Главная
страница 1
Шатун.
Артемьев Ильдар.

г.Екатеринбург , 3 января 2008г.


Он всегда появлялся неожиданно, в калошах на босую ногу, штопаные штаны, на которых выделялись заплаты из разного материала и разного цвета. Плащ, видавший за свою долгую жизнь многих хозяев, шарф на шее, на голове зимняя шапка с обрезанными ушами. Назвать его неухоженным было трудно, сидело все на нем ладно, и не верилось, глядя на его гладко выбритое лицо, что живет он уже не один год где-то в лесу один, в каком-то зимовье за бывшей деревней староверов «Алабашке». Где была его избушка, никто не знал. Промышлял он камнями, и за его нелюдимство дали ему кличку «Шатун». Почему «Шатун», я так и не понял, на медведя, который не залег в берлогу на зиму и был зол на весь белый свет, он не походил. Был крепко сложен, а глаза, что пытливо смотрели на тебя из-под густых бровей, просто поражали, они держали тебя на расстоянии, словно, предупреждали: не лезь ко мне в душу. Под его взглядом ты чувствовал себя как-то неуютно, словно, провинился в чем-то перед ним, и я старался сгладить несуществующую вину доброй улыбкой, доброжелательностью и вниманием.

Как я уже говорил, появлялся он всегда неожиданно, без предупрежденья. Без стука входил во двор, проходил к скамейке, доставал из переметной сумки образцы, раскладывал, следил ревниво, как я перебираю их, и если видел, что какой-то мне не нравился, тут же убирал в сумку обратно, не расхваливая и не навязывая их мне. А большинство камней были прекрасны, редко встретишь образцы не обломанные, без побитых граней, словно, только что их достали с особым старанием и любовью из занорыша.

Спросить, откуда такая красота, я не решался, да и по его виду можно было судить, что он не ответит. Ему не надо было денег, все образцы он менял на продукты, правда, цена образцов была куда выше той тушенки, картошки, сахара и крупы с чаем. Он не рядился, спокойно складывал в свою суму все, что я ему давал и, не прощаясь, уходил. Когда я предлагал ему деньги, он с удивлением смотрел на меня, словно, я предлагал ему что-то нехорошее, и мне становилось под его взглядом не по себе. Сблизиться с ним мне как-то не удавалось. Я расспрашивал у местных, кто он и откуда, но никто что-то путного не рассказывал, говорили только, что он не из местных. Одно слово, говорили, дикарь какой-то, шатун, вот и весь сказ.

Я часто думал, что он нашел в этой тайге, не с кем словом обмолвиться, поговорить по душам, порадоваться находкам, да и случись что – кто поможет? Кем он был раньше, была ли семья? Почему ушел в лес, обиделся на что-то, или его обидели? А может, прячется от властей? Мало ли что бывает в жизни, нона преступника, опять же, он не походил, по деревне ходил открыто. Из печати и по телевизору нет-нет да проходил сюжет о таких, как мне казалось, бедолагах, которые уходили от общества в лес, но на несчастных они не походили. Я всегда думал, что они «того» - крыша поехала, пока потом не узнал поближе «Шатуна» и постарался понять его, и осуждать уже просто не мог.



Я всегда волновался, если его долго не было, вроде бы чужой человек, своей судьбы хозяин, и мне нет дела до него. Но мысли лезли в голову: не заболел ли, а может, в копи завалило, да мало ли что может случиться, хорошее в таких случаях не приходит в голову. Ну, можно ли так, один в лесу, дикарь какой-то. Но что-то заставляло думать о нем так непохожем на других людей, и мне как-то незаметно от встречи к встрече он становился интересен и близок, у него такие чистые, задумчивые глаза, которые заглядывают тебе в душу, тревожат тебя. Он так же как я любит и знает камень, а по суждениям некоторых я тоже из ненормальных. Пропадаю в лесах, где жрут меня оводы, жалят комары, мокну под дождем и потоп исхожу от жары, ковыряясь в копях и рудниках, и все ради какого-то образца минерала, который иногда и выглядит для некоторых просто куском невзрачного камня, которых тысячи на дороге. А я с замиранием сердца любуюсь им, восхищаюсь, и нет для меня ничего дороже – ну, нормально ли это? С «Шатуном» это объединяет нас, а я не встречал плохих неинтересных людей любителей камней и природы, вот поэтому я всегда с нетерпением ждал его.

И он опять появился неожиданно, а я так обрадовался ему, что он удивился. Поднял свои брови и внимательно посмотрел на меня. Я задавал ему кучу вопросов, а он ответил немногословно: «Все нормально, просто еще продукты не закончились, а пришел я за тобой. Не хочешь ли сходить на «Хрустальный остров» со мной, это километров восемь от Корнилово?» Вот это да, он позвал меня, это что-то новенькое, и я с радостью согласился. Штормовка, рюкзак, инструмент у меня всегда наготове. Я думал, раз моложе его, то ему за мной не угнаться, но когда мы пошли, то он в своих калошах на босу ногу так ходко пошел, что я удивился. Он шел размеренно и, вроде, не спеша, но угнаться за ним мне было трудно. Я понял, что ходить не умею, дыхание сбивалось, то почти бежал, то еле плелся. А он шел размеренно, не меняя ритма и дыхания. Потом, немного приспособившись под его ритм, я меньше чувствовал усталость, рюкзак казался легче, и главное – я мог смотреть по сторонам и замечать, как хорошо в лесу. Радость переполняла меня, от мысли, что он позвал меня, и я смогу сблизиться с ним. Видимо, не совсем он одичал, и кто-то все же нужен ему. Задавать вопросы я не торопился, да и не хотелось. В лесу было прекрасно. В лесу было прекрасно, не пришло еще время, когда солнце достигнет зенита, и станет душно, проснется овод, который набросится на тебя, и никакие репеленты не помогут. Сколько не хлещи себя сорванными ветками, стаи этих крылатых бандитов будут впиваться во все открытые части тела, пот только привлекает их, и ты будешь мечтать о тени, о холодке, но пока, пока блаженство. Вот и лог с ручьем, остановка, роздых. Сбросив сапоги и опустив разгоряченные ноги в холодную струю, чувствуешь блаженство, ладони лодочой, и в них чистая холодная вода, влага вливается в тебя, бежит по подбородку, хочется черпать еще и еще, но уже ломит зубы. Откинувшись, лежишь себе и смотришь между ветками елей на небо, на проплывающие облака, и кажется, что ты уже медленно летишь с ними. «Шатун» тоже улыбается, видимо, те же чувства, что и меня волнуют его, по лицу бегают солнечные блики, и он, щурясь, не отворачивается от них так же, как я, следит за облаками, и чувство единения с лесом, с ручьем, с облаками делает нас ближе и понятней друг другу. Я улыбаюсь ему и ногами бултыхаю воду в ручье, как молодой теленок. «Ну что, дальше двинем, половину прошли». Бодро поднялся, и снова его спина стала маячить передо мной. Подошли к охотничьей избушке, от нее вправо отходит просека, идем по ней, приближаясь к краю болота. Видимо, в этом болоте скрывается «Хрустальный остров». На краю болота черничник, а ягод столько, что листьев не видно. На ходу, растопырив пальцы, прочесываешь кусты, и вот полная ладонь черных ягод с матовой синеватой пленкой, уже во рту, давишь языком и от удовольствия закрываешь глаза, хочется рвать еще и еще, черника разная, есть ягода глянцевая, блестящая, а есть удлиненная, синяя, но самая сладкая – круглая. Выбираешь крупную с белоголубым налетом, и вот руки уже черные, а во рту появляется оскомина. Сколько же ее, видимо, никто и никогда не собирал ее в этом месте, да и в других местах ее не меньше. Так что ради нее забираться в такую глушь мало желающих. Под ногами хлюпает вода, мох, как подстрижен рукой хорошего парикмахера, зеленеет целыми полянами, а островки осота и палки камыша занимают меньшее место, но вот по ним-то и надо идти, по мху ходить опасно, там трясина. «Шатун» уже на острове, а я, жадничая, объедаясь черникой, отстал от него, и проваливаясь по колено в болотную жижу, еле вытаскивая ноги, наконец-то доползаю до острова. Смотрю на ноги «Шатуна», они сухие, а мне пришлось лечь и, задирая ноги, трясти ими, чтобы из сапог вылилась вода. Как он сумел так пройти, не замочив ног, опытный лесовик, но и я не впервые в болотах и лесах. Он улыбается, но осуждения я не чувствую в его взгляде.

Остров не большой, несколько старых огромных сосен, по краям кусты черемухи и заросли черной смородины. В центре несколько ям, заполненных водой, вокруг валяются куски кварца, мутные белые кристаллы хрусталя. «Шатун» делает кострище, я помогаю ему, но все поглядываю на ямы, такое нетерпение, так и хочется быстрее заняться добычей. Чай вскипел со смородиновым листом, и от него идет такой аромат, что ноздри раздуваются, да еще на крышке от котелка брызжет жиром тушенка с луком, на палочках вокруг костра поджариваются куски черного хлеба. Какой там ресторан, разве в нем подадут такую еду с дымком, да еще, пройдя такой путь, хочется проглотить все разом. Но «Шатун» делает все обстоятельно, не торопясь. Подтянул к костру бревно, на него положил плащ и вынул складной нож, в котором есть и ложка и вилка, ну прямо интеллигент, ест не торопясь, не то, что я. Хватаю горячее, обжигаюсь. Посмотрев на него, подражаю и начинаю есть степенно. За все время сказано всего лишь несколько слов. Да уж, с ним не заскучаешь, видимо, болтливость не его черта, а может, отвык. Опять же, о чем говорить, что так хорошо вокруг, как вкусно, как интересно, этим душа и так заполнена, и слов не надо, все можно понять по взгляду, по улыбке, по жесту. Другой столько наговорит, что ждешь, когда он перекроет свой словесный фонтан.



Лопатой вскрываем дерн, под ним в глине лежат кристаллы хрусталя до того правильные и чистые, с двумя головками, отмытые в воде из ямы они лежат на мху и переливаются под лучами солнца. Красотища, хочется, чтобы попала друза, и вот каелка наткнулась со звоном на монолит. Видимо, жила, окапывая ее, выламываем куски, и вот полости заполненные кристаллами, да какими! От мелких, как халцедон, до крупных – почти по 10 см длинны. Стараюсь отбивать так, чтобы друзу не испортить. У меня это получается плохо. У «Шатуна» уже в руках зубильце, он находит трещинку и меткими ударами выбивает друзу. Нет, мне еще надо поучиться у него, а я-то считал себя специалистом. Отбираем все лучшее, перекладываем мохом, чтобы не побилось в рюкзаке, а хочется брать еще и еще. «Шатун» смотрит на меня осуждающе, и я успокаиваюсь. Мне показалось, что мы только что пришли, а по острову уже загулял туман, потянуло прохладой, птицы угомонились, и только какая-то одинокая пичуга жалобно просила «пить-пить». Помолчит немного и снова «пить-пить». Я смеюсь и говорю : «В болоте живет и, неужели, ей воды мало». «Шатун» посмотрел на небо, помусолил палец во рту, подержал его потом над головой и изрек: «Однако, дождь будет». Я удивился, на небе ни облачка, но спорить не стал. Начали ставить палатку, нарвали мох с молодой пихты, наломали веток и все это уложили под днище палатки. Получилась перина. Под тент набрали сухого валежника, в костер положили огромный старый пень. «Шатун» надрал бересты разводить утром костер, не поленившись сходить через болото к березняку. Все-то у него продумано, все делает капитально, жизнь в лесу, видимо, многому научила его. А где-то за лесом уже пограмывало, и черная туча проглядывалась сквозь верхушки елей. Вот и первый сильный порыв ветра, верхушки закачались, полетели иголки и листья, сорванные с деревьев, исчезли оводы, и только одинокий шмель вдруг, жужжа, пронесется мимо, и тишина, но это тишина перед сильной грозой. Мы уже в палатке, внутри уютно, тепло, пахнет пихтой, и так приятно вытянуть ноги и отдыхать, и прислушиваться к шуму леса. Вот и первые крупные капли застучали по тенту, все сильнее и сильнее, и вдруг сплошной гул, сильный ветер с дождем обрушился на палатку, она захлопала, задрожала, и началось. Мело, как из бронсбойта. Да уж, непогодь. Где-то молния шарахнула так, что треск от расщепленного дерева и стук падающего ствола разнесся по всему лесу. Страшновато, однако, и уже не одинокие молнии, а сплошная канонада стояла вокруг. Все как-то неожиданно закончилось, только раскаты грома вдалеке еще гулом раздавались по лесу, но все тише и тише. Я вылез из палатки, за мной и «Шатун». Мы стояли и не могли надышаться, после жаркого дня этот воздух после грозы, словно, проникал в тебя не только через нос, а через все твое тело. Ветки деревьев обвисли, и тысячи капель переливались под заходящим солнцем, вокруг все парило, и ощущение счастья, что ты живешь, и все в тебе спокойно и умиротворенно, и не хватает глаз окинуть этот прекрасный мир, омытый после дождя. Я смотрел на «Шатуна» и видел его тоже счастливое лицо, а губы шептали толи молитву, толи слова благодарности кому-то, кто его знает. И только опять где-то в болоте пичуга захотела пить, и эхом раздавалось по всему лесу «пить, пить, пить, пить».

Забравшись в палатку, я спросил его: «Вот уж знаю Вас давно, а как звать не знаю». «Зови «Шатуном», - рассмеялся он: «Да, я уж и сам не помню, как меня зовут, самому-то обращаться к себе по имени-отчеству не надо, а людям какое имя не скажи, им все равно, что Федор, что Иван. Это, когда среди них живешь, имя надо, а в лесу-то оно ни к чему, хотя раньше и меня по отчеству звали. Я тебе так скажу: люди больше собой заняты, о себе больше думают, особливо сейчас. Ты посмотри, как они друг друга боятся, везде решетки на окнах, двери с глазками, ну, не в тюрьму ли сам себя посадили, вроде бы на свободе, а как это свободой назовешь? Вот в лесу я свободен.» «Дак, скучно же одному,»- перебил я его. Он поворочался, помолчал, потом воскликнул: «Скучно, говоришь, это тем скучно, кому себя деть некуда, занять себя нечем. Посмотри, как люди в лес приходят да приезжают. Приемники на всю мощь врубят, музыка называется. А музыка-то она в лесу, в душе, везде музыка – птицы поют, ветер с деревьями шепчется, даже в тишине есть музыка, А то, что у них музыка называется, это рев, чтобы страхи свои заглушить, чтобы к себе не прислушиваться. Стрельбу откроют, надо, не надо, рубят что попало». Он как-то замолк, завозился и снова повторил: «Скучно, говоришь. Нет мне такое веселье ни к чему». Я помолчал и опять задал вопрос: «Семья-то у Вас есть или была? Или обидел Вас кто-то, или другое что? Вы, конечно, можете не отвечать. Ваше это дело!?» Он ответил сразу: «И семья была, да и есть, и не обидел меня никто, Да только и среди людей можно быть одиноким. Посмотри в городе людей сколько, мельтешат перед глазами, все в себе, тебя локтем заденут и пройдут, как через пустое место. Одинокий сосед по лестничной площадке умрет, так пока не запахнет, не спохватятся. Друг к другу в гости ходить перестали. Да ты сам лучше меня знаешь. Спи давай, на ночь о хорошем думать надо,»- тут же отвернулся к стенке палатки, подтянул под себя ноги, и уж тихое посапывание раздавалось от него. А я не мог долго уснуть. Перед глазами стояли друзы хрусталя, какие-то люди толкали меня, показывали на меня пальцами, потом все отодвинулось, исчезло, и сон навалился на меня.



Утром так хорошо спать, но за палаткой трещал костер, палатка под солнечными лучами нагрелась, и я выскочил из нее. Какая же красота вокруг. Птицы после грозы сошли с ума, солнце плескалось в лужах, дым стоял от костра столбом, чайник булькал и выбрасывал из горлышка струи кипятка. Хорошо. Я улыбнулся «Шатуну» и изрек: «Благодать-то какая.» «Это уж точно, благодать,»- ответил он. Все готово. Поели быстро. Палатка упакована. Он заговорщицки посмотрел на меня и, вроде бы, как спросил: «На аметистовую копь не сходим, она не далеко.» «А раньше-то почему не говорил про нее, конечно, хочу. Да, я с Вами куда угодно.» Топая за ним след в след, я на этот раз даже ноги не замочил. Под солнцем все сохло быстро, и мы уже вошли в лес, подошли к логу и двинулись вдоль него. На небольшом бугре виднелись старые заросшие отвалы. Подошли к ним. Место было сумрачное. Ели стояли плотной стеной вдоль лога, где-то под камнем журчал ручей, пахло пихтой, на краю бугра была яма закрытая бревнами. Под тенью деревьев росла такая трава, что в ней путались ноги. Я начал перебирать отвал, и через несколько минут уже лежал небольшой темно-фиолетовый кристалл аметиста на симпатичной хрустальной ножке. «Шатун» стоял у заваленной бревнами ямы и о чем-то думал. Без предисловий, как всегда, обратился ко мне: «Ты знаешь, что у многих копей в этом районе есть названия, а у этой нет. Нашел жилу с аметистами мужик из Сизикова почти перед войной в 1941 году в июне месяце. Нашел случайно, делал первый укос сена, в этом логу трава всегда хорошая, не выгорает, вода рядом, место тенистое. Когда косил, то коса ударилась о камень и сломалась. Он, ругаясь, старался палкой от сломанной косы, зацепить камень, выковырнуть его и выбросить. Когда уже замахнулся, чтобы закинуть его подальше, то от камня отвалился кусок земли, и под ним он увидел на породе стоящие кристаллы аметистов хорошего цвета и чистой воды,»- «Шатун» сел на отвал, взял мой кристалл, повертел в руках и вымолвил: «Не хуже этого. В камнях он разбирался. Да и кто в Сизикове не разбирался в аметистах, вот она «Ватиха» знаменитая, рядом. Многие там поработали. Вот он обломком косы и начал ковырять то место и нашел еще несколько кристаллов, но радости от этой находки у него не было. Дома дочерям рассказал о находке, сводил их на место, и они начали добывать. Но ты же знаешь, в то время частникам не разрешалось заниматься добычей. Делай государству заявку, ну а дальше, понятно.» Я слушал внимательно, а глаза все одно шарили по отвалу, но «Шатун» как-то замолк, сник и долго молчал. Я спросил: «А дальше что?» «Что дальше, дак, как всегда. Ушел мужик на фронт, пропал без вести. Дочери, матери не было, она умерла еще раньше, добывали камни сами, никому не рассказывая, и в войну меняли на хлеб, на соль, на сахар, ну что подвернется. Только редко это случалось. Одна сестра в яме этой от мокроты застудилась и заболела. Умерла, да, в то время таких много было, вторая стала попивать, спилась окончательно, по пьяни, за бутылку мне это место и показала. Сейчас-то и ее нет, а я пытался тут добывать, да только впустую, будто кто заговорил, ушла жила. Да и чувствую я – нехорошее место. Видимо, зря тебе показал, теперь думать будешь. Я, смеясь, ответил ему: «Дак, место, как место, даже красивое»,- продолжал рыть в отвале и нашел еще несколько кристаллов таких же хороших. «Шатун» неожиданно взял инструмент, котомку и, не прощаясь, спросил меня: «Дорогу- то обратно найдешь без меня, а я пошел»,- не оглядываясь, что-то бормоча, исчез. Я обескуражено сидел на отвале и радости от найденных камней не чувствовал. Чем я обидел его, вроде ничем, все хорошо было, и вот на тебе. Может, он просто такой характер имеет, тогда зачем звал меня сюда, нет, что-то тут мне непонятно.

Домой добрался нормально, начал разбирать рюкзак, хрустали были на месте, а аметистов не было ни одного. Что же чертовщина, положил, завернуты были в траву, чтоб не бились. Все карманы обшарил, нет, как не искал. Вспомнил «Шатуна», его слова, что место нехорошее, и что-то во мне шевельнулось, верить, вроде бы, в чертовщину всякую не очень верю, а все-таки.



Думал, что больше с «Шатуном» встретиться не придется, даже как-то расстроился. Тянуло меня к нему, сам не знаю почему, но мне с ним было хорошо, правда, согласен с ним был не во всем. Потом, вроде бы, уже и успокоился, говорил себе, да Бог с ним, в чужую душу не залезешь. Но! Недели через две ворота распахнулись, и вот он. Я от радости выскочил на встречу с такой улыбкой, как будто самого дорогого человека встретил. А он без предисловия и объяснений, как всегда, заявил: «Я за «тысячницей»- это на Алабашке копь так называется, занорыш вскрыл, пойдешь посмотреть. Знаю тебе это интересно». Я кинулся собираться, и опять он впереди. До Мурзинки доехали на автобусе, а дальше он пошел по прямой, не так как мы ходим на Алабашку на копи «Мокрушу» и другие. Как он ориентировался, одному ему известно, я, доверившись ему, шел, не очень-то дорогу запоминая, только иногда ветки заламывал. В этих местах, куда он меня привел, я еще не был, и мне все было интересно. За все время, что шли, «Шатун» ни разу не остановился на отдых и шел так, что я еле успевал за ним, ну и, конечно, без разговоров, и откуда такая прыть, что его так всегда гонит, не молодой уже, куда торопится. Вот появилась куча свежей породы, вокруг других, старых работ не было. Я спросил «Шатуна»: «А где «тысячница»?»- он махнул рукой куда-то в сторону, не уточняя, видимо, что-то его сильно взволновало, я пока не принял это во внимание и любовался окрестным лесом, а был он могуч и, видимо, в этих местах еще не работала пила лесоруба, хотя в других местах вокруг Алабашки проплешины были повсеместно. «Шатун» подошел к яме, хотел спуститься, но что-то заставило его попятиться, он стал крутить головой, оглядывать лес, и во взгляде его была такая растерянность, какой я никогда не видел. Обошел шалаш, а сам что-то нашептывал, потрогал ладонью кострище, пнул калошей, и из-под недогоревших палок посыпались искры: «Сволочи, недавно были»,- прошептал он со злостью. Подошел ко мне, лицо было сумеречно, верхняя губа закушена, и из-под нее сочилась кровь: «Украли занорыш-то, выследили», - и сел у кострища сгорбленно. Трагическое было все в его позе: «Ну, инструмент-то зачем забрали, все им мало», - выдохнул он. Я заглянул в яму, и там, где был занорыш, зияла пустая дыра, и только внизу валялось несколько раздробленных кристаллов мориона. Видимо, торопились, подумал я. На отвале четко отпечатались три разных размера сапог. Они даже не скрывали следы своего разбоя. Я стоял подавленный, злоба душила меня и еще жалость к «Шатуну». Злоба к тем, кто так нагло забирает то, что не им принадлежит и не ими найдено. Я сел рядом с ним и, как-то стараясь утешить, обнял его, стесняясь своего поступка. Он не отодвинулся, и я через его брезентовый плащ чувствовал, как он дрожит, словно в ознобе. Сидели молча, и только шум ветра в кронах деревьев то стихал, то нарастал снова, было какое-то одиночество от стона этого ветра. Вдруг «Шатун» заговорил порывисто, возбужденно: «Вот ты говоришь, я от людей ушел, да, разве, от них уйдешь. Я, что , мешаю им, я, что, ворую у них, что я им делаю плохого, мешаю жить, Да, разве, можно так, я, что, в дома к ним лезу. Да, я могу жить в городе, у меня двое сыновей, я им после смерти жены квартиру оставил, у них дети, у них будущее, пусть живут. Они меня оставляли, но я не хочу им мешать. Я хочу тихо дожить свой век, у них будущее. А что у стариков, только прошлое, я рад каждому дню, рад каждому утру, восходу солнца, пению птиц, у меня в душе покой, что еще-то надо. Должностей что ли, власти, денег. Да вот это мне надо»,- он раскинул руки, как бы обнимая этот лес, эту землю. Я смотрел на него, и мне все больше и больше становилось понятно, почему он ушел в лес. И раньше люди уходили в скит, кто-то молился, стремясь понять Бога, кто-то уходил от «мира», ища душевного покоя. А он продолжал также возбужденно: «Я сельхоз институт закончил, землю любил, природу, я в лесу, как дома, травы знаю, камни люблю, я каждую былинку люблю. А что они любят, что они-то любят», - обратился он ко мне и замолчал. «Пошли в мое зимовье, тут недалеко»,- он еле передвигая ноги, словно, что-то тяжелое ему пришлось нести на своих плечах, пошел раскачиваясь, словно, боялся упасть. Он больше ни о чем не говорил, но неожиданно остановился, стал принюхиваться. Я, занятый своими мыслями, не обратил на это внимания. Я думал, ну, не все же плохие, есть же и хорошие люди, или одним они хорошие, а другие их терпеть не могут. Может быть то, что вчера было для тебя ценно и дорого, сегодня ничего не стоит. Но есть же какая-то постоянная ценность. А может быть, самое ценное это то, что ты живешь, но об этом как-то не задумываешься. Ну, живешь и живешь. Видимо, «Шатун» потому и ушел в лес, чтобы подумать о смысле этой самой жизни. Наконец, я почувствовал что-то не то, какой-то посторонний, не лесной запах, а запах чего-то горелого. Я увидел, как «Шатун» рванулся, не разбирая дороги, ломая кусты и не огибая веток, которые хлестали ему по лицу. Мы выскочили на поляну, на ней догорало то, что, видимо, раньше было его домом, его зимовье. Толи он запнулся, толи ноги не держали его, и он рухнул. Я подбежал к нему, стараясь помочь ему подняться, но он, цепляясь за траву, скреб пальцами землю, что-то у него в груди сипело и клокотало, потом затих, и только плечи вздрагивали, похоже, он плакал. Я стоял рядом, и в душе у меня что-то скулило, стонало, хотелось глубоко вздохнуть, но какой-то ком в горле не давал это сделать. Потом он тяжело поднялся, стал ломать ветки и ими сбивать пламя с травы, огонь по которой добирался до края леса. Искры сыпались ему в калоши на босые ноги, но он даже не чувствовал боли, с остервенением сбивал пламя. Из его горла вырвался только один возглас: «Ну, за что так-то, ну, за что так-то». Подошел к пепелищу и, стоя среди обгоревших бревен, сам походил на обуглившееся бревно: лицо, вымазанное сажей, с размазанными слезами на Щеках, руки, державшие ветки, и глаза. Глаза, в которых стоял тот же вопрос: ну, за что так-то, а? Я ничего не мог ему сказать, да и чем можно утешить человека, который хотел покоя, уйдя от людей, но они и тут его достали, видимо, те же, что и ограбили его занорыш.

«Ты иди, спасибо тебе. Вот зарубки на деревьях, по ним выйдешь к Мурзинке. Оставь меня». Я снял рюкзак, выложил на пенек все, что у меня было съестного, и пошел, чувствуя себя виноватым, но в чем – и сам не знал. Шел, и еще долго запах горелого преследовал меня. Когда добрался до дома, то свалился в сон, все куда-то отступило, и только «Шатун» во сне стоял обгорелым стволом дерева и спрашивал меня: «Ну, зачем так-то!» Больше «Шатуна» никто в наших местах не видел. Я пытался несколько раз найти то горелое место и копи аметистовую и хрустальную, но так и не нашел. Много раз искал, но все напрасно.


Смотрите также:
Артемьев Ильдар г. Екатеринбург, 3 января 2008г
145.34kb.
1 стр.
Артемьев Николай Лазаревич художник
126.2kb.
1 стр.
Журнал «Промышленник России», №6-7, июнь-июль 2010 Антон Артемьев: «Самое главное преимущество это знать свои недостатки»
161.46kb.
1 стр.
Инициативы, дела, начинания свапос за 20 лет (с января 1991 по февраль 2010 гг.) г. Екатеринбург
431.2kb.
1 стр.
Xx международные соревнования по легкой атлетике "Рождественские старты" Мемориал Э. С. Яламова 7 января 2011 г г. Екатеринбург
314.27kb.
1 стр.
Николай Никифоров: «твт были даны обещания по переводу подвесных линий, но они пока не выполняются» ильдар халиков подсчитал, сколько столетий нужно для перевода
30.43kb.
1 стр.
Кодекс республики таджикистан (в редакции Закона рт от 03. 2006г.№169, от 30. 07. 2007г.№319, от 18. 06. 2008г.№401, 10. 2008г.№437)
4453.02kb.
30 стр.
Отчет о деятельности «фонда развития науки» нан ра за 2008г
8.52kb.
1 стр.
Книга вторая Издание второе, исправленное и дополненное Екатеринбург 2010
5300.35kb.
24 стр.
Решением Президиума №11 от 14 января 2008г изменения внесены: Решением Президиума №
153.27kb.
1 стр.
Январь 1 января Новый год 7 января Рождество Христово 11 января День заповедников и национальных парков 13 января День российской печати
30.33kb.
1 стр.
Одиннадцатый рейс «Поезда надежды» в Екатеринбург 23 – 28 марта 2010 года, Москва – Екатеринбург – Москва 23 марта 2010 года отправился в очередной рейс «Поезд надежды»
24.48kb.
1 стр.