Главная
страница 1страница 2страница 3страница 4страница 5

Режиссер. Стоп! Стоп! Стоп! Голубушки мои, миленькие, ну, поймите же, надо как-то поинфернальнее. По-ин-фер-наль-нее.

Те же хором:

Игра! На кону душа! Игра! На кону душа!



На веранде Альчурин и Штейнер.

Эйн. Ты взял эту роль…

Альчурин (перебивая). Да-да, чтобы не петь в хоре.

Короткая пауза.

Пойми, Виталик, независимо от роли выйдет так, что будет тошно каждому… Даже если бы я играл самого Костика.



Эйн. Я и хотел с тобой о нем.

Альчурин. Думаю, он будет разочарован. Как минимум.

Эйн. Я не верю, что он все это устроил, чтобы увидеть что-то такое в нас или в родичах.

12

Альчурин. Да, конечно, и так все ясно.



Пауза.

Думаешь, это он, чтобы вглядеться в самого себя как он еще не вглядывался? (Усмехнулся.) Жизнь мешала.



Эйн. О себе он тоже знает все. И вряд ли ему интересно. Мне кажется, он решил разобраться в жизни-и-смерти.

Альчурин. Я же говорю, он будет разочарован.

Эйн. Ты считаешь, загадки, тайны нет?

Альчурин. Не про нашу честь, во всяком случае.

Эйн. А даже лучше, что так. Всё, до чего мы дотронемся – всё запачкаем, обратим в мертвечину, сделаем соразмерным себе, а потом еще маемся скепсисом.

Альчурин. Скепсис это хорошо. Он хотя бы дает иллюзию превосходства. Впрочем, почему же иллюзию?

Эйн. Истины нет?

Альчурин (со вздохом). Видимо, нет.

Эйн. Ее отсутствие нас обязывает… и даже в большей степени, нежели если б она была… делает нас собой, во всяком случае.

Альчурин. Ну, конечно, это твой старый фокус по обращению невозможности истины в последнюю (главную?!) истину… хотя, конечно, здесь кое-что удается отвоевать у пустоты, согласен. (Вдруг с неожиданной страстью.) Но человек все равно не может жить невозможностью истины, отсутствием смысла!

Эйн. В последнее время мне кажется, что только это и есть свобода. А это уже возможность любви и добра из ничего.

Альчурин. Сие всего лишь борьба за то, чтобы «пустота» была и писалась с большой.

Эйн. Но это и есть самое наше важное! Это наше над выбором.

Альчурин. Здесь рождается лишь сколько-то безысходности, и только.

Эйн. Чистоты безысходности.

Входит Елена.

Елена. Скажи, Виталий, неужели такое страдание способно возвышать?

Эйн (улыбается). Ну, это только поначалу.

Альчурин (Елене). Рыбонька моя, птица певчая, тебя уже отпустили из хора? (Пытается поцеловать ей руку.)

Елена (отдергивая руку). Сама ушла. Как свободный человек, между прочим.

Альчурин смеется.

13

Елена. А вы всё об одном и том же.



Альчурин (иронично). Утешение, все-таки.

Елена. Продолжайте, продолжайте.

Уходит.

Альчурин. Берет маску, которую она оставила на столе.

Эйн. У тебя с ней что-то было?

Альчурин. Когда-то да.

Пауза.

Это было настоящее, доподлинное, но…



Эйн. Я так и знал.

Альчурин. Ты что-то слишком много знаешь.

Кладет оставленную Еленой маску на стол лицом вверх.

Давай-ка лучше о смысле. Значит, его отсутствие? Оно, казалось бы, открывает свободу по горизонтали, но цену этому понимаешь сам. Нет, можно конечно искать смысл, творить, открывать его, но цену этому тоже знаешь. То есть хватает ума избежать вертикали, пусть даже там были б свои победы и откровения и ты, вполне вероятно, оказался бы прав… Значит, нам остается лишь что?



Пауза.

Сколько-то тепла, души, духа, может быть… ну и конечно чувства, все той же подлинности…



Эйн (подхватывая, продолжая его фразу). Но…

Альчурин. А вот как раз и не «но»…Просто надо понять и принять… пусть душа, дух и всё прочее, не обретают – так избавятся от ограниченности, от претензий… Подавить в себе надо это «но», не давать ему распускаться.

Эйн. Так что ж тебя тогда гложет?

Альчурин. А я почём знаю? Если мне вручили такой текст.

Эйн. А вот сейчас ты как раз и врешь. Причем, довольно нахально.

Сцена II


Вечер. Наташа с Юджином и Еленой гуляют в саду. Фоном все та же «викторианская» музыка.

Юджин. Бьютифал! Бьютифал!

Елена. Что да, то да. Косте повезло с ландшафтным дизайнером.

14

Наташа (Елене). Прошла неделя, а я как будто постарела на десять лет, обмельчала как-то.



Елена. Да, конечно, все эти дрязги… нечисто все это и очень уж тяжело. Я когда сюда ехала, знала, что будет примерно так, но чтобы настолько!

Короткая пауза.

Ехала чуть ли не искупать вину перед Костей. Но оказалось, что искупать можно только на расстоянии, равно как и мучиться от сознания неискупаемости, а здесь, вблизи, опять оживают обиды на него, расчесываешь старые свои болячки… Я все упрекаю его и упрекаю. Занудно так, бездарно. И все не могу остановиться, как ни пытаюсь.



Пауза.

Эта его идиотская игра – хоть какая-то отдушина. Как ни смешно, но получилось так.



Наташа. Через месяц тебе будет легче. Извини.

Елена. Это правда. На правду не обижаются, кажется.

Наташа. И эта Оксанка со своим депутатом… Да, я все понимаю, чем чаще они лезут отцу на глаза и в душу, тем хуже для них. Я все понимаю, но тяжело и очень обидно – до злобы, до какого-то остервенения. Меня уже тошнит от вида его депутатского живота.

Елена. Как все-таки быстро мы привыкли, что Косте остался месяц.

Наташа. Я знаю, но у меня не хватает воображения. Сильные чувства у меня всегда приходят вдогонку, как бы. Горе придет потом.

Елена. Придет то, придет. Но ведь ты отвлечешься. Ты занята жизнью.

Наташа. Да! Я такая. Какая? Земная. Черт бы побрал такую землю, но эта Лера, она-то здесь причем? А я дочь! И у меня есть права, неотъемлемые. Понимаешь? Не-отъ-ем-ле-мы-е.

Елена. А у меня вот нет. И как-то, знаешь, оно и легче, как оказалось.

Наташа (раздраженно). Мама! Ты же знаешь, все мое – твое. О чем вообще речь?! Но почему я должна все время доказывать? И кому?! Лере?! Ниневане?! Оксанке?! Животу ее мужа?! Почему я должна кривляться перед собственным отцом, искать его благосклонности, затаив дыхание? Он думает, месяц все спишет? Это что, индульгенция?! Пусть я не то говорю. И не то и не так. Но эта несправедливость обжигает. Я никогда не была такой злой. И не знаю куда деваться от боли. Зачем папа все это начал? Месяц пройдет (прости господи!), но обиды-то останутся. Думаешь, я не помню, как он игнорировал меня годами, а уж если потреплет по щеке, чмокнет, подарит куклу, то задыхается от собственной благости. Я никогда не прощу ему этого самодовольства, при всей любви, при всем нынешнем сострадании… По моему, можно простить все, хоть педофилию, но не это его нутряное, какое-то даже наивное самодовольство. Да, я не должна этого говорить, но пойми – я задыхаюсь. Ты упрекнула, что я увлечена жизнью. Сколько в этом упреке нравственного превосходства, пусть и сдерживаемого культурой, воспитанием. Из своей боязни жизни, из страха перед нею, из невроза вы все и выводите свою мораль, свое право судить. Вы беспощадны и высокомерны. Только вот незадача – мир не заметил, что он осужден, не расслышал так громогласно произнесенного вами

15

приговора. И вы это знаете, знаете! Но это лишь основание вашей горько-сладкой жалости к себе самим, а уж ею вы ни за что не поступитесь. Вас просто напросто нет без нее. Так что, мама, не надо. Вы все не выше – ниже жизни и гордиться тут нечем. А я люблю жизнь во всех ее проявлениях. Я живу ею, смакую жизнь.



Елена. К чему столько страсти? Я как будто и не звала тебя к вершинам духа. Где уж мне.

Пауза.

Вот мы все злы сейчас на отца. Раздражены, и есть с чего: декламируем тексты, написанные по его заказу, пляшем под его дудку, пусть и догадываемся, что он и не очень-то сам понимает, зачем дудит в нее вообще. (Вдруг взорвавшись.) Но когда тебе остается месяц, так вот слепо, внезапно, бессмысленно – будешь дудеть!



Наташа. Неужели ты все еще любишь его?

Елена. Не в этом дело. Между нами, кажется, и вправду что-то было, что не сводится к любви. Может, это и есть любовь? Но не будем о терминах.

Наташа (жестко). Это тоже по тексту?

Елена (устало). Я не знаю. Уже не знаю.

Наташа. Если честно, я сейчас себя растравляла. В смысле, раньше обида на папу саднила, порой душила, но все же была сладка. (Вы заразили меня этим. Впитано с молоком, да? Само выскакивает из генов?) А сейчас лишь одна тупая усталость. (Улыбается.) Взрослею, значит.

Елена. Костя слишком глубок и тонок, чтобы сознавать свою совесть чистой. Но он же и не думает сейчас… (Запнулась, подбирая слово.)

Наташа (подсказывает). Замаливать грехи?

Елена. Что-то вроде того. А ведь, казалось бы, мог. Тут что-то другое. И мне, знаешь ли, как-то даже страшно.

Наташа. Его «грехи» довольно банальны и не нужно какой-то особой душевной организации, чтобы мучиться ими. А он, такой утонченный – не мучается, и все. Неужели от утонченности?

Короткая пауза.

Это привычка у него такая – казаться глубже, сложнее, чем он есть. Наслаждается собственными извивами. Но останется от нашего папочки лишь вот этот аляповатый коттедж с забитыми дерьмом нужниками, ну и еще пара счетов в Швейцарии, я надеюсь.



Елена (криво). Это тоже текст?

Наташа (закусив губу). Без разницы.

Пауза.

Меня тут интенсивно обрабатывает дядя Алик. Вчера рассуждал как раз, что вот, дескать, нет бы нашему папа как нормальному миллионеру понаслаждаться напоследок

16

пресмыкательством родственников за ради наследства, так он туда же, эксперименты ставит. Только (тут дядя Алик тоненько хихикает) он сам из породы лабораторных кроликов. Неужели (здесь дядя Алик начинает хихикать еще тоньше) хочет перехитрить, переупрямить свою планиду кролика?



Елена. Чего Альчурин, собственно, хочет?

Наташа. Скорее всего, переспать. Ладно, мама, расслабься. Считает свою седую щетину и вечно потухшую сигарету неотразимо сексуальными. Прыткий такой стариканус. Я сначала смеялась над его болтовней, но потом… В чем суть, мама? Но не в этом же! (Показывает на подол своего викторианского платья.)

Елена. Он пытается вот так, наощупь обнаружить то, что не отменяется его исчезновением, бессмысленным и бездарным… или же то, что не отменяется собственным исчезновением без следа.

Наташа (раздраженно). А я-то думала, что мы уже отошли от папиных шпаргалок.

Юджин что-то спрашивает у Наташи. Она рявкает на него на английском. Из-за поворота дорожки на них выходят супруги Курлины под ручку. Курлин с большим бокалом, в котором плещется коньяк или бренди.

Наташа (приветливо машет Курлиным). Партии жуликов и воров!

Курлин снисходительно улыбается, салютует бокалом. Курлина возмущенно фыркает.

Сцена III



Поздний вечер, может, даже уже и ночь. Эйн в саду на лавочке. Подходит Лера. Она в продранных по моде джинсах (вызов видеокамерам) и в майке – поперек миниатюрной, можно сказать, чисто символической груди надпись: «зато свои».

Лера. Не помешаю?

Эйн. Нет, конечно.

Лера садится.

Лера. Вы же по отчеству Виталий Львович? Я же должна называть вас по отчеству?

Эйн. Не обязательно. Но это не в том смысле, в котором один мой знакомый, начинающий пенсионер требует, чтобы соседские девочки-студентки, забегающие к нему проконсультироваться перед экзаменом называли его не «Борис Аронович» и не «дядя Боря», а именно «Борис».

Лера (улыбнувшись, но больше из вежливости). Отдыхаете от нашего реалити-шоу? От всей этой мути и слизи?

Эйн. Пытаюсь.

Пауза.

17

Эта ночь, трепетная, густая, дышащая. А все, что кроме – придумано нами. А ведь нам ни-че-го не надо. И метафор не надо.



Лера. Но это же всего лишь слепок… То есть, мы наделяем ее, одушевляем, зеркало делаем из нее, потому что отражение в нем имеет ряд преимуществ перед оригиналом. Вот умри сейчас вы (извините!) или, допустим, я и что? Ночь даже и не заметит. И насекомые будут все также мерно гудеть, и лунный свет равнодушно ляжет на мое мертвое лицо (замечательный штамп, не правда ли?), ну, может быть, только придаст ему некую умиротворенность, что при жизни мне не давалась, и всё. Ночь не заметила нашего присутствия, и исчезновения тоже не заметит. Природа равнодушна, и только. Ни гармонии, ни покоя, ни сути, ни смысла. И жучок поползет по своим делам по остывающей вашей руке.

Эйн. Пускай.

Пауза.

Лера. Вы эту ночь и то лучшее в вас, что она разбудила… вы возьмете и вставите в свой новый роман, и только. Пусть если даже на бумаге вы сумеете воплотить не дающееся вам во внутреннем потоке мысли. К этому сводится знаменитый английский писатель?

Эйн. Счастье, если бы так… Я сознаю пределы литературы, вообще искусства, во всяком случае, пытаюсь. Воплощая, крадешь у бытия? Даже когда как раз добавляешь… Ну а признание, прости господи, слава (ты же хочешь спросить об этом?). Прошел вот путь от раба издательства до младшего его партнера. И на это ушла жизнь. А мастерство уходит на то, чтобы читатель еще какое-то время не догадался, что я повторяюсь и довольно уже безбожно.

Пауза.

Были, были моменты, что искупали всё… но всегда оставался саднящий какой-то осадок. Дурное какое-то, унизительное послевкусие по итогам такой интересной и яркой, как ты наверно сказала бы, творческой жизни. Ничего как будто бы страшного, но портит душу и кровь.



Пауза.

А то, что меня забудут, в этом есть справедливость. Я сам бы себя забыл. Мой успех? Он настоящий, заслуженный, но я должен был пробовать там, где вообще не бывает успеха.



Лера. По шпаргалке мне положено сейчас восхищаться вашей беспощадностью к самому себе и скромностью.

Эйн. Не стоит. Тем более, что это как раз амбиции, и еще какие… Вот мы описываем и описываем реальность… свежий взгляд, несвежий взгляд, тонкая мысль, не столько тонкая, как парадоксальная, не столь парадоксальная, сколь глубокая… Не в этом дело! А в чем?

Лера. Здесь, по шпаргалке, я должна упоенно начать о себе, а ты должен терпеливо, участливо слушать. А я возьму и не стану. Да и что я могу рассказать? Что слишком рано потеряла невинность? Бездарно и наспех. Только что мне невинность?! Да и это опять по шпаргалке, по тексту, что мне был прислан неделю назад по почте… А так? Мир меня не принимает?!

18

Ну и хер с этим миром, то есть со мной и моими соплями. Только это опять же есть в тексте. (Закрывает лицо ладонями. В следующую секунду убирает руки). А, пускай! Ну, а ты?! Ты по тексту или вот так, наплевавши на текст, ты страдаешь тем самым страданием, на которое (лучше скажу «на коее», так торжественней, правда?) не имеешь вообще-то и права. Потому что на самом-то деле Эйн Виталий Львович – неудачливый литератор, чьи книги прочло человек этак двести, в лучшем случае, триста, да и то половина из них книгу взяла по ошибке. А на хлеб наш Виталий Львович зарабатывает заштатным доцентом. (Мог бы докторскую защитить в два счета, но во время свое не стал размениваться по пустякам, возомнивши себя великим писателем земли русской, а теперь вот вертись). И роль английского лауреата Виталий Львович наш принял благодарно и бескорыстно – никакого наследства не нужно. (Наташка смешная, видит в вас конкурента.) Упиваетесь чужим страданием, чужой неудачей, Виталий Львович, не доросши вот так «ни на дюйм» до чужого свершения, чужого прорыва! Это такая халява по ведомству духа? Этак слаще?



Эйн (улыбается, кивает). Кажется, да. Ты права.

Лера. Так вот скорбеть по недостижимому, не сумев достигнуть и взять то, что мог, может, даже и должен. Прикрываешься тем, что доступное, должное пресно? Ах, как нас возвышает такая вот скорбь! Только это, опять же, у-кра-де-но.

Эйн. (улыбается). Кажется да. Ты права. Наверно права.

Лера заплакала. Убегает в слезах.

Сцена IV


Тот же самый вечер. Отдаленный уголок сада.

Курлин. Дожили. Чтобы перепихнуться с законной супругой, приходится забиваться в этот аппендикс парка. (Брезгливо осматривается по сторонам.) Здесь, кажется, кончается Англия и начинается вполне отечественная крапива. Во всяком случае, здесь уже нет микрофонов, да и то не факт.

Курлина (передразнивает). Перепихнуться. С каждым днем дядя Костя все больше нуждается во мне. Понимаешь? А шансы конкурентов (жестом изображает половой орган, не удержавший себя в эрегированном состоянии) соответственно с каждым днем.

Курлин. А не обольщаешься ли ты, лапа моя?

Курлина (возмущенно). Разве я сказала, что мы возьмем все? Но доля наша вырастет и, как теперь уже ясно, в разы. Ты мне, главное, не мешай. Ходи себе, тряси своим державным животом, олицетворяй и представительствуй, а все остальное я как бы сама.

Курлин. Не вопрос.

Курлина. Вот и ладненько.

Курлин. Я навел справки (ты же знаешь мои возможности). Чебышев наш обладает куда как большими активами, чем мы думали.

Курлина. Я всегда от всей души желала ему процветания, но никто не верил в мою искренность.

Курлин (с тонкой улыбкой). Намекаешь на то, что я удачно женился?

19

Курлина. Сейчас дяде Косте как никогда нужно понимание. И я (Самодовольно улыбается.) оказалась незаменима.



Курлин. Да-а, понимание это дар.

Уходят в обнимку из-под света фонарей в темноту. Слышится хихиканье Курлиной.

Сцена V


Тот же самый вечер. Наташа и Эйн в саду у отключенного на ночь фонтана.

Наташа. Я все-таки не пойму, отец никогда не создавал особого ажиотажа вокруг друзей. И вдруг вот вы с дядей Аликом материализовались. И ходите кругами, облизываетесь. И считаете себя вправе.

Пауза.

Да, вы знали отца с самого детства (я не путаю ничего?) Но вот, если по совести, скорбите ли вы, Виталий (Поколебавшись, добавила отчество.) Львович. Уверена даже как интеллигентный человек, вы несколько как бы и угрызаетесь насчет отсутствия скорби. Но выдаивать ее из себя… Этого вам не позволяет ваш хороший вкус. Скажете, я не права? Вы, наверное, понимаете, я не рассматриваю вас как конкурента. В лучшем случае, насчет вас будет полстрочки в завещании. Ну, купите вы себе бутылку дорогого коньяка, дабы убедиться, что «ничего особенного», ну, издадите что-нибудь из своего неизданного (или у вас всё не издано?), понимая заранее, что книга, несмотря на подпорки в виде пары рецензий и места в какой-нибудь лонг или даже (чем черт не шутит) шорт-лист, все равно канет. Но вы, Виталий (Опять же после паузы.) Львович, будете удовлетворены. Вот ваша цена. Будете возражать?



Эйн пожал плечами.

Нет, эта имитация усталой мудрости со мной не пройдет, приберегите-ка ее для какой-нибудь Лерочки-припевочки. Вам просто нечего сказать. Только, что это я так завелась? Просто нервы. Устала от этого гадюшника. Этого маразма. В лучшем случае вы все это опишите в очередном своем опусе более-менее тонко, более-менее умно и будете думать, что поквитались с реальностью. Это тоже ваша цена, так сказать, без накруток. (Насколько здесь прав дядя Алик.) Самое смешное, что вы знаете – это так. Вы же умнее своих книг, но не хотите в этом признаться, ибо для писателя сие унизительно. Всё пытаетесь переупрямить судьбу? Впрочем, мне-то что? Срываю зло на вас, не больше. Выпускаю пар. А вы терпите. Вашего такта хватит, ведь так? Ну а не хватит, плевать. Вы, наверное, хотите спросить меня, что я чувствую насчет папы…



Эйн. Нет, вообще-то.

Наташа. У меня с самого детства довольно длинный список претензий к нему, целый свиток таких обид – держишь перед глазами, другой конец на полу в трубочку заворачивается. И сейчас он кое-что туда вписал, не скупясь, размашисто, чернила еще не просохли. Но я его люблю. И не потому, что отец (за это любить его достаточно проблематично), что-то в нем есть такое, как объяснить не знаю… словом, чего не хватает всем вам. И сейчас он пытается выпустить это свое на волю. Но вот не получается у него как-то… Почему? Ладно, все это лирика.

Пауза

20

Мне кажется, я бы смогла его понять сейчас. Но он вот не хочет. Ему не надо? Но так же не бывает! У него другой сценарий отцовской любви? Но он, наверное, слишком сложен для меня. Мне бы чего попроще. А я? Даже сейчас занята собой. Вы оценили, Виталий Львович, этот автоматизм лицемерия – «даже». Это «даже» от ума, от приличия, культурной нормы.



Эйн. То есть боли нет?

Наташа. Приличествующая случаю боль.

Короткая пауза.

Я всегда и всецело была поглощена собой. Сейчас мне противно, да?.. Вроде бы и нет. И ведь так оно и будет. Потому как альтернативы нет.



Эйн. А твоя (Эйн не очень уверенно говорит ей «ты».) дочка?

Наташа. Эх ты, а еще литератор. (Не заметила перехода на другое местоимение.) Я люблю свою Кристинку и через пару-тройку лет, как говорит моя мамочка «пойду за вторым», очень хочется мальчика. Но даже и это, все-таки не я – не вся я, точнее, не до нутра. Я не говорю, что в этом самом «нутре» что-то такое необыкновенное, особенное, загадочное… Мне много чего не дано, я знаю. Но ведь вы, господин Эйн, только прикидываетесь, что вам дано. А чем вы, собственно, отличаетесь от меня?

Эйн. Тем, что искренне верю в собственные миражи. Ты, наверно, сейчас об этом?

Наташа. Я обманываю себя, постоянно, по привычке, наверное. Но я знаю, что я обманываю. А ты действительно веришь. Ты – прекраснодушная сказка, рассказанная Эйном о себе себе самому. Это из какой-то твоей книги, да? Или мне уже кажется? Только, что я все о тебе и о тебе? Еще зазнаешься. Я вижу, что разбудила своими тирадами у тебя желание.

Эйн. Вы несколько обольщаетесь, сударыня.

Наташа. Знаешь конечно, что я с тобой не лягу. А вот дядя Алик, кажется, этого еще не понял. Стану я рисковать своим английским комфортом (пусть и не викторианским). Да и не в этом дело – таких как вы с ним, надо учить.

Эйн. Вряд ли это даст особые результаты.

Наташа. Вы даже готовы страдать, лишь бы только страдание вас усложняло. Вы хотите, чтобы реальность вам льстила, да? Пусть даже в такой, совсем уже извращенной форме.

Сбивается. После паузы.

Да, если даже папа все-таки проигнорирует тебя в завещании, я сама куплю тебе бутылку какого-нибудь «Хеннеси» и опубликуем твою книгу. Это даже пикантно. Никогда еще не была судьбой. Хотя, у тебя ее все равно никогда не будет.



<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Усадьба в английском стиле фантазия в четырех действиях
841.79kb.
5 стр.
Самый насыщенный
27.05kb.
1 стр.
Усадьбы псковщины
37.01kb.
1 стр.
Комедия в четырех действиях действующие лица
1423.31kb.
5 стр.
Усадьба Вороново
385.23kb.
3 стр.
Комедия в четырех действиях и семи картинах в стихах
1326.9kb.
16 стр.
Случайность (Мини-спектакль в четырёх действиях) Действующие лица
31.37kb.
1 стр.
Музеи Музей-усадьба
422.91kb.
1 стр.
Аида • aida опера в четырех действиях. Спектакли
27.41kb.
1 стр.
Фарс в двух действиях перевод с английского Валентина Хитрово-Шмырова
847.19kb.
6 стр.
Буря трагедия в четырех действиях Место действия обитаемо Действующие лица и исполнители
824.01kb.
5 стр.
Габитус и субъективность: опыт живой истории в телепроекте «Усадьба эдвардианской эпохи»
465.35kb.
2 стр.