маму?

Она в Житомире жила, но она родилась, по-моему, в Житомирской области. Я не знаю, в каком районе. Или в Коростышеве, она говорила, я уже не помню.



В каком году мама родилась?

В 1886 году.



Как звали маму?

Марья.


Маминой девичьей фамилии вы не знаете?

Вайсман.


Еврейское имя у мамы было?

Так и звали ее – Мариам. У меня не было метрики даже. И потом мне из Житомира прислали метрику, и там она звалась Мариам Фроимовна.



Дедушка был Фроим?

Фроим.


Вы знали кого-то из родителей отца? Бабушку, дедушку?

Я знал имя только, - Абрам. Но я его никогда не видел. А мама Сура называлась. Они в Америку поехали. Потом мне рассказывали.

Расскажите сразу о семье отца.

Они там родились, и вот, в 20-х годах, я не знаю, в каком году, семья отца решила уехать в Америку. Или им плохо жилось тут все-таки… Она хотела уехать в Америку. Наша семья сидела уже в поезде, уезжать в Америку, потому что заработки были уже… Он (нрб) работал, мало зарабатывал, потом он еще ездил на лошади, пассажиров возил, зарабатывал. Было тяжело семье. Это было в 20-х годах. А его отца родители решили уехать в Америку. И мы сидели уже в поезде, ехать в Америку. Но родители мамы не ехали почему-то. И вот, пришел отец ее, мамин отец. Он был певчий в синагоге, кантор, он был кантором в синагоге. И вот, он пришел и говорит: «Маня, на кого ты нас оставляешь? Я уже старик. Почему ты уезжаешь?». Она расплакалась, и мы забрали вещи, из вагона уже. Мы сидели в вагоне и не поехали. Это я знаю, это я помню. Ну, не помню, а мне рассказывали.



Вы уже тогда были, родились?

Я уже тогда был. Я уже тоже должен был ехать, самый меньший. У меня же были еще два брата и сестра.



Старшая?

Они все старшие. Брат 1914-го года. Самый старший брат Миша был, 1914-го года. Средний брат, Иосиф, - 1917-го года. Сестра Поля, или как, Песя – 1921-го года. И я, 1924-го года. Так вот, мы все вместе сидели в поезде, мы вышли и не поехали. Мы не поехали.



А вся семья?

А семья его поехала, его семья поехала. Я не знаю, кто там, я знаю, что там отец был, и там братья были.



А по именам вы знаете, помните?

Так вот, один брат в 1934 году приехал сюда. Значит, он был в Америке, потом был студентом, коммунист, профсоюзный деятель был какой-то, сидел в тюрьме. И он решил уехать обратно в Россию. И его сюда приняли, так как коммунист он был, и что-то, забастовки, делали они… И он приехал в 1934 году сюда. Один. А все остальные там были. И кто они, и где они, я не знаю ничего. Абсолютно ничего не знаю.



А того, который вернулся, как звали?

Того, который вернулся, Лева звали, фамилия его Финк была. Фамилия его Мистецкий была, но он себя назвал Финк – как коммунист, или революционер. Вот, это он приехал из Америки. Потом он попал на войну, ему отняли ногу, уже тут, когда была война Отечественная. И он умер в 1968 году в Киеве. Жил он в Киеве на улице Ленина.



А когда он вернулся?

Он вернулся в 1934 году.



Он в Житомир вернулся, или сразу в Киев? В 1934 году?

Нет, он поехал в Киев, потому что старший брат отца был в Киеве, брат Айзик. Старший брат отца, Айзик, жил в Киеве. Он не поехал. Еще поехали какие-то родственники. У него большая семья. Я даже не знаю… Сестры были… Но этот Айзик был в Киеве. Он жил на Круглоуниверситетской улице, 16/2. Я его никогда не видел. Увидел только после войны. В 1951 году я к нему приехал. Он еще жил. Ему было тогда 73 года. И этот приехал тоже в Киев. Теперь, куда наша семья делась?



Вы не знаете, кем дедушка работал?

Какой?


По отцу.

Не знаю, понятия не имею.



А папа с самого детства, что-то он вам рассказывал? Он в хедер ходил?

Что он работал слесарем на заводе, велосипедном заоде. И потом он работал, возил пассажиров, чтобы заработать деньги. В 1930 году, так как мы жили плохо, и так как мы не уехали в Америку, семья наша переехала в Днепропетровскую область. Там организовывался колхоз «Най Вег», еврейский колхоз. И мы поехали в этот колхоз, Днепропетровская область, тогда назывался Божедаровский район, колхоз «Най Вег». Так вот, в этом колхозе мы работали. Нам «Джойнт» за их счет строил дома еврейские, это в 1930 году. Построили дома, и отец учился на тракториста, заболел. Когда надо было лезть под этот трактор, он заболел. И он болел, и в 1934 году он сильно заболел туберкулезом. И он болел почти до самой войны, до 1941 года. В январе 1941 года он умер. Мать работала в колхозе на всех работах. Тут не говорят, что евреи работали. Самые тяжелые работы: вязала снопы, полола свеклу… В колхозе все-все было. Доила коров, работала на молотилке. И маму представляли к Герою Социалистического труда. Если бы не война… Она уже и на съезды ездила, потому что она была очень… Потому что надо было обеспечивать семью. У нас трое детей было. И мы тут же все работали. Я, например, с 10 лет уже работал в колхозе. Ну, как в колхозе? Я учился в школе, но в летнее время мы все работали. Я пас скот, я на молотилке, я же маленький был, 10-12 лет. И братья работали. Старший меньше работал, а средний работал. До 3-го класса, перый, второй и третий, я ходил в школу. Украинская школа, там же Украина была. Я ходил в школу. С 4-го класса я ходил в школу за 8 километров. Было большое село Гуляйполе. Только не Запорожской области, где Махно был, а Гуляйполе Днепропетровской области. Есть там Гуляйполе. Я ходил туда в школу по 10-й класс.



Все ногами?

Да. Зимой, например, мы на квартире там были. Зимой, когда холод. Как только становилось тепло, мы шли пешком, все время ходили пешком. Тогда атобусов не было, ходили пешком. И учился я.



Давайте, немного вернемся к вашему отцу. Отец в хедере учился?

Отец был безбожник.



Он вам не рассказывал о своей семье? Как родители к этому относились? Родители верили в Бога?

Он грамотный был. Где он учился, как учился – я не знаю. Но он много говорил. У него были друзья, и он что-то говорил… Но я не знаю, где он учился. Я не знаю, где мать училась. Что-то она тоже кончила, но она не очень грамотная была.



В вашем детстве на каком языке разговаривали?

На еврейском. Я его забыл. Мне напоминают – я могу, если мне что-то будут говорить по-еврейски, я пойму и буду даже говорить. Но я очень мало общался на еврейском языке. Понимаете, в этом колхозе «Най Вег» сначала евреи работали. Потом постепенно евреи начали уезжать. Тут у нас оскорбляли ереев.



Это до войны?

До войны. Ну, вот, говорили, что, допустим, как вам сказать, что «жиды хорошо живут» – вот такое вот. В колхозе работали, все такое.



Это был чисто еврейский колхоз?

Чисто. Потом начали приезжать. Евреи начали постепенно выезжать, а украинцы заезжать.



Вы говорите, что в селе «Джойнт» дома строил. Как село выглядело?

Это был поселок в два ряда.



Одна улица?

Одна улица, да. Это было село. Значит, если сказать, какой дом был, значит, дом был или черепицей покрыт, или даже железом, жестью был покрытый. В доме были комната, кухня, спальня. И этом же доме – сарай, прямо единый дом. Двери в сарай открывались так: верхняя половина и нижняя половина. Была же корова у нас, держали корову. Она высунет голову и дышит воздухом. Она не может выйти, потому что низ закрыт. Огород у нас был. Целый гектар огорода. И мы обрабатывали огород, потому что надо было что-то…



Но это чисто ваше было?

Да. Половина засевалась кукурузой, половина засевалась картошкой, свеклой… Ну, все такое, на семью. Обрабатывали сами огород. В колхоз ходили. Это очень тяжелый труд. Кто-то думает, что евреи не работали. Я не знаю, мы работали. Значит, в 1934 году отец сильно заболел. И тогда он был уже сторожем, помогал. В 1941 году в январе месяце он умер.



Это еще до войны?

До войны, да. Старший брат работал в Днепропетровске. Меньшего забрали в армию. Работал в Кривом Рогу на шахте.



Это до войны?

До войны.



А в Днепропетровске кем работал брат?

Брат работал корректором в газете. Там был металлургический завод имени Петровского, так он работал корректором. А меньший кончил 7 классов, кончил курсы электриков и поступил электромехаником, электромонтером. Вот этот меньший, из Кривого Рога, очень толкоый был, меньший. Сейчас я не знаю, кем он был бы, если б он жил. Он уже в войну хотел, чтобы я поехал к нему. Так вот, меньший нам построил в селе, до войны еще не было электростанций, колхозные деньги были. Так он нам привез динамомашину и сам устроил нам электростанцию. Еще до войны ни у кого не было в селах электростанции, а у нас уже был двигатель. Сделали проводку, и в каждом доме уже была электролампочка. Это он сделал. Это мой брат Иосиф, он погиб. Так на войне этот остался жив, а его убили. Где-то он в разведку ходил, пленных привозил… Он очень толковый был, очень умный был. Он окончил пехотное училище в Симферополе. До войны служил в Симферополе. Когда отец умер, он приехал. Но он уже не застал отца. Старший похоронил его. Отца завезли в какое-то еврейское село далекое, где было кладбище. У нас даже кладбища своего не было.



Вы помните Житомир вашего детства? Еще до переезда в колхоз?

Очень мало помню, но помню.



Евреев там много было?

Очень много, конечно! В Житомире были, а в селе-то мало было. Мы же уехали… В 1930 году мне было 6 лет, даже 6 не было, когда мы переехали в Днепропетровскую область. А что я помню? Я помню деда – я его видел один раз, помню мамину сестру. Циля была такая сестра у мамы. Она меня водила где-то в лес, я помню. Там я стишок рассказыал, что-то такое. Я помню, в детском саду.



Вы в детский сад ходили?

Нет, не детском саду. Просто я ходил, куда-то она меня вела. Рассказывал стишок.



Дом свой вы не помните?

Не помню. Я помню что-то в окно я смотрел, как солдаты шли, пели песни… «По морям, по волнам, нынче здесь – завтра там…». Это я помню. Так и пели.



А о маминой семье, о маминых родителях?

Мамины родители. Бабушку я не помню, не знал, она умерла. А дедушку я помню. Раз видел только. Больше никого не помню.



А как он выглядел? Вы помните?

Он такой, белый… волос такой, белый был.



Борода, да?

Да. Что-то один раз, я помню. Больше никого не видел.



А кого-то из мамииных братьев и сестер?

Вот эта только сестра, Циля. А потом мне говорил старший брат, что вторая сестра была революционерка. И, вроде, ей памятник в Житомире был. Я не знаю. Вроде ей поставили памятник, как революционерке. Это мамина сестра. Больше я ничего не знаю.



А о мамином детстве не знаете, да? Семья, наверно, была религиозная, раз дедушка был кантором?

Мама была религиозная.



Это папа у вас был безбожником. А мама…

Мама ходила, Богу молилась.



А где?

Ну, там, в селе. Они собирались.



В колхозе?

В колхозе.



Там синагога была?

Не синагога, синагоги никакой не было. Сколько там того села – 35 дворов. О какой синагоге можно говорить? Она рассказывала. Даже песню вот эту я знаю: «Купите папиросы». Я ее пел все время, но я слова не знал. Сейчас кто-то мне переписал слова. Там еще были песни: «Бэлка…». Я помню песни эти еврейские. Мама хорошо пела песни эти еврейские. И я пел. Я был запевала в армии. Потом братья же работали. Сестра училась в первом классе, кончила первый класс только еврейской школы. А больше никто не кончал еврейскую школу. Потому что мы покойники. Откуда нам… Допустим, киевляне. Они знали родственников, все между собой… У нас же не было никаких. Вот это отец, мать, все… Ну, соседи были. Мы знали соседей. Евреи были. Я их помню. Был Гиберман по фамилии, был… Смоляр, председатель колхоза был. Колхоз, понимаете? Работали в колхозе. Тяжело работали. И снопы вязали. Тогда же комбайна не было, жатка была. Вязали снопы. На всех колхозных работах мама работала. И работала так, чтоб заработать что-то. Вот она, допустим, когда уже сняли урожай, она стояла у молотилки и подавала снопы. Пыль на нее вся садилась. Глаза завязаны. Снопы вязала, я же говорю, ее представляли к Герою Социалистического труда. Если бы не война, она была бы им. Потому что хотели показать, что среди евреев есть… Потому что при советской власти надо кого-то показать.



Вы говорили, что мама была религиозной. У вас дома еврейские праздники отмечали в вашем детстве?

Отмечали, что-то было там. Мы же очень бедно жили. В 1933 год у нас был голод. Вот говорят, что голодомор у украинцев. Мы тоже чувствовали голодомор. Что нас спасло в 1933 году? У нас была соя, на чердаке была соя. Нечаянно мама или кто-то перекинул на сою керосин. Тогда же варили – был примус, и перелили керосин. И эту сою нельзя было кушать. Так на чердаке окошко было, и залетали воробьи туда. Воробьи залетали и клевали эту сою. Я и брат меньший залезали на чердак, а эти воробьи залетали, а брат старший закрывал окошко, и мы их били, потом варили, перышки снимали. И каждый, сколько там было, по два, по три, кушали этих воробьев. Еще траву кушали. И мясо это воробьиное. И это нам спасло жизнь. Так бы мы тоже умерли с голода. Голод для нас был такой самый, как для всех. Потому что все зерно забрали.



Это из колхоза?

Да.


А вот то, что вы для себя садили, это тоже забирали? Ну, на огороде?

В 1933 году я не знаю. Тогда же, в общем, приезжали, забирали. Все шло на хлебозаготовки. И вот, на хлебозаготоки хлеб забирали, и мы остались ни с чем. Что там было, что осталось – я не знаю, что там было, но так мы выжили. Тоже голодали – как все. Мы не в городе жили. Это что касается семьи. А что касается меня, то…



А вы не помните, маца была в доме на Песах?

Редко, но была. Редко. Мама пекла мацу. Я помню, в колхозе, когда урожай собирали, собрали уже весь урожай, то на улице столы ставили и делали праздник урожая. Туда привозили вишни. Компот был для нас как лакомство. Сейчас компот все пьют. А тогда компот… Посадили сад уже. Но сад только начал расти. Еще не было фруктов. Потому что мы сначала года 2-3 строили дома. Сами строили. Кто был строитель, кто… Дома строили за счет «Джойнта». А потом советская власть запретила «Джойнту» давать нам деньги. И мы жили на свои. Где-то в 1933 году кончили строить. Сколько-то настроили. Поселили этих евреев, приехали с разных мест. А потом запретили. И уже нам никакой помощи нет. Ну, еврейский колхоз виноградник сделал. У других не было виноградников. У нас был честный председатель колхоза. У него семья была большая. Так даже пели такую песню: «Голова колхоза Смоляр очень беспокоится, что колхозная корова у него не доится». Ну, как? Бедный, он взял из колхоза корову. Он ее кормил и доил, чтобы детей накормить. Вот это все, что сделал.



А вы не знаете, как ваши родители познакомились? Сватовство было, или… Папа же в Житомире жил, а мама где-то под Житомиром.

Я не знаю, где она жила. Или в Коростышеве она жила, я уже не помню. Я же не знал, что они так умрут скоро.



Не рассказывала мама, у них была традиционная свадьба?

Ничего не знаю.



А о погромах что-нибудь рассказывала? Были в Житомире погромы после революции, во время гражданской войны?

Мне рассказывали про погромы, рассказывали. Они рассказывали, что при Петлюре погромы были. Но я ничего не знаю. Подробностей я не помню.



Но из семьи тогда никто не пострадал тогда?

Я не знаю.



Как люди вообще узнавали об этом еврейском колхозе?

Я знаю, как отец узнал. Где-то он начал искать работу, кто-то ему сказал, и семья уехала. Он туда поехал сам. Узнал, что там строятся дома. Мы жили в какой-то халупе сначала. В палатках.



Там уже?

В Днепропетровской области. А потом построили и дали нам уже тот дом.



А как это село называется?

Назывался «Поселок 101/2». Почему-то не знаю, так я помню. Значит, Днепропетровская область, Божедаровский район, Гуляйпольский сельсовет, Поселок 101/2, колхоз «Най Вег». Вот это мы получали по такому адресу письма. Улицы не было, одна улица, больше не было.



А там были магазины, мастерские?..

Не было магазина.



А где же вы продукты брали?

Продукты нам привозили, или мы ехали в Гуляйполе, это село за 8 километров. У нас было ближе село, Малософиевка, это не наш район, и с другой стороны – Любимовка. А мы до сельсовета, до Гуляйполя. Мы оттуда шли на базар, продавали. Я помню, мама с коровы продавала масло. Сделает масла, набьет масла, потом идет продавать. Если она не продала, она идет домой и плачет. Потому что надо во что-то одеваться. Она ходила в село Гуляйполе, продавала масло, продавала продукты… Тогда это большое село было.



Это все на себе тащила?

Тащила на себе. Пешком. Ну, подвода, бывало, что едет подвода туда колхозная. На базар возили. Когда возили, а когда и пешком ходили. Я в большинстве пешком шел в школу. Пешком 8 километров каждый день.



Это вам на 2 часа выходить раньше надо было?

Да, я выходил. Опаздывал в школу. Идем в школу, опоздали, а они: «Вот, нацмен» – тогда «жиды» не хотели говорить, а нас называли «нацменами» - национальное меньшинство. Вот это в школе когда я учился. В украинской школе я учился. Сначала у себя. Учительницы были еврейки. Бэла Львовна была учительница в первом классе, а во втором и в третьем уже была Нюся Исааковна. Но они в украинской преподавали школе. А потом, в четвертом классе я уже ходил туда в школу.



Это вы все вместе ходили – братья и сестры?

Нет, нет. Свои, товарищи. У меня было трое товарищей. Я помню – Хаим Соколовский, Боря Каганский и Петя Павловский, вот такое дело. А с одним товарищем я потом, уже после войны, встречался, и на работу он мне помог устроиться. Потому что я там же не жил. А потом, значит, в школу ходил. В 1941 году, когда отец заболел сильно, братьев не было, а его надо было в больницу возить, отлучаться и где-то дома быть, и корову смотреть. Я учился в 10 классе. А тогда 10 классов было самое большее. Я учился в 10 классе, но я пропустил больше 50 процентов учебного класса, в 10 классе. Потому что отец болел, а мать работала, сестре надо было помогать. Она училась тоже.



А сестра тоже уехала?

Сестра уехала на медсестру учиться.



А куда?

В Днепропетровске она училась. А потом, там был район Стамидовский (?), она там работала медсестрой.



Далеко все-таки.

Далеко. Евреи всегда разбросаны.



Маме трудно было?

Маме трудно, конечно.



Но хоть вы были при ней.

Я при ней был и брат, когда он уже работал, немножко помогал. Но я пропустил, и поэтому на осень мне было два экзамена в 10 классе. Но я сдал, я хорошо учился, неплохо учился. Я сдал, когда началась война.



Давайте еще вернемся к вашему школьному детству. Вы поступали в пионеры, в октябрята, в комсомол?

Конечно. В пионеры я поступал.



А как это проходило, не помните, прием в пионеры тогда?

В пионеры, я помню, где-то в школе принимали. Галстуки нам надевали красные. Когда я был в 4-5 классе мы первоклассникам что-то рассказывали…



Октябрятам?

Октябрятам рассказывали. Октябренком я был. Да, я же был и октябренком, и пионером. Ходил туда. Наши ученики тоже ходили, украинцы, в основном. Я уже с украинцами учился.



Евреев мало было?

Со мной был один в 6 классе. Он остался на второй год почему-то. Потом одна была девчонка, старше меня, с 1923 года. Она училась в старшем классе. Еще один в меньшем классе учился, он на год моложе был. Я один только сохранился. Мы дружили. Ваня Косевцов, лучший ученик школы, Вася… Украинские дети, мы учились вместе в школе. Что-то мне говорили, бывало, конечно. Евреям всегда что-то там скажут.



Но говорят, что до войны вообще не было антисемитизма. Некоторые рассказывают. Редько говорит, что вообще не было антисемитизма до войны. Все-таки, где-то не было, а где-то и был, да?

Был антисемитизм.



Чувствовалось?

Да.


А учителя?

Учителей не было.



Это именно ровесники?

Уже начали говорить что-то такое, что евреи хитрые…



Уже было?

Уже говорили, но слово «антисемитизм» я узнал уже после войны.



Вы помните, когда начались аресты в 1936-1937 году?

Конечно, я помню.



Расскажите.

Это украинцы. Я был на квартире. Не было такого, чтоб евреев забрали. Садили там за что-то – это я знаю. У нас маленький колхоз, сколько там этих евреев?



Не тронули, да?

Не тронули. Но когда я в школе был, мы на квартире были, на квартире, зимой. В самые морозы были только на квартире. Платили, я помню, 10 рублей и жили на квартире.



Это вы были с друзьями там или с братьями?

С товарищем был, да. Тоже еврей.



Вы же тогда были маленькие, и так жили самостоятельно?

С 10-12 лет я уже работал в колхозе и жил самостоятельно. Я себе за лето зарабатывал на жизнь зимой. Ну, как, не все зарабатывал, но зарабатывал. Для того, чтобы заработать еще что-то, я садился на лошадь и ехал. Называлось «Сводку возить» - сведения, что колхоз делал. За 8 километров это я ехал, подрабатывал. Чтоб больше заработать, я пас скот.



Такая, даже в детстве, была ответственность?

Да, большая ответственность. Все время я работал. Вот было такое, например. Огороды у нас были. Я прихожу из школы за 8 километров. Пришел из школы, а мать же в колхозе работает, надо в огород. Она мне говорит, что надо посапать. А я же не хотел, так она мне и говорит: «Вот это ты должен посадить, вот это ты должен посапать». Допустим, картошку посапать. И она мне показывает. Я, как заяц, обходил, чтобы скорее сделать. Копаю, сколько она мне даст, задание. Надо же было делать. А потом я убегал. Она уже ко мне не придиралась. Уже говорит: «Вот это ты сделал, можешь идти». Я ходил, надо же было и гулять. Зимой – на коньках, на лыжах, такое вот.



На коньках, речка была?

Речка была. У нас ставок был за полкилометра. Мы ходили туда на каток. На коньках, на лыжах.



Вы начали про аресты говорить, что вы жили на квартире

Значит, я был на квартире. Ночью пришел «ворон черный». И у нас хозяин был – солдат царской армии. Солдатом он был. Он болел все время.



Старик?

И его забрали. И я сказал им: «Чего же вы забираете? Он больной. Что же он сделал, когда был солдатом?» – «Замолчи! Потому что мы и тебя заберем». Вот это сказали. Потом у нас учителей посадили, тоже было. У нас была учительница химии и физики. Очень толковая учительница. Она нас хорошо учила. Ее почему-то сделали украинским националистом. Она заврайоно в районе, за 30 километров район был, ее сделали националисткой. Она плакала ходила. Ее еще не посадили, она ходила, плакала. Сначала не сажали, она ходила, плакала по школе. И директор сказал, что, а она серьезная была такая: «Она вам не улыбается, она враг народа». Вот такое вот. Она была очень хорошая учительница. Мы чуть не плакали, когда… А потом ее не стало.


следующая страница >>
Смотрите также:
Интервью Киев Украина Дата интервью: июль 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона
724.88kb.
4 стр.
Интервью Киев Украина Дата интервью: октябрь 2003 Интервьюер: Элла Левицкая 1-я кассета, 1-я сторона
430.04kb.
3 стр.
Интервью Киев Украина Интервьюер: Элла Левицкая Дата интервью: июль 2003 1 кассета, 1 дорожка
564.32kb.
3 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета 1 сторона
839.68kb.
6 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая
554.85kb.
4 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона
594.49kb.
5 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: март 2006 Интервьюер: Элла Левицкая
381.1kb.
3 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: январь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
548.81kb.
4 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
563.55kb.
2 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
569.91kb.
4 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: октябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
373.94kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
408.64kb.
3 стр.