Главная
страница 1страница 2страница 3



Рцт Лаане. Интервью

Рут Лаане

Интервью


Таллинн

Эстония


Дата интервью: октябрь 2005

Интервьюер: Элла Левицкая


Сегодня 1 октября 2005 года, город Таллинн. Я, Элла Левицкая, провожу интервью с Рут Лаане.
Начну с прадедушки. Прадедушка жил в Виндаве, теперешнем Вентспилсе. Умер он в 1932 году. Был шапочником, ремесленником. И говорят, что нрав у него был очень веселый. У него было семь человек детей.

А как прадедушку звали?

Его звали Моше-Вольф Брамс. Женат он был на Хае, урожденной Клейн. Дети у него разъехались по разным странам. Старшая дочка жила в Швейцарии, вторая дочка осталась в Вентспилсе.



Рут, если не трудно, если вы знаете имена, называйте сразу, пожалуйста.

Знаю. Может быть, начнем… Грета Грингут жила в Швейцарии. Сара в Нарве. Сара Коропов.



В или ф на конце?

В. Берта Кацерович – в Вентспилсе, муж у нее был портной, Яков его звали. Етта Маркович жила в Париже, пишется W, и C на конце, жила в Париже. В Вентспилсе жила еще одна дочка Ханса Крейцбергер. Мужа звали Натан. Сын Натан жил в Париже.



Сын Хансы?

Нет, не Хансы, это Моше-Вольфа. У него просто было много детей. Сын Натан жил в Париже, и Амалия Абрамович жила в США. Я уже говорю на тот момент, когда они были самостоятельными людьми, повыходили замуж и женились. Моя бабушка Сара Коробов из Вентспилса поехала к своему брату Натану, который жил в Париже, учиться ремеслу. В это же время поехал мой будущий дедушка тоже, к своему брату, и тоже учиться ремеслу. Там они встретились, и там они поженились. В 1908 году у них родился сын Филипп, и в 1913 году родилась дочка Марсель. И тогда дедушка стал скучать по Нарве, он сам из Нарвы, и настоял на том, чтобы ехать, из Парижа вернуться в Нарву, где жил его отец. И вот так бабушка с дедушкой и с двумя детьми оказались в 1914 году в Нарве. О судьбе других детей я могу сказать, я знаю о них в основном обо всех. Грета Грингут умерла в Швейцарии, в Давосе. Осталась у нее дочка Жюльетта, которая тоже уже умерла. Умерла в начале 1990х годов. Про Берту я не знаю ничего, знаю только, что у нее был сын Жорж, который уехал. Куда уехал? Больше я ничего не знаю. Етта Маркович погибла вместе с младшей дочкой, у нее было трое детей, Сюзанна, Раймонд и Жизель. В живых осталась только Сюзанна, и ее дочка Ирена Шпеллинг живет сейчас в Соединенных Штатах. Остальные погибли. Ханса, из Вентспилса, которая осталась в Вентспилсе, погибла вместе с двумя, с мужем и двумя сыновьями, Исаак и Хаим. Брат был женат 2 раза, первая жена у него умерла в 1928 году в Нарве. Извините, она родилась в Нарве, но умерла она в Риге. Они потом переехали в Ригу. В Вентспилсе жили, и в Риге. У него было двое детей с первой женой, Берта и Самуэль, Берта прошла через несколько лагерей немецких, но осталась в живых, и живет сейчас в Израиле, в Тель-Авиве, и у нее двое сыновей, и внуки. У нее все в порядке. Ее брат Самуэль погиб во время войны, и ее сводный брат тоже погиб в гетто. Американская сестра Амалия тоже благополучно дожила до глубокой старости. У нее две дочки было и сын, и сейчас их дети живут в Штатах. Но мы с ними никаких отношений не поддерживали, потому что мы не знаем друг друга. Мы, собственно, переписывались только с двумя, мы переписывались со швейцарской тетей, переписывалась бабушка со своей сестрой швейцарской, и переписывалась с Бертой из Израиля. Больше писать боялись просто. И постепенно так, они из Америки сначала пересылали письма через Швейцарию, но постепенно вся эта переписка сошла на нет, когда сестры все умерли. А с Бертой я продолжаю общаться до сих пор, и мы были с мужем в Израиле, и останавливались у нее. Очень интересная встреча была. Вот это со стороны бабушки моей. Со стороны дедушки. Дедушкин отец, мой прадед Коробов, Тевье Коробов, был николаевским солдатом. И поэтому он получил разрешение жить в Нарве. В Нарве был он кузнецом. Говорят, был очень хорош собой, высокий, очень сильный. Об этой семье я знаю меньше. У них было, я не знаю, четверо или пятеро детей. Был мой дедушка Иосиф Коробов, сестра Женни, которая умерла довольно молодой до войны, еще одна сестра Хая-Душа, которая жила в Петербурге, была выслана в 1937 году. Муж у нее был коммунистом, и вот когда чистки были 1937 года, его отправили на Кольский полуостров, и хотя к тому времени они были уже разведены, но тетку все-таки выслали. Но она вернулась. Ее выслали ненадолго, так что она вернулась как раз к началу войны в Петербург, она пережила блокаду. Похоронила второго мужа, и приехала к нам на Урал. И вот, с того времени она жила у нас до конца своей жизни. Детей у нее не было, она была, в общем, одиноким человеком. И так она у брата осталась. Один брат жил в Париже, что с ним… Его не нашли, через Красный Крест его искали, швейцарская тетя помогала нам. Но его не нашли, очевидно, вся семья погибла. Это дедушка, это все с маминой стороны. Что касается моего отца, то о его семье я в общем-то не знаю. Они жили в Тарту, хотя были они рижане. Как они оказались в Тарту, я не знаю. Дедушка был зубным врачом, бабушка была просто женой зубного врача. Было у них пятеро детей. Трое старших поселились в Риге, а младшие – в Тарту. Бабушкин отец был раввином в Риге, но я не знаю, где, в какой синагоге. Ничего не знаю об этом. А о дедушкиных родителях я не знаю ничего, кроме имен.

А имена дедушки и бабушки?

Да, сейчас. Дедушка Самуил, бабушка Сара-Хая, урожденная Ильон. Поженились они 10 сентября 1908 года в Риге, старшая дочка София жила в Пярну, была замужем за врачом Гельбартом, который потом поменял фамилию на Карми. У нее был сын Гидон-Рубен. Они погибли все. Документально подтверждена только ее смерть, ее расстреляли, а ребенок и муж, о них я не знаю. Старшая сестра, нет, вторая сестра Элла вышла замуж за довольно известного врача в Эстонии, Цлаф был такой. Он был нейрохирург, и был ассистентом у известного нейрохирурга Эстонии Пусеппа, он был одним из основателей нейрохирургического отделения в Таллинне. Видимо, поэтому они остались в Тарту. Я слышала много разных версий, но в одном они совпадают. Что дедушка очень хотел уехать, бабушка не хотела. Она не знала русского, она воспитана была на немецких и французских романах, прекрасно владела немецким и французским. И, видимо, не укладывалось просто в голове, что что-то может произойти. И у меня сохранилась даже последняя открытка от дедушки, где еще какое-то сомнение, как будто бы все-таки уедут. И он просит искать их, он знал, что мы эвакуируемся. И вот, что-то произошло в последнюю минуту. Говорят, что Цлафу гарантировал жизнь Пусепп. Обещал ему, что с ними ничего не произойдет, что он его защитит. И они всей семьей остались, то есть, остались дедушка, бабушка, двое детей, Юдит с 1937 года и Жиль с 1939. Осталась их младшая дочка Пессе, которой было 19 лет тогда, и остался их сын Роман. Говорят, что Роман попытался уйти, что его видели где-то в Южной Эстонии, но больше мы о нем ничего не знаем. Где-то он так и остался, где-то на юге Эстонии. И так погибла вся эта семья. Эта семья погибла, и у меня нет абсолютно их фотографий, у меня ничего нет. Есть несколько бабушкиных писем, есть младшей дочки, младшей моей тети, фотографии, но только ее. То, что мне теперь удалось получить. Сверстники старших детей, они же все умерли. Я очень поздно начала этим заниматься, поэтому я ничего, очень мало о них знаю, и не представляю даже, как они выглядели. Ну, вот, собственно, и все о них.



Какая у них семейная фамилия?

Менделев.



Рут, вы говорили, что ваши дедушка и бабушка со стороны матери уехали в Париж, порознь. Учиться ремеслу. Какому ремеслу?

Поскольку у них все были шапочники, то они так и поехали учиться шапочному ремеслу, оба. И когда они вернулись, то в Нарве они открыли мастерскую, очень много работали, и в конце концов купили дом, открыли магазин, в общем, как-то встали на ноги. Как раз перед войной, собственно, это все произошло. И потом все потеряли, конечно. И поскольку дедушка был человеком очень добрым, очень многим помогал, то он помог еще кому-то, и очень как-то неудачно помог. То есть, он подписал какой-то вексель, тем самым как бы засвидетельствовав то, что он является владельцем фабрики, к которой он никакого отношения не имел. И поэтому моя мама потом, после войны, никак не могла устроиться на работу. Потом. Потому что она была дочь фабриканта, и просто богатого человека. Хотя, богатство было относительное. Но их не выслали. Они ждали каждый день, ждали, что за ними приедут. У них были упакованы вещи, вот когда высылали в 1941 году. И мама говорила, что они настолько не представляли, куда они поедут, и что происходит в России, что она, вместо того, чтобы приготовить какую-то еду, что-то существенное, она им пекла каждый день на дорогу кекс. Потом они этот кекс благополучно съедали. Но их не выслали, но благодаря как раз моему дяде, маминому брату, и моему отцу, они эвакуировались. Потому что ни для дяди, ни для отца это не было проблемой, они считали, что ехать надо обязательно, то есть, они этого вопроса даже не обсуждали. Хотя взглядов они были очень разных. Дядя был левый, он был не оформленный левый, он не был членом никаких организаций, но поскольку был очень добрым человеком, так же, как дедушка, то он считал, что, в общем, не все живут хорошо. И о том, какой он был человек, как раз видно в альбоме. По альбому. Он очень много ходил фотографироваться, оказывается, не потому, что он так себе нравился, а потому что был в Нарве эмигрант-фотограф, который как-то не очень был популярен. И жил очень тяжело. И вот, мой дядя его все время поддерживал. Он все время фотографировался там. Ну, и они спорили, рассказывала мама, спорили так, у нас была очень красивая собака, и ее все очень любили, что собака была всегда в отчаянии, она прямо не знала, к кому броситься. Но как только мой дядя пересек, уже в армии он был, его мобилизовали, и он пересек границу России, то он написал письмо, что никогда больше не будет спорить с Александром. Александр – это мой отец. Так что все познается на практике, на опыте. Да… И оба они были в армии, от начала до конца. Они были мобилизованы оба в 1941 году, отправлены в Сибирь. Мобилизованным из Эстонии ведь не доверяли. Их там держали в трудовых лагерях. Я знаю, что папа один раз приезжал к нам в деревню, когда ему дали увольнительную на несколько дней, потом их отправили уже в действующую армию, был создан Эстонский корпус. И оба они погибли в самом конце войны, при освобождении Сааремаа и Муху, и дядя, и отец. Так что вот не удалось им все это пережить. Дядя очень страшно погиб, он был в составе десанта, который высадили прямо в воду, наши суда ушли, а их встречали немцы. То есть, их просто буквально всех расстреляли. Очень мало спаслось, единицы.

Это на Саремаа?

Да. А отец подорвался на мине, и похоронен на Саремаа тоже. Так что от его семьи никого не осталось. А мы вернулись после эвакуации в Таллинн. То есть, сначала мы вернулись в Кивиоли. Там был, я теперь понимаю, я раньше не понимала, где нас держали. Там был такой барак, где мы жили, и это был, собственно, лагерь бывший. И нас туда поселили. И это был карантинный период, который нужно было пройти, когда мы вернулись, и дальше нам некуда было ехать, потому что, в общем-то, ехать можно было только в том случае, если тебя кто-то вызывал. Вызвать было некому, и мы сидели в Кивиоли. Нарва ведь вообще разгромлена, значит, в Нарву вообще нельзя, там абсолютно ничего не осталось, камня на камне, и наш дом разбомбили. И тогда мама сбежала оттуда, сбежала в Таллинн. Устроилась секретаршей, спала на работе, спать негде было. И тогда ее начальник ей сказал: «А вы не говорите никому, что муж погиб. Вы говорите, что он воюет еще, что он еще не вернулся, что он в армии». И она смогла нас каким-то образом все-таки вызвать. Она получила, благодаря одной своей знакомой, 2 комнаты… Но это, наверное, неинтересно?



Интересно!

Две комнаты, потом вернулись из эвакуации прежние владельцы этой квартиры. Очень хорошие люди, которые оставили нам крохотную комнату. Мы там впятером жили, я не знаю, как мы умещались в ней, не понимаю. Но благодаря дедушке, он стал… шапки-то всегда нужны.



А дедушка был с вами в эвакуации?

Да. В эвакуации были бабушка, дедушка, моя мама, я и потом, как прорвали блокаду, к нам приехала тетя. Я даже помню, вот этот момент я помню. Очень хорошо я помню, как на пороге появилась женщина, очень меня напугавшая, кожа и кости. Она была очень смуглая. Дедушка и тетя моя, они были очень смуглые, и у них были очень красивые карие глаза. У нее были абсолютно седые волосы, абсолютно седые. И вот, эта обтянутая кожей, эти обтянутые кости… Она страшно выглядела тогда, действительно, страшно выглядела. Но постепенно, ничего, пришла в себя. И собственно в эвакуации мы тоже жили благодаря дедушке. Дедушку взяли в артель, он там работал в артели. Правда, не в той деревне, где мы жили. Мы жили в деревне Махали, хорошее название Махали, а дедушка ездил на работу в село. И была с нами еще, вот кто еще с нами был, и очень нам помогала она морально, именно морально, это была бывшая прислуга дедушки с бабушкой, которую они тоже, она у них сначала была прислугой, потом научилась у них ремеслу, вышла замуж и уехала. Но она была самым преданным нашим другом. И когда наши стали эвакуироваться, то она уехала вместе с ними. И она защищала дедушку ото всех там, так что никто не смел… Она тоже работала в этой артели, и никто не смел дедушке сказать худого слова. Маруся Арефьева, из Кивиоли, она потом жила в Кивиоли. Мама вязала, мама, к счастью, очень хорошо умела вязать, и она вязала шали в деревне. И поэтому к ней там очень хорошо относились. И надо сказать, что нам повезло, у нас были очень хорошие хозяева, очень хорошая семья, крепкая семья, непьющая семья, не ругающаяся семья. Там единственный человек был, который ругался матом, это была я. Потому что все же были заняты, у всех была своя работа, и я очень много времени проводила на конном дворе. И я там научилась ругаться, и у меня был отборный мат. Наши пытались из меня его выбить, но никак не получалось. Потом, когда приехала тетя, она была человек российский, она относилась спокойнее к этому всему. И когда я ее куда-то отправила, она сказала: «Ты знаешь, а это совсем не так плохо!». От этого я оторопела, и как-то успокоилась. Прошло время, конечно, все это забывается. Говорила я на местном диалекте, и ругалась матом. Это то, что я вывезла из эвакуации. Да, и еще раз должна сказать, что в общем, люди были очень хорошие, и относились очень хорошо. И хозяйка была, какой-то литр молока выдаивала она от своей коровы, давала корова так мало. И она делила между своими детьми и мной. И она мне еще давала больше, потому что они были мальчики, двое мальчиков у нее осталось, старшие сыновья были на фронте, а я была младшей и девочкой. Они очень не хотели, чтобы мы уезжали, и они очень просили нас остаться. Но, конечно, наши хотели домой, и тогда еще была надежда, что кто-то вернется. Потому что дядя пропал без вести, надеялись, что может быть еще он все-таки жив. Ну, вот, вернулись мы сюда. Дедушка стал работать, мама тоже. Я пошла в школу через год. Закончила здесь школу в 1956 году. И поступила в пединститут тут же в Таллинне. В Тарту не поехала, и не поехала потому, что жила я к тому времени с дедушкой и бабушкой, и дедушкиной сестрой, вот здесь. В этой квартире у нас были 2 комнаты, коммунальная была квартира. Мама жила отдельно, и как-то я не представляла, что я уеду, и их оставлю. Они были уже старые люди, очень больные люди, и, в общем, я осталась.

Рут, вы позволите, немножко мы вернемся к вашему довоенному детству?

Да.


Вы окончили рассказ на семьях дедушки и бабушки. А если вам не трудно, несколько слов об их детях, о ваших родителях и их братьях и сестрах.

О моих родителях. У меня нет братьев и сестер.



А о братьях и сестрах ваших родителей. Вы единственная, да?

Я одна-единственная. Неповторимая. Мама с папой познакомились в таком маленьком местечке Пюссе, где была аптека. Мама кончила гимназию, и после гимназии раздумывала, куда пойти учиться, очень хотела в аптеку. И вот, поехала работать в аптеку в Пюссе. Pösse.



О с двумя точками, да?

Да. А папа учился на медицинском в Тарту. И приехал туда тоже работать, в эту аптеку. Там они познакомились, влюбились, и поженились. И папа переехал в Нарву вместо того, чтобы продолжать учебу в Тарту. Перевелся на юридический, стал учиться на юридическом заочно. А потом они переехали в Кемери, и он там работал, по-моему, бухгалтером. Я не очень уверена, но мне кажется, что бухгалтером он работал. А мама, родилась уже я, и мама была с ребенком дома. Ну, и тут началась война.



А когда ваши родители родились? Отец? Отца звали Александр?

Отца звали Александр. Родился он в 1913 году, 30 сентября 1913 года, а мама 4 июля тоже 1913 года. Так что они одногодки.



Как маму звали?

Марсель. Вот так она, поскольку она у нас во Франции родилась, то вот такое имя. Вот здесь. А ее брат, он до войны учился в Риге на зубного техника, закончил, потом вернулся в Нарву. Но как-то он не смог свою практику завести, и помогал отцу просто. В магазине. Он не женился, была у него большая любовь. Она была пианистка, но не успел жениться. Началась война, и… Это Филипп.



А семья отца, его братья и сестры вот это, да?

Это все вот о которых я вам говорила.



Я думала, это дедушкина семья.

Нет, это его братья и сестры. Это Сара-Хая, это его мама, это его отец. А вот София, Элла, Пессе – это его сестры, и Роман – его брат. Так что все его, и брат, и все сестры, они все погибли.



Вы не знаете, семьи ваших родителей, ваших бабушек и дедушек были религиозными? Традиционными то есть?

Да. Но они не были ортодоксальными. Я думаю, потому что с маминой стороны. Они соблюдали все традиции, но в меру, я бы сказала. То есть, в субботу они не работали, они не работали в субботу и после войны, когда уже дедушка работал в артели. У них был очень четкий распорядок дня. Они рано вставали, работали дома. Сразу садились работать. Дедушка был ведь старый человек, он умер, ему было 79 лет. И работа эта тяжелая, все время ты сидишь за машинкой, и все время ты строчишь. И там надо отпаривать, и все это физическая работа. Норма была очень большая, и ему одному не выработать было эту норму. Поэтому они работали вместе с бабушкой. Так что бабушка, они работали до обеда, потом обедали, потом полчаса отдыхали. Потом опять садились за работу, и так до вечера. Но в пятницу вечером они не работали уже, и в субботу не работали. Постились, я не могу сказать, что они не были религиозными. Но у нас не было, конечно, после войны никакой отдельной молочной посуды, мясной посуды, это уже не соблюдалось.



А до войны?

А до войны да, была.



И у вас в семье, у ваших родителей?

И у нас в семье это соблюдалось, да. И бабушка даже, помню, на Пасху, когда была Пасха, и мацу было же тяжело достать, или очень мало получали, бабушка сама пекла мацу, яичную, очень вкусная была. Вообще, она была хорошая хозяйка, хорошо пекла. Очень экономно готовила, так что мы были всегда сыты. Я не могу сказать, чтобы мы недоедали. Но это только благодаря бабушке, потому что она умела вести хозяйство очень хорошо.



А в Нарве до войны вы тоже жили с бабушкой и дедушкой?

Нет, нет, там отдельно. У бабушки с дедушкой был дом, они жили в своем доме, и сдавали квартиры. А папа с мамой снимали в доме напротив квартиры. Так что, в общем, мы жили рядом, но не вместе. Поо, в общем, мы жили рядом, но не вместе. ы. так и сдавали квартиры. ь хорошо. же дедушка работал в артели. а фронте, а я былака папа с мамой жили в Нарве, потом какое-то короткое время они жили в Кемери. Но вместе – нет, вместе они не жили. А вот моя вторая бабушка, поскольку ее отец был раввин, она, конечно, была очень религиозной.



Рут, вы не знаете, Гараф Ильон? Вы говорили, Ильон, Гараф его звали?

Нет, я вам сейчас скажу, его звали Ицык, Ицык Рувен.



У меня в Риге было интервью, и женщина рассказывала, что ее дедушка по матери был раввином, и звали его Ильон.

Вы знаете, это очень распространенная фамилия, и мне даже из Израиля одна знакомая, которая занималась своей родословной, она мне прислала копии именно Ильонов в семье. Но я не смогла там найти ничего, что бы мне подходило. Как будто – да, и в то же время опять нет.



Для меня это очень редкая фамилия.

Нет, Ильонов очень много. И в Эстонии были родственники…


1 кассета, 2 сторона
И у родителей, конечно, была традиционная еврейская свадьба?

Да. Да, конечно. По-другому это не могло быть даже.



В каком году вы родились?

В 1938.


Рут, а еврейское имя у вас было?

Нет, так и была Рут.



Мне говорили, что иногда давали детям два имени, светское и традиционное.

Нет, я вся светская.



Вы, наверное, не помните, но, может быть, знаете по рассказам мамы, достаточно обеспеченной была семья ваших родителей? До войны.

Да, но именно я думаю, что более обеспеченной была мамина семья, чем тартуская. Там было много детей все-таки, 5 человек детей. Работал только дедушка, когда они были меньше. Он был зубным врачом, и, насколько я знаю, в какой-то момент их материальное положение ухудшилось. В связи с чем, я не знаю. Но был какой-то такой момент у них в жизни. Младший сын много болел, его надо было, он все время лежал в больнице, что-то с легкими у него было. Это все требовало очень больших денег. Но они были, по-моему, среднеобеспеченные. Наиболее обеспеченным был, конечно, доктор Цлаф, и его семья.



А ваши родители?

Они были обеспеченные люди, да.



А как ваш отец… то есть, судя по тому, что у него были споры с вашим дядюшкой, отец не очень склонялся к левым идеям.

Мой отец?



Да.

Нет, абсолютно.



А как он воспринял приход советской власти, присоединение Эстонии к Советскому Союзу?

Он плохо это воспринял, да. Поэтому ведь они и не поехали, потому что они все-таки боялись этой власти и этого строя.



Ваш отец.

Я имею в виду его родителей. Поэтому они и не поехали. Это была одна семья, одних взглядов люди. И мой отец, да, мой отец был правый. Он был в студенческой корпорации, в правой корпорации. Я не помню ее названия, но я знаю, что это была правая корпорация.



Я знаю, что было две корпорации, Хасмонеа и Лимувиа. Но чем они отличаются, какая из них какая?

Мне кажется, Лимувиа левая, но я не уверена. Я не уверена. Это надо спросить тех, которые были в этих корпорациях. Я знаю, что даже эти две корпорации, у них драки были. И моему отцу во время такой драки перебили нос перед свадьбой. Это мама рассказывала, что такие страсти были.



Одна из них была сионистская, другая светская, Лимувиа. А вот какая левая, это…

И не у кого не спросишь. То есть, мне не у кого спросить. Мама мне говорила, но я не помню. В то время это все было такое прошлое, это было что-то такое, чему не суждено вернуться, и это кануло куда-то, и… Поэтому и не спрашивали даже.



И возраст…

Ну, возраст, моя мама умерла только в 1995 году, так что у меня было время спрашивать, много времени. Какие-то другие все время дела. Дела, другие мысли, другие заботы…



Нарва – это русскоязычный город был, да?

Нет, в то время нет, там не был тогда такой большой процент русского населения.



На каком языке говорили у вас в семье?

У нас говорили на идиш. И по-русски. А в Тарту говорили по-немецки и по-эстонски.



А вы на каком языке начали говорить?

Вот я никогда не спрашивала, как я начала. Но когда мы были на Урале, я говорила по-русски, и ни на каких других языках. Я говорила только по-русски, когда я сюда вернулась, я по-эстонски не говорила абсолютно. И постепенно играла с детьми и научилась. А когда мы уже переехали сюда, наши соседи были эстонцы, двое детей было у них. И мы с ними все время говорили по-эстонски уже. Так и научилась. А мама хорошо говорила по-эстонски. Папа по-русски говорил очень плохо, хотя письма он писал с фронта по-русски, потому что была же цензура. И если писать по-эстонски, то письмо шло дольше. Дольше шло, потому что, видно, был один цензор, и все должно было через него пройти, и он писал по-русски, приходило быстрее. Но я знаю, что дядя, например, писал бабушке с дедушкой на идиш, писал письма. И бабушка переписывалась со своей сестрой на идиш, а уже сестры дочка, мамина двоюродная сестра, она уже писала нам по-немецки. И по-русски, кстати, потому что они в начале жили тоже в Риге. И переехали они потому, что отец заболел. У отца открылся туберкулез, и сказали, что нужно ехать лечиться в Швейцарию. И так они уехали в Швейцарию, и так они всю жизнь прожили в Давосе. Поэтому они уехали. А так, тетка нам в сталинские времена писала такие письма, что мы всегда боялись, что что-то, что на нас обратят внимание. Она могла написать, допустим: «Когда я училась в начальной школе у нас был учитель такой-то, эмигрант. Большевики его расстреляли. Какое зверство!». С восклицательным знаком. Потом она нам сообщала в письмах, как живет граф Шувалов, допустим, или Юсуповы, какой универмаг, по-моему, это Шуваловы открыли универмаг. И она нам все-все живописала. Ну, приходили письма, ничего. Она писала такие длинные письма, что, наверное, цензоры уставали и не хотели читать. На папиросной бумаге, по 15 страниц, по 20 страниц. Очень длинные письма.


следующая страница >>
Смотрите также:
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: октябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
373.94kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
408.64kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
563.55kb.
2 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
569.91kb.
4 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: март 2006 Интервьюер: Элла Левицкая
381.1kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона
594.49kb.
5 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: январь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
548.81kb.
4 стр.
Интервью Киев Украина Дата интервью: октябрь 2003 Интервьюер: Элла Левицкая 1-я кассета, 1-я сторона
430.04kb.
3 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета 1 сторона
839.68kb.
6 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая
554.85kb.
4 стр.
Интервью Киев Украина Дата интервью: июль 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона
724.88kb.
4 стр.
Интервью Киев Украина Интервьюер: Элла Левицкая Дата интервью: июль 2003 1 кассета, 1 дорожка
564.32kb.
3 стр.