Главная
страница 1страница 2 ... страница 6страница 7




СЕМЕН ГОЛЬДБЕРГ

ПОВЕСТЬ О ДРУГЕ

МАРИУПОЛЬ

2005
ББК 63.3(4УКР-4ДОН) + 85.372(2)

Г 63

Гольдберг С.И.



Повесть о друге. – Мариуполь: «Новый мир», 2005. - с.
Написанная журналистом и писателем Семеном Гольдбергом, эта документальная повесть – об уроженце Мариуполя Валентине Михайловиче Дьяченко. Воин-фронтовик – армейский разведчик, по злобному навету он был осужден военным трибуналом и приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. Позже казнь заменили каторгой на северных шахтах.

Все выдержал, выстоял, не сломался. Оттрубив свою «десятку», трудился чернорабочим на «Азовстали», получил реабилитацию. Заочно окончил ВГИК – Всесоюзный государственный институт кинематографии, стал кинодраматургом, преподавателем Высших сценарных курсов при Госкино СССР, членом Союза кинематографистов. По его сценариям поставлен ряд кино- и телефильмов, Валентин Михайлович Дьяченко удостоен Государственной премии Российской Федерации.

Книжечка, которую вы, читатель, сейчас открываете – это документальный рассказ о мужестве и стойкости Человека. Прочитайте ее.
Издание осуществлено при финансовой поддержке В.П. Дьяченко.
Жизнь моя!

Иль ты приснилась мне?

Сергей Есенин
«Оказалось, рассказывать об этом черт знает как трудно. Сколько раз начинал – бросал. Полный раскосец: врать смысла нет, вранье не впечатляет, сказать же всю правду – немыслимо…

Мне о себе говорить трудно. Может быть, труднее, чем кому бы то ни было. Потому что так много было в жизни событий, которые совпали с событиями государственными, военными, послевоенными… Уж больно она крученая, моя биография. Она и типическая, и не совсем…»

Сколько лет мы были знакомы с человеком, которому принадлежат приведенные выше слова, сколько лет нашей дружбе?.. Как придирчиво не пересчитывай и не подсчитывай, получается не меньше, чем лет этак сорок пять. Бог ты мой, как же быстро пробежали годы с того времени, когда мы встретились!.. А кажется, было это чуть ли не вчера.

Да, конечно, понимаю: и в самом деле, рассказывать о себе, о том, что и как с ним произошло, как жил – ему по многим причинам трудно. Потому сделать это попытаюсь я. И начну с того времени, когда мы впервые встретились.

1
Было это в Мариуполе, году, наверное, в 1957-м или 1958-м, ну никак не позже 1959-го. Тогда пришел я с армейской службы и, как и до нее, работал на заводе «Азовсталь», в ТЭЦ, теплоэлектроцентрали, машинистом насосной станции, потом стал турбинистом воздуходувки. Помню, сколько ни издавалось грозных и даже очень грозных распоряжений и приказов, а люди с ТЭЦ и соседней агломерационной фабрики на работу и с работы ходили не по безопасной, но крутой, многопролетной лестнице, подниматься на которую было утомительно, а другим путем, который легче, но куда как опасней – по железнодорожному полотну, идущему у самой кромки берега, через заводской порт.

Идешь через этот порт под кранами во время разгрузки судов-лихтеров с горячим агломератом, прибывшим морем из Крыма, из Камыш-Буруна, и лавируешь, пробираешься между железнодорожными составами, увертываешься от сыплющихся сверху, из ковша горячих, огненных кусков агломерата. Проскочишь это место, - дальше тоже иди и оглядывайся, верти головой, чтоб не попасть в беду – составы вагонов идут по путям один за другим. А зимой, в морозный ветер или пургу, в шапке, да с поднятым воротником куртки можно не увидеть приближающиеся сзади вагоны, не услышать предупреждающие свистки сцепщика, близкий уже перестук колес. На моей памяти несколько человек так и не увидели и не услышали нагоняющие их составы и закончили свою жизнь под колесами вагонов…

На тех путях и повстречались мы.

Среди многих людей, идущих от аглофабрики, как-то сразу приметил я его, человека лет эдак на десяток старше меня. Почему приметил, почему выделил среди других – теперь уже трудно сказать. Наверное, было во взгляде его, в облике что-то такое, что нельзя не заметить. Как потом оказалось, он тоже почему-то обратил на меня внимание. Встречаясь по дороге на работу и с работы, стали кивать друг другу, здороваясь, потом, рядом шагая по железнодорожным путям, заговорили. В общем, через какое-то время стали встречаться и в выходные дни, появились у нас общие знакомые, ставшие потом друзьями, иногда бывали у него дома – в маленьких комнатушках небольшой хатенки в многонаселенном дворе на улице Торговой, в том ее месте, где дорога начинает поворачивать в сторону «Азовстали».

Так знакомство и встречи со временем перешли в дружбу с человеком интересным, с человеком острого, оригинального и независимого ума и столь же независимых и оригинальных взглядов, с человеком больших, основательных знаний, характера гордого, бескомпромиссного, твердого. Одним словом, – личность неординарная.

Слушать его незаемные, оригинальные и нередко непривычные, порою просто резкие суждения о многих явлениях нашей действительности, о том, что происходит с нами – а это было время после двадцатого съезда партии, после доклада Хрущева о культе личности Сталина, то есть когда уже без особой опаски стало возможно кое о чем сказать вслух, – было чрезвычайно интересно. Всем, о чем говорил он, будто побуждал думать, анализировать и делать выводы. Меня, тогда еще совсем молодого, мало искушенного в жизни, явно еще слабо разбиравшегося в реалиях общественной жизни и воспитанного казенной официальной пропагандой на наборе стереотипов, его суждения нередко смущали не только своей необычностью, но и резкостью, категоричностью и бескомпромиссностью оценки некоторых явлений и проявлений. Порой внутренне не соглашаясь с формой выражения им таких суждений, потом, по спокойному и здравому размышлению приходил я к выводу, что они все-таки верны по сути своей, что его анализ тех или иных фактов в большинстве случаев точен.

Конечно, не сразу, не вдруг, но со временем, благодаря тем процессам, которые происходили в стране после двадцатого съезда, и ненавязчивому влиянию логики нового моего старшего товарища в моем сознании началась переоценка прежних ценностей и еще недавних авторитетов, казавшихся незыблемыми и оказавшихся мнимыми. Будто заново учился я смотреть и видеть, осмысливать увиденное, услышанное, прочитанное. Было такое ощущение, словно снял я с глаз розовые очки и увидел мир в его пусть и далеко не прекрасном, но настоящем, истинном, а не искусственно созданном, придуманном, умышленно искаженном виде. Так сказывалось – повторяю – ненавязчивое влияние этого человека, за что я ему признателен и благодарен.

Хотя и в самых общих чертах, но я уже знал, что судьба его сложилась очень непростой, трудной, что было в его жизни немало такого, о чем, понятно, не хочется вспоминать и, тем более, рассказывать, следовательно, волей-неволей растравливать душу. Поэтому мы, его новые мариупольские знакомые, деликатно обходили эту тему, не расспрашивали о пережитом, тем более о подробностях. Только иногда, а случалось это совсем редко, вдруг к слову вспоминал он какой-то эпизод, какую-то подробность, деталь. И как ни хотелось услышать, узнать больше, не позволял я себе как-то побуждать его к непростым и нелегким воспоминаниям. Лишь через годы, когда уже немало лет было и нам, и нашей дружбе, когда острота былого, скорее всего, несколько притупилась, решился я, наконец, и попросил его рассказать о своей жизни, о том, что довелось ему пережить. Не сразу, не вдруг, но все же согласился.

Из того, что рассказал тогда, и о чем вспоминал в прежние годы, и сложилось это повествование о жизни непростой, во многом драматичной, а в иные моменты даже трагичной, о судьбе, в общем довольно характерной для его поколения. Повествование о том, что выпало на его долю – а выпало, как увидим, немало, не на одну жизнь, – и как проходил он и прошел через все выпавшие ему испытания.

Как рассказывать об этом, как построить повествование, какие найти сюжетные ходы, чтобы читателю было интересно следить за событиями? Об этом раздумывал я, принимаясь за эту работу. Однако потом рассудил, что придумать лучше, чем придумала и рассудила жизнь, невозможно, и потому решил описать все без каких-то композиционных затей, именно так, как рассказывал он сам, по возможности сохранив его интонацию, манеру речи.


2

Начнем с самого начала.

Родился Валентин Михайлович Дьяченко – а рассказываю я именно о нем – 23 июля тысяча девятьсот двадцать первого года. Отец его – он всегда говорил о нем – «батя», был моряком, плавал с малых лет – юнгой, матросом, потом увлекся машинами и стал судовым механиком, ходил в каботажные рейсы по Азовскому и Черному морям. Человек скромный, однако в округе известный, люди его уважали, знать, было в его характере что-то такое, что делало его, по современному говоря, авторитетным человеком, лидером. Наверное, это потом его и погубило. Матушка – именно так Валентин Михайлович всегда называл ее – тоже была рабочим человеком: на заводе точила и шлифовала орудийные снаряды.

В семье чудом сохранились письма отца к маме. И он, и она были тогда совсем молодыми, влюбленными, любящими. Какие прекрасные письма, наполненные большим чувством любви, писал моряк Михаил Дьяченко своей Тасе!.. Их и сейчас, спустя почти девяносто лет с тех пор, нельзя читать без волнения.

Да только недолго продолжалось их счастье.

Дело было зимой, когда море замерзает и суда стоят в порту. В ту пору моряк работал на городской электростанции, помогал ремонтировать машину. Неподалеку, на улице Торговой на бугре стояла ветряная мельница. Однажды ночью кто-то забрался в нее и выгреб всю муку, а было ее там, надо думать, мало, потому как много ли на себе можно унести?! Был самый настоящий голод, мариупольцы и жители прибрежных сел выживали за счет рыбки хамсы. Хотя ели ее без хлеба – его просто не было, но все равно она спасала, потому что это был рыбий жир.

Ограбить мельницу мог кто угодно, потому что надо было кормить детей, спасать их от лютого голода. Из более поздних разговоров старших Валентин слышал, что сразу после того ограбления мельницы ЧК арестовала сколько-то там подозреваемых и кто-то из них, то ли какая-то девушка, то ли молодая женщина, спасая себя, оговорила несколько человек, в том числе и отца Валентина. Оговоренных арестовали и, без долгих разбирательств, вскорости расстреляли.

Валентину тогда и полгода не было от роду.

- Подробнее и определеннее узнал я об этом, – рассказывал мне Валентин Михайлович, – от матушки, когда подрос. Помню, пошли мы с ней как-то на старое городское кладбище, что на Новоселовке. Привела она меня к небольшому пустырю у кладбищенской церкви и говорит: «Здесь похоронена рука твоего отца». Как это – рука? Почему так?

Оказывается, арестованных тогда расстреляли за городом, у дороги к греческому селу Мангуш, там, где находится питомник, который выращивал саженцы деревьев. Расстреляли и оставили там тела, не похоронив – для устрашения, наверное. Голодные собаки растерзали трупы. Когда о расстреле узнали люди, когда прибежали туда, матушка моя нашла только руку отца – опознала по наколке на запястье: там было слово «Тася» - ее имя…

Понятное дело: на них пало клеймо позора – семья врага народа. Поэтому его матери волей-неволей пришлось бежать из Мариуполя. Оставила она сыночка у своих родичей, и уехала в город Ростов-на-Дону.

До пяти лет прожил мальчонка у теток и дядей, а еще у деда на хуторе Кривая Коса на побережье Азовского моря. Несмотря на непростую и нелегкую по тем временам жизнь, он всегда считал, что то были светлые дни детства. Его дед – казак, раненый на японской и гражданской войнах, был ковалем-лошадником, подковывал и лечил лошадей. Дерзко-веселый, выпивоха и бабник до старых лет, он любил внучонка-сироту – единственного, кроме деда, мужика в роду. Оттого-то такая родственно-душевная близость. Так что рос пацаненок у деда баловнем. Уходя куда-нибудь, дед говорил: «Валька! Ты – мужик, остаешься дома главным. Гляди, чтоб бабы тут не баловали. Чтоб все было в порядке! Табакерку мою не трогать». (Дед не курил, а нюхал табак). Выполняя наказ, Валька то и дело прибегал и смотрел: не трогал ли кто табакерку.

После смерти деда за мальчонкой приехала мама и увезла его в Ростов. Там она вышла замуж за хорошего и по-своему интересного человека – Андрея Дмитриевича Запорожцева, хотя потом, со временем жизнь у них и не сложилась. Малограмотный рабочий, окончивший церковно-приходскую школу, Андрей Дмитриевич был хорошим плотником и столяром. Любил собак, и они к нему сразу привязывались. Не зря ведь говорят, что собаки чуют хорошего человека.

Было время нэпа, жить стало полегче, чем раньше. Народ немного подкормился и отошел душой. На многие годы, да, пожалуй, на всю жизнь запомнились Вальке магазины той поры: и продовольственные, и промтоварные, и писчебумажные, полные всяких вкусных и нужных товаров и вещей, да еще и недорогих. Такое продолжалось примерно до тридцатого года. Потом это дело прихлопнули, и все исчезло.

В двадцать восьмом году пошел в школу. Читать научился самостоятельно и намного раньше. Самое светлое, что осталось в душе от тех лет – первые годы учебы, первые учителя. Потом и школа была другая, и учителя, и все уже было иначе.

Многое значил в его жизни отчим. Еще до революции, в феврале 1917 года где-то на Кавказском фронте Андрей Дмитриевич стал членом большевистской партии. Типичного выдвиженца того времени, его то назначали секретарем райкома, то снимали из-за малограмотности. То он становился парторгом на заводе, то его отправляли в донские станицы и хутора проводить коллективизацию: парторгом в колхозе, начальником отдела МТС. Очень переживал, что учиться довелось мало. Наверстывал самообразованием, много, чуть ли не запоем читал и пристрастил к этому пасынка.

А тот рос ершистым, строптивым, как говорится, «с характером». Так уж получилось, что, будучи подростком, попал не в самую лучшую, а если точнее – в блатную компанию. По натуре был защитником справедливости и слабых, и потому частенько приходилось драться. И ножичками обзавелись, и иногда хватались за них. После одного такого случая угодил в кутузку, где просидел суток десять. Трудно сказать, что и как было бы дальше, но как раз приехал с коллективизации отчим и вмешался в эту историю.

Из кутузки-то отчим вызволил, а вот из школы все же выставили, выдали какую-то справку, что-то вроде «волчьего билета» и – прощай. К счастью, встретился мальчишке хороший человек – заведующий гороно, который все-таки направил его учиться, конечно, в другую школу.

Три лета Валька ездил к отчиму во время коллективизации. Такого насмотрелся!.. Через много лет рассказывал о том:

- Голод. Мертвые на улицах и вокзалах. Зимой, идя в школу, она была недалеко от вокзала, я видел, как вывозят оттуда трупы умерших за ночь. Так было каждый день.

Мой батя, добрый, справедливый человек, – как он выживал среди этого кошмара?!.. Верил ли в то, что делал там, на коллективизации, но он истово выполнял свои партийные обязанности. В конце концов от того, что он видел каждый день, и что он вынужден был делать, батя запил…

В опубликованных в журнале «Новый мир» в 1992 году воспоминаниях «В соблазнах кровавой эпохи» вынужденно эмигрировавший известный поэт Наум Коржавин, вспоминая о Валентине Дьяченко, пишет, что тот «…рассказывал мне о своем приемном отце, старом большевике и работнике политотдела, проводившем коллективизацию…, которого чуть не исключили из партии за «жалость к классовому врагу»: он дал напиться воды казачке из толпы раскулаченных, которых в знойный день гнали к станции по улицам кубанской станицы».

После того, как «исповедывали» его, «прорабатывали», грозили исключить из партии, Андрей Дмитриевич совсем запил, а затем положил свой партбилет на стол и ушел. Его списали, но, удивительное дело, не трогали.

Уже во время Великой Отечественной, когда наши войска освободили Ростов, многих мужчин, кому уже было за сорок, призвали в армию и направили разминировать поля под городом. Туда же послали и отчима Валентина, и его дядю. Оба они подорвались на минах. Андрей Дмитриевич – насмерть, а дядя остался без рук. Такая вот судьба.

Но все это было еще далеко впереди. А тогда, в тридцатые, как вспоминал он много лет спустя, дома все было плохо, и он, подросток, снова стал «прислоняться к веселым ребятам»: начал ходить с ними на воровские дела и даже участвовал в ограблении хлебного магазина ГПУ. По ночному зимнему городу бежал с мешком за плечами, в котором были два кирпича черного и один – белого хлеба. Принес их домой, открыл мешок… и мать заплакала…

Что и говорить, все было…

Было и другое. Отчим как пристрастил Вальку к чтению, так и стал парнишка завзятым книгочеем. Хорошо знал, где и у кого в окрестностях есть какое книжное собрание, и везде «пасся», записался сразу в три библиотеки, читал много, причем, немало серьезного. Знания, которые давали прочитанные книги, помогали на уроках литературы, истории, географии, с этими предметами все было в порядке. А вот с математикой… Тут были двойки, переходящие в тройки, и тройки, переходящие в двойки. Да и могло ли быть лучше, если все время уходило на запойное чтение!.. Бегал на занятия литературных кружков в педагогическом институте, при областной молодежной газете. Писал стихи, их даже печатали в газете для детей. Лет с двенадцати уже покупал газеты «Правда» и «Комсомольская правда» и читал их. В школе удивлялись: сидит на перемене и читает «Правду», мальчишка, а увлекается политикой, взрослые газеты читает. Надо же!

Потом отчим погиб и остался Валька один.

В то время и произошло событие, которое, как он считал, повлияло на всю его дальнейшую жизнь, побудило что-то пересмотреть, что-то увидеть по-новому, уже не по-мальчишески.

Человек с балкона, человек на костылях, попросил Вальку сбегать на улицу в угловой киоск, где для него были приготовлены газеты. Сбегал, принес газеты и ахнул: вся большая комната забита книгами. На простых, неказистых деревянных стеллажах – книги, книги; книги, как он позже узнал, на пяти языках. Так встретился мальчонка с интереснейшим, умнейшим, образованнейшим, одним словом – замечательным человеком. Это был Соломон Соломонович Гольдштейн. Член партии большевиков с 1904 года, до этого состоял в эсэрах, за участие в первой русской революции угодил на каторгу в Сибирь, откуда бежал через Китай в Америку, потом перебрался в Европу. Окончил филологический факультет Сорбонны, в Париже, и юридический – в Брюсселе, в Бельгии. Когда бежал из Сибири, с каторги, почти целый день шел по холодному ручью, чтоб собаки не взяли след. Простыл. От этого спустя годы у него стали отниматься ноги, так что с трудом передвигался на костылях. Домашним хозяйством у него занималась пожилая угрюмая женщина, которую в голодном 33-м он спас от смерти – опухшую и обессиленную подобрал в подъезде и осталась она у него: убирала, готовила еду.

Вся его квартира была заставлена книжными стеллажами и лишь где-то в углу, в закутке – продавленная кушетка, на которой он спал, и маленький ломберный столик на гнутых ножках, служивший ему письменным столом. Вот и все его хозяйство и богатство, которое нажил.

…Увидев остолбенение парнишки от обилия книг, Соломон Соломонович спросил: «Читать любите?». И пригласил посмотреть их: «Может быть, там найдется что-то интересное для вас». Валька присел у стеллажа, открыл книгу, вторую, а встал, когда уже стемнело. Что-то взял с собой. С тех пор стал приходить в эту квартиру чуть ли не каждый день. Приносил из колонки воду, ходил за продуктами.

К подростку Соломон Соломонович относился с нежностью, по-отцовски, что ли. Он ненавязчиво воспитывал паренька, что называется – наставлял на путь истинный, учил отличать добро от зла, быть честным перед людьми и самим собой, порядочным и – принципиальным. Соломон Соломонович стал для Вальки духовным отцом; не таился перед ним, говорил все, как есть. А однажды, году в 35-м, Соломон Соломонович дал прочитать завещание Ленина, содержание которого потрясло мальчонку.

Его новый старший друг тогда заведовал партийным архивом Азово-Черноморского края, так что знал многое и о многом, а еще председательствовал в местной организации общества политкаторжан. Году в тридцать пятом общество прикрыли, а бывших политкаторжан – старых большевиков стали сначала освобождать от работы, а потом и арестовывать. Из Москвы приехала специальная комиссия, забрала весь партархив и увезла в столицу. Под каким-то предлогом руководителя архива убрали, отправили на мизерную пенсию.

- Когда начались репрессии, – вспоминал много позже Валентин Михайлович, – умный и проницательный человек, он понял, что скорее всего, и его не минет горькая чаша сия. И велел мне выбирать из его собрания книги, которые меня интересуют и нужны мне, и постепенно переносить их к себе. Я и носил. Так появилась у меня почти вся русская поэзия, многие книги, которые к тому времени уже не издавались. Например, почти весь Фрейд у меня был, Ницше, Шопенгауэр, «Закат Европы» Шпенглера и множество другого, чего в обычной библиотеке не достать. А еще он сунул меня в областную библиотеку – подростку туда не попасть, так что я там пропадал в читалке.

Такие в отрочестве проходил я университеты жизни. И главный мой университет – Соломон Соломонович. Не забыть мне никогда ни его бесед о смысле и цели человеческой жизни, ни удивительных рассказов о замечательных книгах и их авторах. Не знаю уж за что и почему, но относился он ко мне, мальчишке, с уважением, и что тогда меня особенно поразило – обращался ко мне только на «вы». Нетрудно представить, какое впечатление это производило на меня и что это значило для меня, выросшего в таком «шибко изысканном и демократическом окружении» вроде той блатной компании подростков, в которой, по сути, я был и с которой потом, конечно, решительно порвал.

Однажды он посадил меня возле себя и сказал: «Когда тебя будут спрашивать обо мне, скажи, что я тебе платил каждый день за помощь по хозяйству». И повел разговор о том, как мне жить дальше, как себя вести.

Нет, не ошибся, к сожалению, Соломон Соломонович – действительно, та горькая чаша не минула его. Арестованный, он исчез, сгинул бесследно, как и многие другие. Предвидел он и то, что меня потом потянут – ведь я был вхож к нему. И правда – меня два раза вызывали в органы, расспрашивали, я говорил, как он велел: да, бывал у него, помогал по хозяйству – ходил в магазин за продуктами, приносил воду от колонки, но помогал за плату, за деньги. Отстали. Понял я, что таким образом уводил он меня от возможных неприятностей.

В общем, остался я без него, моего старшего друга и наставника, как осиротел…

Шел тридцать восьмой год. Закончена школа. Куда податься, что делать? Поступать куда-то учиться, откровенно говоря, ему не хотелось, ни к чему душа не лежала после того, что произошло, когда ни с того, ни с сего вдруг может исчезнуть из жизни такой человек, который стал ему близок и дорог, стал гораздо значительнее, чем старший товарищ. Что он мог и должен был думать обо всем этом?!

И, тем не менее, что-то надо было решать. Конечно, приняли бы его на филологический факультет и в пединститут, и в университет, где занимался в литературных кружках. Но совсем неожиданно для него самого понесло его в Ростовские мореходные классы – судоводительский техникум имени Седова. Почему именно такой зигзаг, он и сам не мог объяснить. Немолодой уже моряк, который там заведовал приемом, побеседовав с парнишкой, на удивление, стал его отговаривать: «Ты подожди поступать, сначала попробуй, что это такое – служба морская. Хочешь, определю тебя на бригантину «Вега»?». Согласился.

Почти год плавал на парусной бригантине «Вега». Юнгой, матросом. Прекрасная, просто великолепная была бригантина, из отличного дерева. Ее еще снимали в довоенном кинофильме «Дети капитана Гранта». Люди старшего поколения помнят, конечно, и эту кинокартину, и песню из нее – «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!..» – так кажется. Жалко корабль, погиб он в сорок первом – рассказывают, что наш миноносец сдуру расстрелял его торпедой. Зачем?.. Те месяцы плавания на «Веге» были великолепным временем юности героя моего повествования. Всегда с удовольствием и умилением вспоминал он о том времени.


3.

Весной тридцать девятого вызвали в военкомат, объявили о призыве на воинскую службу и направили в военное училище. То был, как рассказывает он, набор омоложения армии. А, скорее всего, предпринималась попытка спешного латания прорех – репрессии, чистки в армии основательно проредили командный состав, вот и пытались завтрашними лейтенантами заменить вырубленных командиров дивизий, корпусов и полков, не говоря уже о высшем комсоставе.


следующая страница >>
Смотрите также:
Семен гольдберг повесть о друге мариуполь 2005 ббк 63. 3
1041.03kb.
7 стр.
Галина Захарова Кто он директор Радин? Мариуполь 2006-02-20 ббк ¾ укр/6-49 з-38
812.01kb.
5 стр.
Семён краснов печали свет стихи Тольятти 2003 ббк 84 (2 Рос-Рус) 6-5 Кр К58
214.07kb.
1 стр.
Указатель печатных трудов Мариуполь, 2007
357.13kb.
1 стр.
Курс лекций Минск 2005 (076. 6) Ббк 65. 050. 9(2)2 Г13
2196.63kb.
33 стр.
Григорий Поженян (1922 2005) 20 сентября исполняется 90 лет со дня рождения Григория Поженяна
18.72kb.
1 стр.
Вопросы для беседы по повести Б. Полевого «Повесть о настоящем человеке»
16.84kb.
1 стр.
Ность на железнодорожном транспорте: правовой аспект Часть I понятие терроризма и особенности его проявления в современной россии москва-2005 ббк 67. 408
1517.84kb.
8 стр.
В. Д. Роик основы социального страхования москва 2005 ббк 65. 272 Р65
3051.33kb.
10 стр.
Методические рекомендации для учителей физической культуры Бийск 2005 г. Ббк научный редактор : кандидат педагогических наук
310.03kb.
1 стр.
Константин Тарабанько planet of chaos роман… или повесть? Нет, все же роман. Да, роман! Да повесть это. Повесть! Не, ребята, это рассказ-сказка…
3492.11kb.
20 стр.
Людмила Козлова Повесть из книги: ббк 84 (2 Рос-Рус) 6
426.9kb.
1 стр.