Главная
страница 1 ... страница 2страница 3страница 4страница 5

Эйн. Сие унизительно?

Чебышев. Проще, наверное, если бы были воздаяние, ад. Ясность была б хоть какая-то, все-таки.

Пауза.

Знаешь, Виталик, было время, когда я верил. Верил, что верю. Но вера открыла какую-то

31

жуткую толщу непостижимого… По наивности я увидел в ней свет и источник света. Только в этой самой толще потонула моя вера.



Эйн. То есть ты пришел к пустоте с «другой стороны»?

Чебышев. Но все таки это ради подлинности и глубины, пусть не моих, конечно же, а вообще…

Пауза.

Но почему, получается, глубина «отменяет» свет?!



Эйн. Ты надеешься, это в пользу бытия?

Чебышев. Когда дошло, что метафизикой я сейчас пытаюсь прикрыться от двух весьма приземленных вещей; меня просто-напросто нет – это первое, а второе – страх смерти… Настолько мерзко стало.

Эйн. Не ожидал от себя? (Спохватывается, не слишком ли.)

Чебышев. Да не дергайся ты. Со мной сейчас и надо так… Попытался спрятаться в метафизику от самого себя? Вовремя поймал себя за руку. Оцени это милое «вовремя».

Пауза.

Эта моя попытка заговорить бездну словесами. Вы все помогали мне в эти две недели… Две недели… Надо же. Стало быть, сегодня экватор.



Пауза.

Справиться с бездной посредством мышления о ней?



Эйн. А если мышление все-таки истинно?

Чебышев (не слушая). Путем принудительной стимуляции собственной совести? И эта странная какая-то борьба за глубину и душу, на которые я действительно не имею права. Я самозванец здесь?! Это похуже будет, чем просто отсутствие смысла или же пустота. (Попытка смеха.) Возжелал чистоты страдания.

Короткая пауза.

Может, это все и есть ад? Только в обычном, так сказать, классическом аду могла бы быть гордыня мученика, что ли, или сознание, что небо, наказывающее тебя за нарушение своих законов, на самом-то деле не имеет над тобой морального превосходства, а здесь я лишен и этаких радостей. Ад был бы для меня как бы даже и выходом.



Пауза.

Если бы я и в самом деле в этот месяц просто мстил Мирозданию на своем гектаре ближнего Подмосковья.



Эйн. Ты перерос это.

Чебышев. Что, форма лести такая?

Эйн (удивленно). А? Может быть... Извини.

32

Чебышев. Если бы просто пытался забыться, отвлечься… То, наверное, и забылся бы, и отвлекся.



Снимает какую-то трубку.

Скажи, пусть заткнутся.



Музыка в саду обрывается.

Эйн. Ну и что теперь?

Чебышев. Я пытаюсь поставить некий эксперимент, но быть одновременно и препарирующим и препарируемым, то есть и Богом и подопытным кроликом, как говорит Алик.

Эйн. Не уклоняйся.

Чебышев. Да, да, ты прав. Эксперимент эффектный, конечно, но бессмысленный потому уже, что все результаты ясны заранее.

Эйн. Не думал, что ты поймешь так быстро.

Чебышев (пытается улыбнуться). Как раз на экваторе.

Щелкает каким-то пультом. На экране появляется Альчурин.

Здесь и далее могут возникать актеры в режиме «говорящих голов» или же их изображения на экране. В этом случае режиссер может варьировать размеры изображения и пропорции между светом и тенью.

Альчурин. Наша трагедия в том, что трагедии нет. Мы не достойны, то есть? Рылом не вышли? Если по этой логике: мы вообще не должны умирать, ибо мы профанируем смерть, умерщвляем ее, опошляем саму философию смерти. Но… Тут в самом деле есть одно «но» – умирать то все равно придется. И больно, и страшно, и неприкаянно будет по-настоящему.

Чебышев снова нажимает кнопки пульта. На экране Елена.

Елена. Я просто привыкла к пустоте. Так сказать, адаптировалась. В какой-то мере обжила ее. Боюсь ли я смерти? Всегда боялась. Стоит только заныть чему-нибудь внутри – нутро впадает в панику. Потом становится даже стыдно. Значит, когда действительно случится, не до смысла жизни будет, не до таинства смерти и тому подобного. Унизительно, да? Но может даже оно и легче так… Нет у меня ничего такого, что не отменялось бы смертью. Костик вот лихорадочно ищет. Понимает, правда, что не найдет. Влезть в его шкуру? Не хватает воображения. К тому же он и должен быть один сейчас. Должен пройти дистанцию сам. Его опыт вряд ли поможет мне или кому другому, да и ему не поможет. Он, я поняла сейчас(!) всю жизнь искал одиночества. Но ведь не такого же, нет?! Я где-то читала: «каждый умирает в одиночку». Мне кажется, что мы лишь прикидываемся, будто понимаем и разделяем. Мы откупаемся нашим состраданием, не более. Нам не выйти за границы даденного нам. Не возвышает? Но лучше все-таки знать… Чем больше нас вокруг него, чем больше мы суетимся, пытаемся «облегчить его последнее», и тэ дэ – тем гуще это его одиночество…

Пауза.

33

Когда-то я верила, что само страдание наше согреет хоть как-то близлежащий мрак. Ладно. Как-нибудь да избуду (Усмехается над словом.) причитающееся мне время жизни.



Чебышев вновь берется за пульт. Слышатся звуки вялого совокупления какой-то пары. Чебышев переключает. На экране Наташа.

Наташа. Смысла нет. Но есть смыслы – относительные, конечно же, уязвимые, но только они истинные, настоящие, во всяком случае, иногда. Да, конечно, мы и здесь не дотягиваем. Но отец-то справился… в целом. Цели? Он так всю жизнь так и прожил, ставя цели и достигая. Он прав. А сейчас чего он корчит из себя? Он заслужил право уйти более-менее с миром? Заслужил свой более-менее покой? Думаю, да. А его понесло… Куда вот только? Захотел «глубины»?! И соответствующих ей страстей? Нашел себе стену и колотится упрямой своей башкой. Я еще понимаю, когда этим занимается Эйн. Тот принимает звон в башке от действа за музыку сфер. А отец разобьет себе лоб, и всё… Неужели так хочется прожить не свое, заемное умирание? Где ему. Он же сломается на этом. Ну как он не может понять?.. Пережить новый стыд, новое разочарование, новую фальшь сейчас, у края?!

Пауза.

А стыд, наверное, будет жгучим, непереносимым… Он этого не заслужил. Но он упрям. Всегда был упрямым. А я вот, все понимая, не смогу его удержать. Я – зритель.



Пауза.

Я простила его? Или это я обольщаюсь? Прощение дало мне свободу что ли, во всяком случае, легче стало дышать. Но это же только минута, впечатление, всплеск, а точка возврата так и не пройдена, где мне… За всю жизнь я ее не прошла ни разу. И не только в этом моем с отцом – вообще ни в чем.



Пауза.

Как мне жалко его! Эта слепая, бессмысленная, ненужная смерть, на которую мозга и сердца не хватит.



Пауза.

Подлинность этой моей жалости неплохо успокаивает совесть.



Чебышев выключает экран.

Эйн. Это у тебя что, запись или же все в реальном времени?

Чебышев. Я уже и сам не знаю. Запутался окончательно. Хотел было вызвать своего программиста, а потом думаю, какая разница, пусть остается так.

Короткая пауза.

Но это все-таки не попытка застопорить время месяца, правда?



Снимает трубку.

Скажи, пусть играют.



В саду вновь начинается музыка.

34

Вопросники я им всем раздал заранее. Да, ты заметил, Виталик, в твоей комнате камеры нет.



Эйн. Спасибо, не ожидал. Это как, преференция такая или наоборот?

Чебышев. Ты тоже считаешь, что я пытаюсь найти то, что не отменяется собственным исчезновением без следа?

Эйн. Да, конечно, но…

Чебышев (перебивая). Все, что стирается временем – все «суета и томление духа, и погоня за ветром», так? Но и то, что не стирается, остается – тоже суета. Тоже бессмыслица.

Эйн. Но почему?

Чебышев. Вечность чего-то так и не может. Не дается что-то такое главное ей… Самое главное, я не знаю как назвать… Она не дотягивает, проскальзывает в полушаге.

Пауза.

Мне даже кажется, что Вечность только скрывает это главное, искажает, затмевает его… выдает себя за него… прячет от нас это «главное» или его отсутствие, его невозможность. Мир устроен не так! Почему? Я не знаю.



Эйн. Это способ такой бытия недостижимого, независимо от того, есть ли оно, существует или отсутствует, невозможно… Вот так вот, посредством нас.

Чебышев. Но цена такого бытия? И цена, и его неудача! А платить почему-то нам. Подожди, ты хочешь сказать, что это дар?!

Эйн. Пусть, если даже и непосильный. Дар обнаружения той последней, неотменяемой бессмысленности.

Чебышев (перебивая). Мира? Того, что превыше мира?! Это что, тоже в пользу глубины?!

Эйн. Не знаю. Не знаю! Но так мы что-то все же добавляем… недостижимому? Бытию? Ничто? Свободе? Воздуху?

Чебышев (с горькой иронией). Отсутствию Бытия?

Эйн. Наверное. Если в самом деле вдруг отсутствие и ничего более.

Чебышев. А я вот пытаюсь, пытаюсь… вывихнуть самого себя в свободу? Но в чем ты прав, Виталик, Бытие здесь с нами честно. А все остальное мы придумали сами. Сами вообразили, что оно вообще есть. Но на самом-то деле есть Небытие, и только.

Эйн. Небытие есть. Понимаешь, есть!

Чебышев. Ну да, конечно, Бытие как способ бытия Небытия. И вот мы уже с тобой доказали неизбежность бытия и всего, что из этого следует, замечательно, правда! Но Бытие, Небытие искажаются в этом, не достают до… ущемляют себя и друг друга, не могут быть собой до конца, как ты не понимаешь! Они заложники здесь несовпадения с собственной сущностью.

Эйн (перебивая). Это они и есть.

35

Чебышев. Даже если этого и хватает, чтоб запустить мир по его колеям. Даже если это как раз та последняя суть – суть сути, как назвать? Неважно. Даже если мы с тобой в своей участи и судьбе только на этом и держимся и ни на чем более – балансируем на краешке, скользим подошвами… Все, что есть – есть и не-есть?! Красиво, правда? Но за этим мука, несвершенность, предел, надлом, но никакая ни гармония. Ну и еще, наверное, немыслимое, неимоверное самообольщение. Наше, скорее всего.



Пытается взять паузу, но у него не получается.

Мы ни-че-го не смогли… Но и Бытие не смогло! Это истина? Та последняя, вожделенная, да?! Я понимаю, что истина не обязана возвышать нас, не подвизалась даже… Но так тяжело… Дух, душа не рассчитаны здесь… И ведь не денешься никуда.



Эйн. Эта общность неудачи, наверное. Она связывает нас с Бытием вернее, чем что другое… Причем, по обе стороны от абсолюта, чье бытие (вдруг ты прав!) отсутствие, а чья суть невозможность.

Чебышев (тихо). В нашей доле ничего нет?

Пауза.

Эйн. Противостоим вот и смыслу и отсутствию смысла. Пытаемся.

Чебышев. Это вина, Виталик. И то, и другое – вина!

Эйн. Полнота вины. (Вдохновляется, но тут же останавливает себя.) Неужели лишь так нам дается и будет дана полнота?..

Чебышев. Бытие, мир как ничего?! По сути, ты сейчас согласился на это во имя беспредельности и все той же глубины. Но они же заведомо не про нашу честь! Хотя, конечно же, завораживают.

Эйн. Высечение света из ничего.

Чебышев. Это лишь так, побочный эффект. И то, в лучшем случае.

Эйн. Пускай.

Чебышев. Нам не по силам. И вряд ли, что нужно Богу.

Пауза.

Как этим жить? И как (Улыбнулся.) если в моем вот случае – как умереть с этим?



Делает над собой усилие.

Вот я опустошенный, плохой человек, по большей части только прикидывался, что живу, существую, в долгу перед дочерью – не откупиться ни долей в наследстве, ни своей запоздалой, теперь уж вдогонку, любовью, на которую я все равно не способен… как оказалось. А меня вот Вечность взволновала, видите ли. Бессмыслица мира давит, м-м… да.



Короткая пауза.

Я владею половиной бизнес-центра. И перед самой поездкой в Мюнхенскую клинику появилась возможность прикупить еще четверть. Может, и надо было на этом

36

сосредоточиться? Сие отвлекло бы меня лучше, чем все эти игры… чем то, что я, самозванец по ведомству духа, пытаюсь из себя изобразить сейчас… Две недели назад я посчитал борьбу за квадратные метры нелепой. Надо же, нелепицы испугался! (Язвительно.) Возжаждал достоинства, души. И что? Что?! Потерял все, что было, то немногое, бывшее все-таки истинным, всамделишным, настоящим у меня – все подпорки выбиты, все рассыпалось в прах.



Пауза.

Я только глотнул свободы, а вторым глотком уже подавился. Ты понимаешь, Виталик?! Это моя цена!



Пауза.

И этот страх. Ты не знаешь и не поймешь никогда страха смерти.



Входит сиделка со шприцом.

Сиделка. Константин Николаевич, пора.

Сцена VI


Ночь Стук в окно Эйна (его окошко выходит на веранду). Эйн просыпается, открывает створки. Через подоконник к нему в комнату прыгает Лера.

Обнимает его, прижимается.

Эйн. Ты что?

Лера (целуя его лицо короткими частыми поцелуями). Мне плевать, любовь это, не любовь.

Эйн. Лера!

Лера. Я хочу быть с тобой.

Занавес.


Действие четвертое

Сцена I


Яркий солнечный день. На лужайке Наташа и Лера играют в бадминтон. Остальные на веранде заняты картами. Эйн сидит просто так сбоку от стола. На столе несколько бутылок какого-то легкого белого, ваза с абрикосами, стаканы. Пятна света на дереве стола, на полу веранды, дышат.

37

Елена. Да, да, они дышат.



Родственник с профессорской бородкой. В мае у нас защищался один генерал-полковник, так я вам скажу, был такой грандиозный, совершенно фантастический банкет.

Родственница с приятным голосом издает междометия, означающие высшую степень восхищения и, кажется, переживает чувство сопричастности.

Режиссер. А меня новогодние праздники кормят.

Елена. Нина Ивановна, сдавайте.

Нина Ивановна сдает с напряженным, сосредоточенным лицом.

Режиссер (пригубив из стакана). Приезжаем мы, значит, в Нижний, а там как раз Никита гуляет. (Делает паузу, дабы удостовериться, все ли понимают, о ком речь.)

Взрыв хохота, это музыканты о чем-то своем.

Ну, я его и спрашиваю.



Курлин и Курлина один за другим, незаметно, как им кажется, уходят.

Альчурин. Так-так, пошли в тот самый аппендикс сада. (Музыкантам.) Сбацайте-ка им что-нибудь соответствующее, для вящей романтики.

Один из музыкантов (отмахивается). А.

Эйн. Дружная семья, между прочим.

Альчурин (мечтательно). Да-а, конечно, эта их неувядающая любовь к деньгам.

Лера (кричит). Виталий Львович, я выиграла! Идите теперь вы.

Елена (пытаясь быть ироничной). Виталий Львович, вас, кажется, можно поздравить? Пусть и с недельным опозданием, кажется.

Режиссер. А вот еще анекдот… (Рассказывает то, что было смешно где-то в начале шестидесятых).

Другой из музыкантов (вдруг). Вот так вот жизнь и прошла.

Альчурин (музыканту). Что, уважаемый, вам тоже дали текст?

Другой из музыкантов (вяло). Да ладно.

Третий из музыкантов (скептически глядя на бутылки). А если изобразить что-нибудь посущественнее? (Оглядывается, ища поддержки.) Ну как знаете.

Елена. Когда Костя все это начал, я думала, что он хочет продемонстрировать мужество, посмеяться над смертью – попробовать… или над жизнью. И все время ждала, что вместо смеха сквозь ужас получится что-нибудь тяжеловесное, мерзкое, может, и уж точно, что очень стыдное.

Альчурин (перебивая). А то, что жизнь течет – сейчас-здесь-себе в то время как (Указывает на потолок, там комната Чебышева.) это разве не насмешка?

38

Режиссер. Скорее, банальность.



Родственник с профессорской бородкой. Что же, жизнь есть жизнь.

Делает паузу, дабы подчеркнуть глубокомысленность.

В этом смысл.



Опять пауза.

Смысл жизни в самой жизни.

Отпивает из стакана.

Эйн. Завидую ясности вашего мышления.

Родственник с профессорской бородкой (насупившись). Вы что-то можете противопоставить?

Альчурин (за Эйна). Нет, нет, что вы. Тут не противопоставлять, записывать за вами надо.

Сцена II


Пошел дождик. Легкий, грибной. Солнце сквозь отвесные быстрые струйки. Эйн и Лера вбегают мокрые под крышу теперь уже пустой веранды.

Эйн. Знаешь, не могу вспомнить, когда я последний раз попадал под такой вот. (Радостно улыбается.) Только не подумай, что я расчувствовался.

Лера. Я и не думаю, я знаю. (Обнимает его.) Ой, ты мокрый-холодный!

Эйн. А ведь смерти нет. Ну, не может, не может она быть, когда все это есть. (Ему удалось сдержать слезы.) Странно. Я знаю Костика вообще-то целую жизнь. Помнишь, он сказал в самом начале: человек умирает в одиночку, умножая, углубляя одиночество, несмотря на любовь (пусть, если даже и есть любовь).

Пауза.

А скорбеть сейчас, что человек де смертен? Пошло… и опять же жалость к себе самому. И эта светлая грусть минуты ничего не значит.



Пауза.

Любовь, добро, чистота, подлинность. Наверное, это должно было быть так просто. А мы не справились – в который раз и бездарно. Ладно, все это так, не обращай…



Пауза.

Получается, мне только казалось, что я свыкся с тем, что жизнь прожита впустую, а будущего нет.

Но ведь сделать-то ничего нельзя!

Почему любая моя попытка изменить здесь хоть что-то, любая моя надежда – всё кончалось чушью и фальшью?!

39

Удар, звон стекла. Лера метнула оставленную на столе бутылку в установленную на потолке веранды видеокамеру.

Сцена III



Лужайка. Все тот же женский хор в масках. Фонограмма:

Игра! На кону душа! Игра! На кону душа!

Игра! На кону душа! Игра! На кону душа!

Участницы хора кривляются под фонограмму, пародируя ее, насмехаясь над её пафосом. Постепенно эта пантомима становится все грубее, все вульгарнее.

Режиссер. (Поначалу он пытается остановить действие, но вскорости решает возглавить его. Командует). Повульгарнее! Повульгарнее!

Сцена IV


Беседка в глубине сада. Чебышев в кресле-каталке. Рядом с ним на перилах, подстелив клеенку, сидит Эйн. Сиделка отошла.

Чебышев. Все говорят месяц, месяц. Но с сегодняшнего дня осталась неделя ровно. А я и сам говорю месяц.

Эйн молчит.

Понимаю, чего ты от меня ждешь, Виталик. Только мне, в общем-то, нечего тебе сказать. Да, все это время я действительно был выскочкой – силился пережить умирание, до которого не дорос – душой ли, совестью не вышел… Пытался переупрямить душу (?!),совесть (?!), принудить их хоть к чему-нибудь взаправдашнему. Был смешон. В своих домогательствах к метафизике особенно. Ты это хотел услышать еще раз? Но кто ты, собственно? Моя совесть?!



Эйн. А если ты все-таки был прав (Замявшись.) в этот месяц?

Чебышев. Это не важно. То есть так будет даже еще смешнее.

Пауза.

А я наказан. Зацепиться не за что. Думать не о чем. Верить? Тем более. Пустота. И не как суть, способ, форма истины (как ты пытаешься изобразить), а просто. Просто и невыносимо. Чего тебе от меня еще?



Пауза.

А знаешь, Виталик, я понял, чего добивался на самом деле. Равенства с тем, что меня ничтожит. Забавно, не правда ли? Размечтался.



Пауза.

Но вот эта невысвобождаемость… Чего вот только? Сути бытия и смысла страдания?!



Пауза.

40

А я свободен как ни странно. От чего? Пока не понял. Но точно от собственной истины и правоты. Не велика заслуга, хочешь сказать?



Короткая пауза.

Перерос то, чего никогда не имел, что не давалось мне и не должно, наверно, мне даваться. Получил это вдруг и даром?!



Пауза.

А Бытие и Ничто чего-то так никогда и не смогут!

Пауза.

Ты, Виталик всегда хотел в этом видеть… Ты пытался обратить это в источник света? Нет, конечно же, нет. Но свет, если он есть вдруг, от этого делается… емче что ли, емче, доподлиннее, как и радость и счастье, когда они есть… И кусочек хлеба и тепло женщины – все обретает смысл вдруг – все бытиё.



Короткая пауза.

Жаль только, что весь мой опыт как раз говорит об обратном. Ну да ладно.



Подходит сиделка со шприцем, заворачивая Чебышеву рукав, делает инъекцию. Как исхудала его рука.

Чебышев (понимая взгляд Эйна). Что? При всем сочувствии, при всем-то твоем сострадании – вот она грань, отделяющая царство живых от… Но это только еще начало.

Пауза.

Чебышев отдыхает.

Думал, что мщу этому миру, этой жизни жалкой своей игрой. Но я на него не зол, как оказалось.



Короткая пауза.

То, что я исчезну лет на двадцать-двадцать пять раньше, чем намеревался – не мир виноват. Случай? Скорее всего, генетика. То есть, в конечном счете, мир именно… Бойня для клеток – ежедневная, ежечасная, мясорубка такая и торжество осатанелой, свихнувшейся биохимии в итоге.



Короткая пауза.

Исчезнуть бессмысленно, слепо, бесследно? Но я примерно так же и жил… Знаешь, Виталий, много разного было, настоящего, живого. (Улыбнувшись, добавил.) В том числе… Но почему же тогда так скверно и пусто в конце?! И эта неимоверная, неправдоподобная какая-то бездарность.



Пауза.

Унизительно, правда? Настолько, что даже комично.



Пауза.

41

Время. Знаешь, оно оказалось ни злокозненным, ни неумолимым – просто лишенным воображения… Вот и вся тайна, да?



Пауза.

Что примирило меня с миром? Эта вот капля?



Показывает на большую, налившуюся каплю давешнего дождя на перилах, рядом с ладонью Эйна, что сейчас преломляет солнце. (Это может быть зачитано голосом за сценой.) Эйн осторожно убирает руку.

Вряд ли, конечно.



Пауза.

Если бы только можно было удержать все это в сознании на один только миг после своего исчезновения… На одно лишь мгновение только… Но гимнов этому миру я петь не буду. (Вдруг страстно.) Неправота бытия, та последняя, непостижимая, она захватила меня. Я пытаюсь, пытаюсь.



Эйн (с состраданием). Что?

Чебышев. Понять.



Эйн. Что именно?

Чебышев. Не знаю.

Короткая пауза.

Я догадываюсь, мы имеем дело не с Бытием, не с Ничто, а всего-то с собственной мыслью о них. Мы заложники здесь…



Пауза.

И «смысл жизни» и «абсурдность бытия» – все это штампы, клише. И не денешься никуда. Не выкрутишься, не вырвешься, не выползешь. А мне осталась всего неделя. Ты понимаешь?! Я не понимаю.



Пауза.

Обнаружить смысл? Сотворить его? Преодолеть абсурд? Найти смысл в абсурде? Вывернуть его в истину? Все это так… Не в этом дело!



Замолкает, но быстро преодолевает усталость.

Но чтобы это понять не нужно умирание. Это дается, должно даваться жизнью, в жизни, посредством жизни. То есть получается, я не оправдал своего умирания? А мне осталась всего неделя!



<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Усадьба в английском стиле фантазия в четырех действиях
841.79kb.
5 стр.
Самый насыщенный
27.05kb.
1 стр.
Усадьбы псковщины
37.01kb.
1 стр.
Комедия в четырех действиях действующие лица
1423.31kb.
5 стр.
Усадьба Вороново
385.23kb.
3 стр.
Комедия в четырех действиях и семи картинах в стихах
1326.9kb.
16 стр.
Случайность (Мини-спектакль в четырёх действиях) Действующие лица
31.37kb.
1 стр.
Музеи Музей-усадьба
422.91kb.
1 стр.
Аида • aida опера в четырех действиях. Спектакли
27.41kb.
1 стр.
Фарс в двух действиях перевод с английского Валентина Хитрово-Шмырова
847.19kb.
6 стр.
Буря трагедия в четырех действиях Место действия обитаемо Действующие лица и исполнители
824.01kb.
5 стр.
Габитус и субъективность: опыт живой истории в телепроекте «Усадьба эдвардианской эпохи»
465.35kb.
2 стр.