Главная
страница 1страница 2страница 3


Но тогда и сам факт переписки с родственниками за границей был, наверное, уже крамолой.

Да, но с другой стороны, мы все-таки переписывались. Вот именно только с ней и с другой сестрой, Бертой.



Какую гимназию мама кончала, русскую, немецкую?

Русскую. Русскую гимназию, в Нарве немецкой гимназии, по-моему, даже не было. Была эстонская гимназия, была эмигрантская русская гимназия, в Нарве было очень много эмигрантов, и была государственная русская гимназия. И вот в этой государственной русской гимназии мама училась.



Как вам кажется, я понимаю, что вы не могли этого знать, но, может быть, по рассказам. Антисемитизм был в Эстонии до присоединения к СССР? Как вам кажется?

Я думаю, что… В какой-то степени, я думаю, что был, на бытовом уровне. Так свойственно человеку. И ведь в то время, я много думала над этим. Я думаю, что тогда все эти общины, они же жили очень разобщено. Ну, допустим, эстонцы жили своей жизнью, русские – своей, евреи – своей. Чем меньше ты знаешь о жизни другого, тем хуже отношения, потому что тем больше у тебя всегда подозрения и прочего. Но я не слышала, чтобы бабушка когда-то об этом говорила, или мама. Какие-то отдельные проявления.



Бытовые чисто?

Да, чисто бытовые. А так, в школе они учились, в школе была очень хорошая обстановка. И был у них Закон Божий, и отпускали их на все еврейские праздники. И никаких проблем у них не было. Не возникало с одноклассниками в этой русской школе, и с эстонской гимназией они были дружны. Так что, может быть, в какой-то степени, может быть, эмигранты, я не знаю. Не то, что они привнесли, но, может быть, это жило в некоторых из них, потому что мама говорила, что ее брат, я вам говорила, что он очень хороший человек был, и всегда всем помогал, так вот была какая-то старая эмигрантка, которой на улице стало плохо, и она упала. Он подбежал, чтобы ей помочь подняться. Она открыла глаза, посмотрела на него и сказала: «Если бы не жиды, Россия бы до сих пор стояла». В знак благодарности. Но об антисемитизме нельзя говорить, потому что на государственном уровне не было. Конечно, мы когда-то говорили с маминой подругой тоже на эту тему. И она сказала: знаешь, что жизнь была очень размеренной, и что каждый знал свое место. То есть, допустим, в армию на офицерскую службу евреев не брали. Среди кадровых офицеров не было евреев. На государственную службу тоже было очень трудно попасть. Но нечему удивляться, потому что это было очень трудное для Эстонии время, это была очень молодая страна, и только начала создаваться собственная интеллигенция, и страна только стала становиться на ноги после кризиса. И, конечно, берут своих, это тоже понятно. То есть, каких-то таких обид не было. Все-таки, я всегда слышала только очень теплые отзывы о той жизни. Все-таки очень тепло вспоминали всегда. А вот то, что произошло…



А о послевоенном времени вы уже можете судить сами.

Да. А вот после войны было гораздо больше. Было больше, но был же антисемитизм на государственном уровне. И тут опять надо отдать должное эстонцам, что вот на государственном уровне они старались этого избегать. Так что я, я же проработала очень много лет, я с 1961 года работаю. И я должна сказать, что я никогда не чувствовала на этом уровне антисемитизма. Действительно не чувствовала, и вот сейчас в издательстве у нас осталось 3 редактора, и я в том числе. Так что если бы был такой махровый антисемитизм, то действительно люди хотят избавиться. Мне кажется, что тут просто надо какие-то точки расставить над «I», должны поработать историки и выяснить, как все было, что было, чтобы наконец покончить с этим. Вот мне кажется, что это было так во время войны, а другому кажется, что это было так. Чтобы и те, и другие признали то, что действительно было. Но ведь правды в советское время вообще не добиться было.



Естественно, когда историю кроили под каждого нового правителя.

Да. И да и потом, потом, когда началась эта борьба политическая, то, естественно, каждый видит то, что он хочет видеть.



На чем можно сыграть. Конечно, вы правы. Когда вы пошли в школу, это русская школа была?

Это была русская школа. Русская, я тогда по-эстонски не говорила. В первый класс пошла. В школе, как ни странно, по отношению к себе я не чувствовала. Я помню, когда я пришла в первый класс, сразу же после войны, это был 1946 год, и был громадный класс. Это был даже не класс, а бывшая столовая, просто некуда было девать всех детей. Было очень много переростков. И учительница начала вызывать по именам и спрашивать год рождения и национальность. Рядом со мной сидела девочка: «Ты кто?». Я говорю: еврейка. «Не говори!». Так что вот она знала, что это надо скрывать.



Еврейская девочка?

Нет. Не еврейская, русская девочка. Но, видимо, они во время войны были здесь. И я сейчас думаю, что, может быть, она была из цыган, внешность у нее была такая. Может быть, чем-то напоминала она. Так что она не из плохого, помочь хотела. И в классе у нас было трое, и я не могу сказать, что когда-то что-то… Может быть, со стороны учителей что-то тогда промелькнет, но вот такого прямого, выраженного антисемитизма не было.



И вы так счастливо проскочили и 1948 год, процессы космополитов, и 1953 год, «Дело врачей»? И никаких всплесков антисемитизма не вызывало это все?

Дело врачей, это был 1953 год? Сталин умер в 1953, а это началось, мне кажется, в 1951?



Это был январь 1953 года, 2 месяца это длилось, а потом умер Сталин. И, слава Богу, все кончилось на этом.

И так много успели за это время?



Да, они работали.

И так много успели. Я даже помню, что у нас было собрание в классе.



Вы же были совсем маленькими.

Ну, не совсем маленькими. В 1956 году я кончила, мне было 17 лет, значит, 14. Нет, не такая уж маленькая, чтобы этого не чувствовать. Но это на мне никак не отразилось.



Но собрания были?

Собрания были. Клеймили.



Кого? Врачей?

Ну, конечно. Убийц клеймили, говорили, что это очень плохо. Это я помню, и я помню даже, у нас была одна девочка, еврейка, которая тоже выступила вдруг. Вот так, спонтанно, безо всяких, и тоже сказала: это ужасно! Так что школу мне удалось закончить довольно благополучно, я бы сказала.



Вы прошли все положенные этапы, да: пионерка, комсомолка?

Все этапы. И с дедушкой мы очень много спорили, у меня был всегда оппонент, а я была, все-таки, пионеркой. И свято верила во все, в пионерские годы – да. И дедушка мне пытался открыть глаза, и я помню, что у меня всегда был козырь. Я говорила: слушай, ну, хорошо, а если бы не советская власть, мы бы остались в Эстонии, и мы бы все погибли. И тут бедный дедушка действительно был повержен сразу же, ему нечего было ответить.



Коварное существо было!

Да. Да. Но его работа не пропала даром, потому что все-таки какие-то семена сомнения у меня остались. И я помню, когда Сталин умер, дедушка слушал всегда «голоса», дедушка читал газеты, читал всегда между строк и комментировал. «Знаешь, вот если так пишут, то это значит то-то». И вот что у нас было хорошо, у нас никто никого не боялся, то есть, они меня не боялись, они не считали, что я могу где-то что-то сказать. Все разговоры велись при мне.



Не было термина «не при ребенке»?

Нет, абсолютно. Все разговоры велись при мне. К нам очень много приходило людей, очень много знакомых было. И тогда ведь было время такое, бедное, и поэтому никаких застолий. И даже, может быть, и бедное, и тяжелое, морально тяжелое время. И бабушка абсолютно, у нас ничего не отмечали, никаких дней рождения, никаких праздников. Я помню… Кроме, кстати, все-таки религиозных. Да. И по-моему, в первый раз, когда я была в 5 классе, кто-то бабушке сказал, может быть, даже тетка сказала, что, слушай, все-таки у нее день рождения, ну, надо кого-то позвать. И вот тогда ко мне пришли 2 подруги. Она пекла крендель, но она не хотела… Я ее понимаю: пережить, потерять, собственно, всех она потеряла, и свою семью, и она потеряла сына, и семью зятя. И сына она очень любила. Так что все это было безумно тяжело, вся эта обстановка. Обстановка была очень тяжелая, потому что было такое постоянное… Вот, допустим, дядин портрет вот там стоит, его, он лежал, этот портрет, на дне ящика, и не вынимали. Никаких портретов у нас не было. И я и не хотела, потому что бабушка, когда начинались праздники, и молились, это было тяжело же. Ну, вот, так о чем мы…



Начали мы с того, что дедушка посеял в вашей душе сомнения.

Да. И он очень много, стали возвращаться высланные в 1941 году, тоже приходили к нам.



Еще до смерти Сталина их освобождали?

Я думаю, это было где-то в 1956, в 1956, да, после Сталина. Они рассказывали тоже все, что они пережили, и комментировали то, что происходит. И обсуждали, и все эти разговоры велись при мне. Здесь стоял большой круглый стол, за столом я видела, учила. И никто никогда никого не исключал из общества, не говорили – иди, посиди на кухне пока.



Мне всегда говорили.

Да? А мне – нет.



Бабушка всегда говорила: эта тема не для детей.

Нет, все абсолютно. И с бабушкой мы обсуждали потом, а дедушка, конечно, больше интересовался политикой. И когда он утром услышал, что умер Сталин, то он побежал… Он в этот день не работал, это было совершенно исключительное событие, что дедушка не работал. И он побежал к маме, чтобы ей сообщить, что умер Сталин. Такой он был счастливый.



Праздник был?

Да, настоящий праздник.



А для вас?

Нет, для меня – конечно, нет. Я пришла из школы, я пришла, я помню… А у нас в 2 часа, я приходила из школы в 2- в полтретьего, был обед. И тут… Потом ты мог делать все, что хочешь, но во время обеда ты должен быть за столом. И я пришла домой после линейки, и мы с теткой, которая была тоже, все-таки, российским человеком, хотя ее и выслали, мы с ней сели плакать. Я помню, дедушка так рассердился! Он стукнул кулаком, чего он никогда не делал. Перестали. Взяли себя в руки. Да, так что… А потом постепенно, но, все-таки, к окончанию школы я вполне прозрела. Я прозрела, правда, у меня еще оставались иллюзии, я все-таки думала, что это какой-то следующий этап в развитии, и пусть не получилось, но у других, может быть, это и получилось бы. Если бы к власти пришли те, кто представлял себе, как страна должна развиваться. Эти иллюзии у меня довольно долго сохранялись, но и они… В партию я уже не вступала. Я от этого отказалась, хотя мне предлагали, и особенно когда я уже работала в пединституте.



Это вы сразу после института?

Я год проработала в школе, и потом работала 10 лет в пединституте. А потом ушла в издательство, после рождения дочки. И так я до сих пор там работаю.



И в пединституте вам удавалось уклониться от партии? Вы же были «воспитателем подрастающего поколения».

Да. И она была секретарем факультета, по-моему, да, секретарем. И она мне предложила, и я сказала – не могу. Не могу, я не могу поднимать руку, если я не согласна. А я так часто не согласна, что я не могу вступать в партию.



Это была официальная ваша мотивировка, или вы просто это ощущали?

Нет, я это ощущала. Я действительно этого не могу делать.



И вы ей сказали так?

Сказала. И больше мне не предлагали.



Чудо!

И даже однокурсница мне говорила, я забыла совсем об этом случае. Когда мы были на последнем курсе, меня вдруг решили выбрать комсоргом. А я уже была совсем других взглядов к этому времени. Но я не люблю никаких демаршей. Чтобы я положила комсомольский билет на стол – такого мужества у меня не было, это я себя не переоцениваю. И они решили меня выбрать комсоргом. Было собрание, и я дала самоотвод, какой-то очень приличный, я уже не помню, что я сказала, но что-то убедительное, по-моему. И никто меня не слушает, и я вижу, что вот сейчас меня выберут! И тогда я встала и сказала, что, вы знаете, поскольку комсомольская работа у нас ограничивается только сбором взносов, то я думаю, что есть люди, которые это сделают гораздо лучше, чем я. И было гробовое молчание. Молчала наша куратор, которая присутствовала при этом. И меня не выбрали! И я как-то так…



И никаких санкций потом?

Абсолютно никаких. К этому отнеслись как-то спокойно, потом я ничего не чувствовала, по крайней мере. И потом, когда прошло уже много лет, по-моему, лет через 20 мы встретились, мы встречаемся время от времени. То мне сказали, что ты знаешь, как будто бомба взорвалась. Ну, я действительно сказала то, что я думала. Я увидела, что мне иначе не спастись. Что это единственная возможность.



Но вы частенько так поступали?

Ну…


Говорили то, что думаете.

Нет, если… Но если абсолютно меня не касается, и я никак не могу на ход событий повлиять. Ну, что я буду выступать… Я иногда задавала вопросы, но в издательстве это все было гораздо проще. В издательстве это все было хорошо, там были единомышленники. В институте было сложнее, но все-таки я не могу ничего сказать. Конечно, другое дело, что мне было бы там гораздо легче работать, и гораздо лучше. И не было бы никаких проблем у меня, если бы я вступила в партию, конечно. Я была абсолютно не защищена в это время, потому что я была и беспартийная, и еврейка.



Да, много минусов.

Очень много минусов. И когда я захотела ехать в Африку работать, преподавать.



Русская филология?

Да, русская филология. И я должна сказать, что в институте я прошла все инстанции спокойно. Они меня рекомендовали, но когда я дошла до райкома, они просмотрели мою анкету, и анкета им не понравилась. Ну, потом оказалось, я узнала, что анкета должна быть чистая. В чем ее вот такая, почему она была нечистая? Родственники за границей. Конечно, я могла их не указывать, но я думала, поскольку мы переписываемся, то это известно, и лучше об этом написать. Так я в Африку не попала, и мама была очень рада.



Это 1970е годы?

Это уже, да, 1960е годы, начало 1960х где-то. Потому что тогда, может быть, это год 1966-67.



Рут, а как вам вообще работалось. Вы говорите, что в издательстве были единомышленники, было хорошо. А в институте, наверное, много было всего-разного.

Очень разные люди, но все-таки в институте чем хорошо? Что все-таки ты работаешь со студентами, и это главное. И на все остальное, собственно, у тебя не так много времени остается. И ты должен какой-то научной работой заниматься, так что я как-то там… Я не могу сказать, они были, все-таки, приличные люди. Там совсем на другом уровне были какие-то выяснения отношений. Это был совсем другой уровень, и совсем другие приемы. И это абсолютно не касалось ни моей национальности, ни моих взглядов. Только надо все-таки, в институте я все-таки не могла перед группой говорить то, что я думаю. Хотя я и не говорила то, что не думаю. Этого я не делала, нет. Всегда можно найти какой-то, если это не какие-то экстремальные ситуации, то можно найти какую-то золотую середину.



Вы правы. А в Эстонии можно было слушать «голоса», можно было получить какую-то информацию помимо официальных источников?

Да, конечно, мы получали. Особенно много, у нас было финское телевидение.



В советское время?

В советское время.



Однако же…

Да! Мы смотрели Финляндию, и мы даже получали программу. Это было неофициально, но мы получали. У нас была программа передач, и все мы смотрели Финляндию, все три программы. И утром приходили на работу, пили кофе и обсуждали, кто что понял, что слышал.



Финский язык похож на эстонский, да? Вы могли понимать?

Похож, да. И особенно когда еще там подписывали, когда титры шли…



Титры на эстонском?

На финском. Допустим, это была какая-то английская передача, я английского вообще не знаю. Но идут финские титры, а читать гораздо легче. Так что в Эстонии было, я думаю, намного свободнее дышалось, чем в России, и чем на Украине. И в Эстонии не было так ограничено, все-таки у нас и джаз можно было услышать раньше, чем в России. Самиздат приходил из России, конечно, тоже его читали. Я думаю, все наши неофициальные источники. У нас были выставки, допустим, художественные, графика особенно. Она тоже была на совершенно другом уровне, так же, как и живопись. У нас было свободнее.



Да, намного.

И у нас, кстати, и евреям в том отношении было лучше, что все-таки очень ценили уровень, и на работу брали исходя из этого. И у нас очень много попало в 1950е годы изгнанных из Петербурга ученых. Попали на работу в тартуский университет, тот же Лотман.



И не он один.

Да, их было много, да.



Конечно. Им бы не удалось прорваться там.

Да, допустим, кафедрой психологии у нас в Тарту заведовал еврей, Котик Михаил Аркадьевич, мой автор, у нас издавался, который не сумел выучить эстонский язык, и вел кафедру на русском. Так что… Но на бытовом уровне вполне достаточно было всегда антисемитизма.


2 кассета, 1 сторона
Потрясающее…

Вы не знали?



Мне говорили о радиопередачах, это можно было. Но телевидение!

Телевидение, отдельная приставка была. Да. Вызывали мастера.



Неужели каких-то 30 лет могли так отбросить назад те страны, где советская власть была с 1917 года?

Конечно.



Да, все-таки, это 2 поколения.

Да. Поколение моей мамы знало, помнило активно в то время, они же были с 1913 года.



Конечно, весь период становления личности у них проходил в жизни нормальной.

Конечно. Да.



Мои родители родились и были воспитаны в совке, и до всего им пришлось доходить собственным умом.

Да, конечно. И я своих детей уже воспитывала по-другому. Я старалась при них говорить меньше, хотя, когда у нас были гости, они сидели за столом, и слушали все разговоры, конечно.



То есть, вы придерживались дедушкиных принципов воспитания?

В этом отношении – да. Но чего я им не разрешала – я им не разрешала, когда им было лет по 12-13, высказываться относительно политики. Пока вы ничего не понимаете, Бога ради, помолчите! Потому что говорить на эти темы можно в том случае, если ты что-то знаешь. И они, кстати, очень в этом отношении все-таки были молодцы. Они очень интересовались прошлым, и они все мои ошибки, в общем-то, они сумели их избежать. И дочка, и сын очень как-то много говорили с бабушкой, именно с мужа матерью, и очень много знают об их жизни. И, конечно, у меня довольно сложное положение, потому что я ведь вышла замуж за эстонца. Мой муж эстонец.



В каком году вы вышли замуж?

В 1967. И очень сомневалась, надо ли это делать. Но, вы знаете, это удивительно, у меня не было знакомых среди еврейской молодежи. Еврейская молодежь тогда не собиралась, а поскольку мы как-то оказались очень обособленными, у нас не было родни, никого не было. И у меня в основном были знакомые среди эстонцев и русских. И я всегда считала, что я никогда не выйду ни за эстонца, ни за русского.



Почему?

Боялась.


Чего боялись?

Зная свой характер, я боялась, что если когда-нибудь в споре, в разговоре, не дай Бог, он скажет что-то о евреях, в купе, так сказать, то браку конец. Я бы никогда не смогла жизнь продолжать с таким человеком. И я была твердо уверена, что я никогда ни за кого не выйду, кроме еврея. А вот так получилось. Получилось, и действительно я ни разу не пожалела, потому что я бы даже сказала наоборот, что мой муж гораздо мудрее меня и благороднее меня. Потому что я в плохую минуту, не когда я на него сержусь, нет, но когда что-то такое я услышу, опять какая-то заваруха, я могу что-то сказать не так. Он – никогда, никогда. И не потому, что он меня боится, а потому, что он действительно даже так думать не умеет. И поэтому, и дети у нас, мы им дали право самим выбирать национальность. Так что у нас дети разных национальностей. Сын у меня эстонец, а дочка еврейка.



В эстонских паспортах сейчас пишется национальность?

Нет, нет, это в те времена. И дочка, когда ей было… Сколько же ей было, 18 или 19, в 1991 году, от 1972 – 19, она ведь уехала в Израиль. Одна. Уехала в Израиль, и прожила там два года. Ей не удалось поступить в университет, поскольку она… В общем, не повезло ей, не повезло, и, может быть, к счастью, потому что все-таки тяжело жить вот так отдельно, в разных странах. Она хотела поступать на художественный, работы у нее прошли, а собеседование, не пришел переводчик, и она после ульпана, она не так уж хорошо знала иврит, и она не прошла собеседование. И она там работала, работала очень тяжело. И не брала никаких ссуд, вот это наша… Причем, это все без моей подсказки, потому что я вообще этой жизни там не знала, и ничем ей не могла помочь. Ни деньгами, ни советом. И тем более, у меня тогда было очень трудное время, у меня очень болела мама тяжело. И несколько лет она так болела. И она приезжала в отпуск, приезжала сюда. И когда она приехала второй раз, я ей сказала, что, знаешь, там ты учиться не сможешь, нужны деньги. Уже в то время, она столько времени там пробыла, что ей надо было платить. Но работать и учиться ты никогда… Она это знала, что снимать квартиру, и все оплачивать…



И еще зарабатывать деньги на оплату учебы.

Очень тяжело! Только сдавай экзамены здесь. Сдашь – останешься, не сдашь – поедешь обратно.



У нее эстонское гражданство оставалось, да?

Да. И она сдала экзамены, и при очень большом конкурсе она поступила. И осталась. И, конечно, она помогла и мне, потому что ухаживать за мамой она помогала. Она, много было работы. И ей тоже хорошо, она все-таки кончила, и вот тут рядом.



Хорошо.

Ну, вот.



Рут, несколько слов о вашем муже, пожалуйста. Как его зовут, где и когда родился, где учился?

Он родился… Зовут его Валдо.



Латинскими, пожалуйста, вот здесь.

Валдо.


Лаане?

Лаане. Родился он в 1934 году. Отец у него был купец из очень бедной семьи. Их было семеро братьев.



У отца?

У отца, да. Жили они в деревне, и его отец, отца отец, он пошел на ярмарку покупать то ли корову, то ли лошадь, и у него украли деньги. Он пришел домой и повесился. И мать осталась с этими детьми. И она сумела все-таки их воспитать так, что они все получили образование. И один брат тянул другого, то есть, один стал учителем, взял младшего к себе учиться. В общем, все они вышли в люди, и были к концу уже очень зажиточными людьми. И, в общем, их всех выслали. Все эти семьи.



В том числе и родителей вашего мужа?

В том числе и семью Валдо, да. И вот там умер его брат, Валдо вернулся в 1949 году, когда вернулись из армии эстонцы, которые воевали в советской армии, то их жены отправились в Сибирь к своим родственникам. И они собрали детей, и очень многих детей им удалось вывезти. И, кстати, Риты свекор, он тоже был одним из тех, хотя он тоже был выслан, он был одним из тех, кто тоже вывозил этих детей. И вот так Валдо приехал в 1949 году, ему было 13 лет. И ходил по Вильянди один, и не знал, куда идти.



Мать осталась там?

Мать осталась там, бабушка с дедушкой в деревне. И, в общем, его один вычислил прохожий, и спросил, ты кого ищешь? И он сказал, он искал их бывшую прислугу, она жила в Вильянди. И вот, она его отвезла к бабушке с дедушкой, и так он там прожил. А потом он хотел поступать в Тарту на исторический. Он и сейчас очень интересуется историей и любит ее. И знает. Но его, конечно, не приняли, потому что он, опять же честный человек, написал, где он кончал школу. Нет, где он учился в школе, кончал-то он в Эстонии. Да. И он все отметил, и на исторический, конечно, его не приняли. И тогда, куда поступать? Пришел в пед, на русскую филологию. Потому что русский он же знал хорошо, он же говорит без акцента по-русски. Учил в самых хороших условиях русский язык, самое главное – практика. Окунуться главное в язык, и он окунулся у нас. И собственно, в пединституте мы с ним еще не очень были знакомы. А потом, когда уже я работала, и он там работал, вот тогда мы познакомились. И так пошло, пошло, пошло-поехало. И мы поженились в 1967 году.


<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: октябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
373.94kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
408.64kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
563.55kb.
2 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
569.91kb.
4 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: март 2006 Интервьюер: Элла Левицкая
381.1kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона
594.49kb.
5 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: январь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
548.81kb.
4 стр.
Интервью Киев Украина Дата интервью: октябрь 2003 Интервьюер: Элла Левицкая 1-я кассета, 1-я сторона
430.04kb.
3 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета 1 сторона
839.68kb.
6 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая
554.85kb.
4 стр.
Интервью Киев Украина Дата интервью: июль 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона
724.88kb.
4 стр.
Интервью Киев Украина Интервьюер: Элла Левицкая Дата интервью: июль 2003 1 кассета, 1 дорожка
564.32kb.
3 стр.