Главная
страница 1страница 2 ... страница 30страница 31


Тарас Бурмистров

Россия и Запад

СОДЕРЖАНИЕ
Слово о погибели Русской земли
М. В. Ломоносов

1. Первые трофеи Иоанна III, чрез преславную над шведами победу августа

23 дня 1741 года в Финландии поставленные

2. Ода на день восшествия на престол Елисаветы Петровны, 1748 года

3. Ода Петру Феодоровичу, самодержцу всероссийскому, владетельному

герцогу голстинскому, высокому наследнику норвежскому и прочая, и прочая, и

прочая

4. Ода Екатерине Алексеевне на ея восшествие на престол июня 28 дня



1762 года
Н. М. Карамзин

5. Военная песнь

6. Освобождение Европы и слава Александра I
П. А. Вяземский

7. "Куда летишь? К каким пристанешь берегам..."


А. С. Пушкин

8. Наполеон

9. "Недвижный страж дремал на царственном пороге..."

10. Клеветникам России

11. Бородинская годовщина
Ф. И. Тютчев

12. "Как дочь родную на закланье..."


М. Ю. Лермонтов

13. "Опять, народные витии..."

14. Умирающий гладиатор

15. Последнее новоселье


Ф. И. Тютчев

16. К Ганке

17. Знамя и слово

18. От русского, по прочтении отрывков из лекций г-на Мицкевича[

]19. Море и утес

20. "Не знаешь, что лестней для мудрости людской..."

21. Русская география

22. Рассвет

23-25. Наполеон

26. Пророчество

27. "Тогда лишь в полном торжестве..."

28. "Уж третий год беснуются языки..."

29. "Нет, карлик мой! трус беспримерный!.."

30. Спиритистическое предсказание


Ф. М. Достоевский

31. На европейские события в 1854 году


Н. А. Некрасов

32. 14 июня 1854 года


Ф. И. Тютчев

33. "Теперь тебе не до стихов..."

34. "Эти бедные селенья..."
Ф. М. Достоевский

35. На коронацию и заключение мира


Н. А. Некрасов

36. Тишина


Ф. И. Тютчев

37-38. На возвратном пути

39. "Ужасный сон отяготел над нами..."

40. Encyclica

41. "Молчит сомнительно Восток..."

42. "Ты долго ль будешь за туманом..."

43. Славянам ("Привет вам задушевный, братья...")

44. Славянам ("Они кричат, они грозятся...")

45. "Напрасный труд - нет, их не вразумишь..."

46. "Великий день Кирилловой кончины..."

47. Чехам от московских славян

48. Современное

49. Гус на костре

50. "Над русской Вильной стародавной..."

51. Два единства

52. Черное море

53. Ватиканская годовщина

54. "День православного Востока..."

55. "Британский леопард..."
Н. А. Некрасов

56. Приговор


В. С. Соловьев

57. Ex oriente lux

58. В окрестностях Або

59. Панмонголизм

60. Дракон
О. М. Мандельштам

61. Polacy!


А. А. Блок

62. "Петроградское небо мутилось дождем..."


О. М. Мандельштам

63. "В белом раю лежит богатырь..."

64. "Какая вещая Кассандра..."

65. "О свободе небывалой..."

66. "Когда октябрьский нам готовил временщик..."
А. А. Ахматова

67. "Когда в тоске самоубийства..."


О. Э. Мандельштам
68. "На страшной высоте блуждающий огонь..."
А. А. Блок

69. Скифы


А. А. Ахматова

70. "Чем хуже этот век предшествующих? Разве..."


ДОПОЛНЕНИЯ
Adam Mickiewicz

Dziadow czesci III Ustep


А. С. Пушкин

Медный Всадник

Глава I. От Петра до Ломоносова
Россия и Запад - это центральная, самая важная проблема для русской

мысли, русской литературы и культуры в целом. Широко раскинувшись на

беспредельной, однообразной равнине, Русь всегда остро ощущала свою какую-то

неполную очерченность, незавершенность, неоформленность. Неясно было уже то,

где заканчивается собственно русская земля. Вопрос о границах России, как мы

увидим ниже, сильно занимал многие русские умы. Тютчев в одном из самых

вдохновенных своих стихотворений говорит о Русском царстве:
Но где предел ему? и где его границы -

На север, на восток, на юг и на закат?


Еще важнее было осмыслить, что представляет собой Россия, какое место

она занимает среди других держав, какую роль призвана сыграть в мировой

истории. Для того, чтобы ощутить себя единым государственным телом, нужно

было наткнуться в своем территориальном расширении на какую-то внешнюю

грань; точно так же для того, чтобы осознать, что такое Россия, необходимо

было противопоставить ей что-то внешнее и целостное. Такой гранью для

России, как в отношении географическом, в силу ее срединного положения между

Востоком и Западом, так и в отношении культурном, в силу ее особой истории,

всегда служила Западная Европа.

Сравнение с Западом было так важно для России именно потому, что давало

возможность понять не столько то, чем они отличаются друг от друга, сколько

то, чем является Россия сама по себе. Было слишком очевидно, что эта страна

не принадлежит к Востоку, несмотря на то, что большая часть ее расположена в

Азии. Не вызывает сомнения, что Россия и, скажем, Китай - это две настолько

различные цивилизации, что они во многом просто не способны понять друг

друга. Сравнение России со странами Азии поэтому не могло быть плодотворным.

Отличие же России от Западной Европы представлялось настолько важным и

значительным, что почти всегда, когда в русской литературе или философии

заходила речь об исторической судьбе России, там неизбежно возникал образ

Запада. Умственное соприкосновение с Европой в России было настолько тесным

и, можно сказать, интимным, что уже простое замечание о некотором

своеобразии русской истории оборачивалось тезисом о противостоянии России и

Запада, а прославление русского могущества, весьма нередкое в отечественной

поэзии или публицистике, воспринималось как направленное против Европы даже

тогда, когда последняя в тексте произведения не появлялась вовсе. С другой

стороны, все русское иногда вообще отрицалось, и только за Западом

признавалась способность создавать культурные и материальные ценности. У нас

две родины, сказал Достоевский, Россия и Европа. Здесь, впрочем, речь шла не

обо всей России, а об определенной части русского общества. О ней у нас еще

будет дальше повод поговорить подробнее.

Неудивительно, что это сопоставление сыграло такую огромную роль в

отечественной культуре. Ни один русский мыслитель или общественный деятель

не остался в стороне от этой проблемы. Ни один крупный писатель не обошел

эту тему вниманием. При этом отношение к Европе и западному влиянию могло

сильно различаться; существовало великое множество точек зрения на степень

его благотворности или вредоносности. Пока Московское государство наблюдало

за жизнью Западной Европы со стороны, с настороженным любопытством, не входя

с ней в непосредственные связи (а Европа не очень-то и представляла себе,

что там за обширное и почти безлюдное государство лежит к востоку от

Польши), вопрос не имел еще всей своей остроты. Но с проведением

преобразований Петра I и перенесением столицы в Петербург положение дел

переменилось. Россия была чуть ли не официально провозглашена европейским

государством и вошла в чрезвычайно близкое взаимодействие с Западной

Европой. Это не только раскололо надвое русскую историю (которой вообще

свойственны резкие повороты), но и надолго расслоило все русское общество.

Усиленная европеизация России стала государственной политикой и продолжалась

на протяжении всего петербургского периода нашей истории. После этого

крутого поворота к Западу стало вообще невозможно говорить о судьбе России,

оценивать русскую действительность, не затрагивая вопрос о роли Запада в

русской культуре. Острота проблемы "Россия и Запад" достигла своей высшей

точки. И спектр оценок этой проблемы оказался чрезвычайно широк и

многообразен. Общим для всех обращавшихся к данной теме оказалось только то

утверждение, что Россия и Европа представляют собой два особых мира, уже по

причине их различной истории и различной религии (при этом разница между

православием, с одной стороны, и католичеством и протестантством, с другой,

представлялась неизмеримо более важной, чем внутренние конфессиональные

различия "христианского мира" - как одно время называла себя Западная

Европа). Пушкин в статье "О ничтожестве литературы русской" (1834 год) очень

точно обозначил это историческое расхождение. Приводимый мною отрывок из

этой статьи по своему лирическому подъему, глубине суждений, языковому и

стилистическому великолепию вполне мог бы войти в эту Антологию, как

своеобразное "стихотворение в прозе":

"Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от

Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной

деятельности римско-кафолического мира. Великая эпоха возрождения не имела

на нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми

восторгами, и благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами,

не отозвалось в краях оцепеневшего севера... России определено было высокое

предназначение. Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили

их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в

тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся

просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией".

Эта особость России и ее чуждость Западной Европе была очевидна для

всех; но, как я уже говорил, это и оставалось чуть ли не единственной точкой

соприкосновения для всех, обращавшихся к данной теме. Уже из этого

начального пункта выводы делались часто прямо противоположные. За всю

историю русской мысли было накоплено огромное многообразие различных точек

зрения, подходов, взглядов на эту проблему, оказавшуюся чрезвычайно важной

для нашего национального самосознания. Меня здесь будут интересовать в

первую очередь мнения наиболее крупных и значительных представителей русской

культуры - тех из них, которые выражали свою точку зрения по этому вопросу в

стихах.


Может показаться странным, что возникла необходимость обратиться именно

к поэтическому творчеству русских авторов. Для того, чтобы разрешить это

недоумение, следовало бы сначала ответить на вопрос: почему они сами, эти

авторы, прибегали к поэтическому творчеству для изложения своих мыслей?

Каждый из них имел возможность выразить свой подход к проблеме и в

публицистических статьях, и в работах философского характера. Почти все они

так и делали: Ломоносов, будучи скорее ученым, нежели поэтом, издавал труды

по русской истории, этнографии, филологии, занимался вопросом об истоках

русской государственности; Пушкин писал исторические исследования,

журнальные статьи, критические заметки, в которых свободно высказывался по

данному вопросу; Тютчев работал над объемистым трактатом "Россия и Запад";

Блок, Мандельштам, Хлебников писали статьи на эти темы, высказывали свое

мнение в переписке или устно. Тем не менее никто из них не мог и не хотел

ограничиться только таким изложением своих мыслей и убеждений. Впрочем, это

все были поэты par excellence, и неудивительно, что они обращались к поэзии,

которая была для них и удобнее, и привычнее, может быть, чем публицистика;

но мы замечаем такое же стремление к поэтическому творчеству и у философов

Вл. Соловьева, А. С. Хомякова, И. С. Аксакова. Часто они осознавали, как

Хомяков, что их стихотворное творчество является весьма посредственным по

качеству (он говорил, что его стихи "держатся только мыслью", в то время как

Тютчев - "насквозь поэт"), но тем не менее не оставляли своих попыток. На

этот вопрос может быть несколько различных ответов. Первый и самый очевидный

- это та совершенно особая роль, которую в России играет поэзия со времен

даже не Пушкина и Лермонтова, а Ломоносова и Сумарокова (Ключевский пишет об

этой эпохе: "светское общество набросилось на произведения русской музы и,

несмотря на тяжелый стих, затверживало монологи и диалоги Сумарокова"). Дело

даже не в том, что поэзия, широко распространявшаяся в списках, была таким

образом неподцензурной и тем самым как бы подменяла собой публицистику

(например, стихотворение Тютчева "К Ганке", программное для всей его

политической лирики, ходило в списках по всей России и производило большое

впечатление на читающую публику, в то время как его трактат так и не увидел

света при жизни автора и был впервые полностью опубликован лишь в 1988

году). Очень часто дело обстояло и противоположным образом, как в случае с

опубликованием Пушкиным в 1831 году его стихотворений, посвященных польскому

восстанию и взятию Варшавы - они, выражая точку зрения, совпадавшую с

официальной, не только не встретили препятствий со стороны цензуры, но,

напротив, даже привели к некоторому сближению Пушкина с правительством. На

мой взгляд, главная причина обращения к поэзии была в том, что стихотворное

произведение в России традиционно привлекало гораздо большее внимание и

становилось известно несравненно более широкому кругу людей, чем любая

публицистика. Этим объясняются и постоянные попытки славянофильских

публицистов излагать свое видение проблемы в стихах. Когда тот или иной

деятель культуры писал поэтическое произведение, у него появлялось ощущение,

что он обращается сразу ко всей России, и во многом это ощущение было

оправданным. Громкая слава Ломоносова-поэта, в частности, значительно

превосходила его известность как ученого, несмотря на всю разносторонность

его научных достижений. Как при жизни, так и еще долго после смерти

считалось, что Ломоносов был прежде всего поэт, а его ученые занятия

воспринимались как досадные уклонения от своего подлинного призвания.

Можно и по-другому объяснить это постоянное стремление высказаться

именно в поэзии. В стихах, охваченные творческим, лирическим порывом,

русские авторы раскрывались намного полнее и ярче, чем в публицистике. Это

справедливо даже для такого профессионального философа, как Владимир

Соловьев, и даже для таких непрофессиональных поэтов, как Хомяков или К.

Аксаков. Многие из приводимых мною в Антологии стихотворений принадлежат к

вершинам русской лирики. Вместе с тем они обычно ясно и недвусмысленно

выражают точку зрения автора, и при этом передают ее кратко, точно и

выразительно (в силу определенных ограничений, которые накладывает

поэтическая форма), а нередко и с большим вдохновением.
Основоположником темы "Россия и Запад" в русской поэзии стал Ломоносов,

и эта тема прозвучала у него так мощно и всеобъемлюще, как, может быть, ни

разу после этого уже и не звучала. Чуть ли не все главные мотивы, к которым

снова и снова будет впоследствии возвращаться русская политическая лирика,

встречаются уже у Ломоносова. Именно у него, в его больших торжественных

одах, впервые в русской поэзии появляется образ грандиозной Империи,

простирающейся -
От тихих всточных вод до берегов Балтийских,

От непроходных льдов до теплых стран Каспийских.


Уже в первой оде Ломоносова, написанной очень энергично и посвященной

"победе над турками и татарами и взятию Хотина", встречается много

любопытного в этом отношении. Здесь нет пока еще той ожесточенной полемики с

Западом, которую Ломоносов будет позднее вести и в своих стихотворных

произведениях, и в научных трудах, и в журнальных статьях (в 1755 году,

например, он помещает в одном ученом голландском журнале отповедь своим

западноевропейским критикам, взявшим привычку весьма пренебрежительно

относиться ко всему, что исходит из России). Однако уже эта ода, писавшаяся

Ломоносовым в Германии, может восприниматься и как громогласное обращение к

Западной Европе. Дело в том, что известие о русских победах 1739 года и

взятии турецкой крепости Хотин произвело очень серьезное впечатление на

Запад, где преобладало мнение, что со смертью Петра I военное могущество

России, в общем, пришло в упадок. Поэтому уже само по себе живописание

русской военной мощи, пусть даже и не направленной против Запада, выглядело

как напоминание гордой Европе о том, что рядом с ней на востоке находится

огромное и чрезвычайно могущественное государство, до сих пор ей почти

неизвестное и ею не понятое. Ломоносов жил в то время в Германии уже

четвертый год. Он был одним из первых в той длинной череде русских, которых

Западная Европа чрезвычайно манила издали, пока они не выезжали из России, и

страшно разочаровывала при более близком с ней ознакомлении. Победа над

турками, о которой Ломоносов прочитал в немецких газетах еще раньше, чем об

этом узнали в Петербурге, вызвала у него сильнейший прилив патриотизма.

Посылая "Оду на взятие Хотина" в Россию, Ломоносов присовокупил тогда, что

это произведение "не что иное есть, как только превеликия радости плод,

которую преславная над неприятелем победа в верном и ревностном моем сердце

возбудила". В этой оде впервые появляется излюбленный прием позднейшей

русской патриотической лирики: грозное напоминание о былых победах. В данном

случае Ломоносов говорит о двух походах Петра I, Азовском 1696 года и

Персидском 1722 года, о Северной войне и даже о покорении Иваном IV Казани и

Астрахани. Позднее об Иване Грозном речь, кажется, уже не заходила, но в

XVIII веке громких побед было еще так немного... Пылкому воображению

одописца являются даже сами эти два Героя (над войском, в облаках), и

говорят друг другу:
Нетщетно я с тобой трудился,

Нетщетен подвиг мой и твой,

Чтоб Россов целой свет страшился.

Чрез нас предел наш стал широк

На север, запад и восток.
Здесь впервые у Ломоносова (но далеко не в первый раз в отечественной

литературе, см., например, отрывок "О погибели Русской земли", предпосланный

стихотворной подборке) обширность русской державы становится символом ее

силы и могущества. Однако цель и назначение этого могущества понимаются

Ломоносовым довольно необычно для XVIII века. По его мнению, военные

действия нужны были не для того, чтобы кого-то завоевать или устрашить, а

исключительно для освобождения народов от чужеземного владычества:
О как красуются места,

Что иго лютое сбросили.


Здесь уже чувствуется слабое звучание темы, которая в дальнейшем

сыграет колоссальную роль в русской политической поэзии - темы славянского

единства и особой миссии России в этом деле. В 1754 году этот мотив

прозвучит у Ломоносова еще отчетливее:


Там вкруг облег Дракон ужасный

Места святы, места прекрасны

И к облакам сто глав вознес!

Весь свет чудовища страшится,

Един лишь смело устремиться

Российский может Геркулес.

Един сто острых жал притупит

И множеством низвержет ран,

Един на сто голов наступит,

Восставит вольность многих стран.


Это был отклик на недавние события: представители многих славянских и

неславянских народностей Балканского полуострова, находившегося под властью

"ужасного Дракона", то есть Турции, вслед за сербскими переселенцами стали

проситься в Россию. Среди них были болгары, греки и другие; в 1754 году

обсуждался также вопрос о вхождении в Россию черногорцев.

Но вернемся к "Оде на взятие Хотина". Главной целью России в этой войне

с турками было, по мнению Ломоносова, установление прочного мира на

освобожденных территориях, причем следует напоминание о том, что благодаря

русским войскам, взявшим не так давно Данциг на Висле, мир был водворен и в

Западной Европе. Страстному прославлению мира посвящено заключение оды,

занявшее четыре строфы; вообще для поэтического творчества Ломоносова призыв

к миру, торжественный и полнозвучный, не есть что-то случайное, наоборот,

это сквозной лейтмотив его поэзии, может быть, звучащий даже громче всех

остальных его мотивов:


Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина,

Блаженство сел, градов ограда,

Коль ты полезна и красна!

Вокруг тебя цветы пестреют,

И класы на полях желтеют;

Сокровищ полны корабли

Дерзают в море за тобою;

Ты сыплешь щедрою рукою

Твое богатство по земли.


Как мы увидим ниже, и дальше для русской поэтической традиции тема

всеобщего мира окажется одной из центральных (своего итогового воплощения

она достигнет в "Скифах" Блока). Но уже у Ломоносова ее разработка не

свободна от существенного внутреннего противоречия. Как могли, в самом деле,

совмещаться в его творчестве горделивое упоение военной мощью России, перед

которой трепещет вся Европа, не говоря уже о Турции или Персии, и

утверждение неподдельного миролюбия русских, и даже яростное обличение того

же Запада и той же Турции как зачинщиков кровавых конфликтов? Ломоносов,

видимо, и сам ощущал здесь некую несообразность. Вот одна из его попыток

разрешить это противоречие:


Российский род, коль ты ужасен

В полях против своих врагов,

Толь дом твой в недрах безопасен.

Ты вне гроза, ты внутрь покров.

Полки сражая, вне воюешь;

Но внутрь без крови торжествуешь.

Ты буря там, здесь тишина.
Почти назойливое повторение одной и той же мысли на все лады, невольно

вызывающее в памяти речи Полония из "Гамлета" ("найти причину этого эффекта,

или дефекта, ибо сам эффект благодаря причине дефективен", перевод Б.

Пастернака) совсем не характерно для поэзии Ломоносова. Подобное несколько

нарочитое акцентирование темы, выдает, возможно, некоторое замешательство

автора и неполную его уверенность в своей правоте. Во всяком случае, когда

Ломоносову доводилось воспевать события, не вызывавшие у него внутреннего

сопротивления, он обычно выражал свою точку зрения куда более лаконично и

недвусмысленно. Например, когда в 1748 году одно только продвижение русских

войск к Рейну вызвало окончание династической войны за австрийское

наследство, пять лет терзавшей Западную Европу, Ломоносов высказался очень

коротко и ясно:


И меч твой, лаврами обвитый,

Необнажен, войну пресек.


2
В июле 1741 года, нарушив "вечный мир", заключенный Петром I, Швеция

начала военные действия против России. Это бодрое решение взять реванш за

поражение под Полтавой было принято под заметным влиянием Франции, очень

усердно подстрекавшей шведов к тому, чтобы одним ударом разбить русских и

оттеснить Россию от Балтийского моря. Ломоносов не мог не откликнуться на

эти события. Когда русские войска одержали победу под Вильманстрандом,

решившую участь шведской кампании, он написал по этому поводу большую и

очень обстоятельную оду (она приводится здесь в Антологии). Видимо, придавая

особое значение этому произведению, Ломоносов выпустил оду отдельным

изданием и подписал ее своим полным именем, чего никогда не делал раньше.

Ода начинается весьма примечательным утверждением о том, что "российских

войск хвала растет" и "младой Орел уж Льва терзает". Позднее мысль об

исторической юности русского народа, особенно заметной на фоне дряхлой,

впадающей в умственное и творческое бессилие Европы, будет бесконечно

проходить во всех построениях русских авторов, обращавшихся к теме "Россия и

Запад". Она приобретет множество смысловых оттенков; скажем, западники будут

говорить не столько о "молодости" русской цивилизации, сколько об ее

"отсталости", обусловленной татаро-монгольским игом и долгой оторванностью

от общения с Западом. Но для Ломоносова здесь не было никакой двусмыслицы; в

его стихах звучит искреннее ликование по тому поводу, что и Россия, долгое

время прозябавшая на задворках западной цивилизации, вышла наконец на

мировую арену, на широчайший простор всемирно-исторического движения. Так же

относился к этому и тот, кто затеял все эти перемены в жизни России, Петр I.

Как-то в 1713 году, осушив стакан по поводу только что спущенного корабля в

Петербурге, он сказал присутствующим, указав на новую столицу: "Снилось ли

вам, братцы, все это тридцать лет назад? Историки говорят, что науки,

родившиеся в Греции, распространились в Италии, Франции, Германии, которые

были погружены в такое же невежество, в каком остаемся и мы. Теперь очередь

за нами: если вы меня поддержите, быть может, мы еще доживем до того

времени, когда догоним образованные страны".

Ломоносовская ода 1741 года почти вся и состоит из детального описания

того, как именно российский "младой Орел" терзает "Льва", то есть Швецию.

Красочно изобразив в ней поражение Карла XII (под именем Градива-Марса),

Ломоносов далее описывает "приход Венеры и Дианы", которые облегчают

страдания "прехраброго воина" целительными мазями, замешанными на воде

Секваны (Сены). Речь идет о дипломатических усилиях Франции по вовлечению

Швеции в войну, не обличить которые Ломоносов, разумеется, не мог. Затем в

оде снова, уже вполне традиционно, прославляется всеобщий мир, нарушаемый

злокозненным Западом, выражается уверенность в непобедимости России и

многозначительно перечисляются победы русского оружия. Однако в ней

появляется и совершенно новый мотив - мотив, который позже сыграет громадную

роль в русской политической поэзии. Повторяясь вновь и вновь, многообразно

видоизменяясь, он встретится у Державина, Пушкина, Лермонтова, Тютчева - и

так далее вплоть до Блока и Мандельштама. Это прямое обращение к Западу,

гневное и негодующее:
К пределам нашим что ж пришли?

Надежда кажет что впреди?

Надежда ныне вам не лжива!

К себе вас та земля влечет,

В которой мед с млеком течет?

Ну ж впредь; пройдите! Нет и дива!


Оно поразительно напоминает подобные же обращения в знаменитых

стихотворениях Пушкина "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина",

написанных через девяносто лет после появления ломоносовской оды. Однажды

найденная форма оказалась наиболее удачной; дальше поэты будут уже

сознательно опираться на те образцы такого рода поэзии, которые были даны

Пушкиным; но это первое совпадение удивительно. Нагромождение риторических

вопросов и восклицаний, саркастические призывы вроде "Ступайте ж к нам: вас

Русь зовет!" ("Бородинская годовщина"), общий строй произведения,

обличительный и развенчивающий - все это здесь оказывается удивительно

схожим у обоих авторов. Конечно, у Ломоносова это выражено еще очень

тяжеловесно по сравнению с Пушкиным. В связи с этим можно вспомнить

известное высказывание последнего о поэзии Державина: "дурной, вольный

перевод с какого-то чудесного подлинника". Развивая метафору, можно сказать,

что у Пушкина перевод оказался несравненно благозвучней, чем у Ломоносова,

но оригинал в данном случае остался тем же. Кстати, для сравнения можно

привести и соответствующую строфу Державина, также очень любившего

педагогические обращения к Западу:
О вы, что в мыслях суетитесь

Столь славный россу путь претить,

Помочь врагу Христову тщитесь

И вере вашей изменить!

Чем столько поступать неправо,

Сперва исследуйте вы здраво

Свой путь, цель росса, суд небес;

Вы с кем и на кого хотите?

И что ваш року перевес?
("На взятие Измаила", 1790)
Вообще у Ломоносова не так уж редко встречаются строки, своей

интонацией вызывающие в памяти те или иные произведения Пушкина. Возьмем,

например, отрывок из "Оды 1748 года" (она также приводится здесь в

Антологии):


Да движутся светила стройно

В предписанных себе кругах,

И реки да текут спокойно

В тебе послушных берегах;

Вражда и злость да истребится,

И огнь и меч да удалится

От стран твоих и всякий вред, -
и сравним его с "одическим" вступлением к "Медному всаднику":
Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия.

Да усмирится же с тобой

И побежденная стихия;

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!


И в оде Ломоносова, и в "петербургской повести" Пушкина (к рассмотрению

которой мы еще вернемся), в сущности, речь идет об одном и том же. Ода

написана "на день восшествия на престол Елисаветы Петровны", дочери Петра I.

До нее на этом престоле (после самого Петра) побывали и Петр II, при котором

столица была перенесена обратно в Москву, и герцогиня курляндская Анна,

которая, не доверяя русским, набирала свое правительство в Германии и

оставила после смерти регентом "каналью курляндца", Бирона. Неудивительно,

что с воцарением Елизаветы, заявлявшей о своем намерении следовать заветам

отца, у русских появились надежды на избавление от придворного засилья

немцев и возобновление петровских начинаний. Ломоносов, разделявший эти

настроения, постарался передать их в своей оде со всем доступным ему

красноречием. Почти через столетие и по другому поводу у Пушкина в "Медном

всаднике" появляются те же мотивы: незыблемость Петербурга здесь означает

прочность, непоколебимость петровских свершений и долговечность всего

петербургского периода русской истории.

В "Оде 1748 года" у Ломоносова не встречается почти ничего нового по

сравнению с его более ранними произведениями; но обычные для него темы

разработаны здесь с исключительным для XVIII века совершенством поэтического

языка. Россия выглядит в оде уже как нечто непомерно огромное и мощное:
Она, коснувшись облаков,

Конца не зрит своей державы;

Гремящей насыщенна славы,

Покоится среди лугов.


В остальном тут звучат уже известные нам мотивы; зато в "Оде Петру

Феодоровичу", написанной в 1761 году, появляется много нового. Приветствуя

вступление на русский престол герцога Голштинского, нареченного в России

Петром Федоровичем, Ломоносов как бы между прочим поручает ему такую

программу внутренней и внешней политики, с которой не справился бы и Петр

Великий. Петр III, мелочный и скудоумный, с наслаждением одевавшийся в

прусский мундир и горячо почитавший великого монарха Фридриха II (который

еще при Елизавете Петровне был наголову разбит русскими войсками, взявшими

Берлин в 1760 году), узнает из ломоносовской оды, что несмотря на жалость к

истерзанной войной Германии, ему необходимо довершить начатое, удержать за

Россией занятую ею Восточную Пруссию и навести окончательный порядок в

Европе, которая


Внимая смотрит на Восток

И ожидает изумленно,

Какой определит ей рок.
Но и это между делом. Главное, чем надлежит заняться новоиспеченному

русскому императору - это подготовкой грандиозной всеазиатской экспансии:


Чтоб Хины (т. е. китайцы - Т. Б.), Инды и Яппоны

Подверглись под твои законы.


Тогда, говорит Ломоносов Петру III, по окончании этих дел, покорив

Китай, Японию, Индию и умиротворив Европу, можно будет на досуге проводить

время в полезных для России трудах:
И каждой день златого веку,

Коль долго можно человеку,

Благодеяньями венчать.
Как известно, Петр III вскоре достойно оправдал эти надежды. Труп

Екатерины Петровны не успел еще остыть, а новый русский император уже

отправил к прусскому королю курьера с письмом, в котором в самых искательных

и раболепных выражениях предложил ему возобновление "доброго согласия и

дружбы". Уступив своему кумиру Фридриху все уже завоеванные было Россией

территории, Петр III занялся на досуге округлением границ своей родной

Голштинии, двинув русское войско на ее обидчицу Данию. Может быть, из-за

всего этого в следующей своей оде, посвященной восшествию на престол

Екатерины II, Ломоносов уже не отдается так непосредственно геополитическим

мечтаниям. Ода написана более сухим тоном и, в сущности, лишь выражает

надежду, что новая государыня будет продолжать хотя бы политику Елизаветы.

Традиционные славословия русскому монарху, открывающие оду, Ломоносов здесь

произносит как бы скороговоркой, сразу переходя к делу - долгому и

страстному обличению "поносного мира", заключенного свергнутым императором

Петром III:
Слыхал ли кто из в свет рожденных,

Чтоб торжествующий народ

Предался в руки побежденных?

О стыд, о странной оборот!


Увлекаясь, поэт изображает даже раскрывшийся гроб Петра Великого,

откуда сам пробудившийся преобразователь, перечислив "тьмы своих заслуг",

взывает:
На то ль воздвиг я град священный,

Дабы врагами населенный

Россиянам ужасен был

И вместо радостной столицы

Тревожил дальные границы,

Которы я распространил?


Что-то очень личное чувствуется здесь в горячности Ломоносова; и

действительно, ученому на протяжении всей его жизни приходилось вести

изнурительнейшую борьбу с высокопоставленными иностранцами, жившими в

России. Иногда горечь от этого противостояния в самом деле доходила до того,

что и весь Петербург мог показаться Ломоносову городом, "населенным

врагами". Современникам Петра все чужеземцы, окружавшие реформатора,

казались его верными сподвижниками; в то же время все родное и национальное

связывалось в их сознании с глухим противодействием реформе. Это было вполне

естественно, потому что сами петровские преобразования имели западническую

направленность. Во времена Ломоносова всем уже стало ясно, что европейцы,

осевшие в России, могут повернуть вспять дело Петра еще успешнее, чем это

сделали бы сами русские. Ничто так не отравляло жизнь Ломоносову, как это

вечное противоборство с влиятельными чужаками. В "Оде Екатерине Алексеевне"

он то и дело упоминает о них, более или менее уничтожающим образом; наконец,

видимо, не выдержав, поэт разражается несколькими яростными строфами,

обращаясь в них уже прямо к надменным пришельцам с Запада:


А вы, которым здесь Россия

Дает уже от древних лет

Довольство вольности златыя,

Какой в других державах нет,

Храня к своим соседам дружбу,

Позволила по вере службу

Беспреткновенно приносить;

На то ль склонились к вам монархи

И согласились иерархи,

Чтоб древний наш закон вредить?


И далее:
Обширность наших стран измерьте,

Прочтите книги славных дел,

И чувствам собственным поверьте,

Не вам подвергнуть наш предел.

Исчислите тьму сильных боев,

Исчислите у нас героев

От земледельца до царя

В суде, в полках, в морях и селах,

В своих и на чужих пределах

И у святого алтаря.


3
В конце жизни Ломоносов высказал опасение, что все его великие

начинания умрут вместе с ним. Ровно через сто лет после его смерти, в апреле

1865 года, Тютчев писал по этому поводу:
Он, умирая, сомневался,

Зловещей думою томим -

Но Бог недаром в нем сказался -

Бог верен избранным своим...


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Да, велико его значенье -

Он, верный Русскому уму,

Завоевал нам Просвещенье,

Не нас поработил ему, -


Как тот борец ветхозаветный,

Который с Силой неземной

Боролся до звезды рассветной

И устоял в борьбе ночной.


Здесь "борец ветхозаветный" - это библейский патриарх Иаков, который

боролся однажды до рассвета с кем-то неведомым, и не был побежден; утром

Иаков понял, что боролся с самим Богом. Сравнение очень сильное; пожалуй,

нигде больше Тютчев не воздает должное Западу так прямо. Как видно, даже

такой непреклонный обличитель погрязшего в пороке Запада, каким был Тютчев,

временами оказывался близок к отчаянию. Однако важно здесь и то, что само по

себе завоевание европейского просвещения однозначно расценивается им как

благо; в этом Тютчев отличался от столь близких к нему по духу славянофилов.

Но самое главное в этом стихотворении - это противопоставление Ломоносова,

вышедшего победителем из схватки с Западом, и тех, кто потерпел поражение в

этом столкновении, попав в духовное и нравственное подчинение к Западной

Европе. О таких русских Тютчев обычно высказывался самым саркастическим

образом:
Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы:

В ее глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.


Интересно, однако, что в стихотворении, посвященном Ломоносову, Тютчев

говорит "нас поработил", как будто и себя причисляет к поддавшимся западному

влиянию. Его личности была свойственна какая-то дисгармоничная

раздвоенность, внутренняя противоречивость. Об этом разладе Тютчев часто

упоминает в своих стихах; незадолго до смерти он говорит о "страшном

раздвоенье, в котором жить нам суждено", то есть переносит эту черту на всю

свою эпоху (в самом конце петербургского периода Мандельштам скажет об этом

теми же самыми словами: "Сколькие из нас духовно эмигрировали на Запад!

Сколько среди нас - живущих в бессознательном раздвоении, чье тело здесь, а

душа - там!"). Тютчев был прав, когда противополагал себя и свое поколение

Ломоносову - никто в XIX веке уже не имел той внутренней цельности в

отношении к Западу, которой были наделены Ломоносов или Петр I - за

исключением, может быть, только Пушкина.

И все же Ломоносов и Тютчев имели много общего. Совсем неудивительно,

что Тютчев, пытаясь избавиться от душевного разлада, обращается именно к

Ломоносову: между ними была какая-то духовная связь; но даже подробности их

биографии во многом совпадали. Ломоносов, основоположник "русского

направления" (по выражению К. Аксакова), жил и учился в Германии почти пять

лет. Тютчев, в стихах которого славянофильство получило свое наиболее

совершенное выражение, провел в Германии целых двадцать два года, причем

впервые оказался там в восемнадцатилетнем возрасте (Ломоносову было двадцать

пять, когда он отправился в Марбург на учебу). За границей они оба усердно

знакомились с немецкой культурой, причем Ломоносов обучался в Марбурге у

известного в то время философа Х. Вольфа, а Тютчев был близко знаком с

Шеллингом. И Ломоносов, и Тютчев (как и Жуковский, кстати) женились на

немках. Ломоносов владел немецким, французским, итальянским, латинским

языками; Тютчев же вообще почти не употреблял русский язык в общении; его

частная переписка, публицистические произведения и даже славянофильский

трактат "Россия и Запад" написаны на "языке Европы" (выражение Пушкина из

письма к Чаадаеву, в котором он просит извинения за то, что не может писать

по-русски). Более того, даже в поэзии, по-видимому, французский язык иногда

помогал Тютчеву собраться с мыслями: во всяком случае, переводя на русский

знаменитое четверостишие Микеланджело "Grato m'e 'l sonno, e piu l'esser di

sasso..." ("Молчи, прошу, не смей меня будить..."), поэт перевел его

предварительно на французский.

И все же, несмотря на все эти сближения, в одном они отличались очень

сильно. Ломоносова еще нельзя назвать ни западником, ни славянофилом;

никакой двойственности в его отношении к Западу не было. Ломоносов

чрезвычайно энергично содействовал насаждению в России западного

просвещения, но при этом он придерживался мнения, что Россия не только ни в

чем не ниже своей соседки Европы, но, напротив, превосходит ее во всем, и

главным из этих превосходств оказывалось превосходство нравственное. Как и

Петр, он стремился перенести в Россию европейскую науку, технику,

образование - и много чего еще вплоть до поэзии; но вся эта кипучая

деятельность была направлена скорее на то, чтобы сделать из России достойную

соперницу Европы, чем на то, чтобы превратить ее в еще одну Европу (как в

свое время изящно выразился Петр Великий, "нам нужна Европа на несколько

десятков лет, а потом мы к ней повернемся задом"). В дальнейшем, однако,

образованные русские люди уже не могли с такой легкостью разграничить одно и

другое - может быть, потому, что западной культурой их пичкали в невероятных

количествах с самого детства, а Россию, в которой они жили, они начинали

узнавать только значительно позже, уже вполне сформировавшись - и в

результате ощущали себя в ней иностранцами. "Мы европейцы", сказал К.

Леонтьев, "а народ наш не европеец". У Петра, конечно, не было другого

выхода. Россия, как страна более молодая и "варварская" по сравнению с

Европой, была вынуждена перенять у Запада его более развитую культуру, иначе

эта отсталость могла окончиться весьма плачевно для России. Но, с другой

стороны, было очень трудно, если вообще возможно, целую страну, особенно

такую, как Россия, переместить в одно мгновение из одного исторического

возраста в другой. Петром была проведена, так сказать, хирургическая

операция, разделившая русскую нацию на две неравные части. Он не стремился

переделать на западный манер всю Россию, все ее сословия; он не попытался

даже европеизировать Москву, ее старую столицу; такая затея вряд ли

увенчалась бы успехом, особенно если учесть, что времени на все было

отведено не так уж много. Петр сделал по-другому: на новом месте, на

пустынных и болотистых берегах Невы, был построен совсем новый город, и

построен уже сразу по-европейски; все новшества, вводимые правительством, в

первую очередь попадали сюда; на европейских началах здесь была изначально

построена вся жизнь и деятельность. Но из-за того, что этот город был

столицей, западное влияние не замыкалось в нем, а распространялось дальше по

всей России. Правда, "по всей России" в данном случае опять-таки не

означало, что вся народная толща проникалась европейским влиянием, нет, это

влияние ограничивалось одной, очень небольшой количественно образованной

прослойкой (которую Хомяков позднее сравнит с европейской колонией,

заброшенной в страну дикарей). Народ же и после Петра остался практически

таким же, каким он был до всех преобразований. В конечном счете Россия

оказалась искусственно, хоть и необходимо, рассечена на две совершенно

различные части, друг друга почти не понимавшие и даже говорившие в

буквальном смысле слова на разных языках. В стране появилось две столицы,

тоже очень мало друг друга понимавшие, и два вида населения, очутившихся как

бы в разном историческом возрасте и все больше отдалявшиеся друг от друга.

Из этого разделения и происходила та мучительная раздвоенность, которая так

тяготила Тютчева, и не только его. Некрасов, также остро ее переживавший,

пишет в 1877 году, за год до смерти, стихотворение "Приговор", посвященное

этой теме:
"...Вы в своей земле благословенной

Парии - не знает вас народ,

Светский круг, бездушный и надменный,

Вас презреньем хладным обдает".


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Камень в сердце русское бросая,

Так о нас весь Запад говорит.

Заступись, страна моя родная!

Дай отпор!.. Но родина молчит...


Представители этой европеизированной прослойки (которую в России

называют интеллигенцией), оторвавшейся от национальных корней, по-разному

относились к своей отчужденности от народа. Кем-то она переживалась очень

болезненно, а кто-то не обращал особого внимания на эту странную

несообразность, как бы вообще отрицая, что Россия способна создать какую-то

свою, особую культуру, отличную от западноевропейской. Постепенно

выкристаллизовались два различных подхода к этому вопросу, разбивших на два

лагеря уже саму образованную часть русского общества. В чистом виде,

конечно, ни один из них, ни всецело западнический, ни полностью

славянофильский, никогда и ни у кого не встречался, однако каждый, кто

пытался определить свое отношение к проблеме, обычно так или иначе

отталкивался либо от одного, либо от другого подхода. Я приведу здесь

характеристику обоих течений, данную Ключевским в его "Курсе русской

истории" - самую, на мой взгляд, удачную:

"Западники учили: по основам своей культуры мы - европейцы, только

младшие по историческому своему возрасту, и потому должны идти путем,

пройденным нашими старшими культурными братьями, западными европейцами,

усвояя плоды их цивилизации. Да, возражали славянофилы, мы - европейцы, но

восточные, имеем свои самородные начала жизни, которые и обязаны

разрабатывать собственными усилиями, не идя на привязи у Западной Европы.

Россия не ученица и не спутница, даже не соперница Европы: она - ее

преемница. Россия и Европа - это смежные всемирно-исторические моменты, две

преемственные стадии культурного развития человечества. Усеянная монументами

- позволяю себе слегка пародировать обычный, несколько приподнятый тон

славянофилов, - усеянная монументами Западная Европа - обширное кладбище,

где под нарядными мраморными памятниками спят великие покойники минувшего;

лесная и степная Россия - неопрятная деревенская люлька, в которой

беспокойно возится и беспомощно кричит мировое будущее. Европа отживает,

Россия только начинает жить, и так как ей придется жить после Европы, то ей

надо уметь жить без нее, своим умом, своими началами, грядущими на смену

отживающим началам европейской жизни, чтобы озарить мир новым светом".

Ключевский здесь излагает эти два направления в том виде, в каком они

оформились к 40-м годам XIX века. Это было недолгое время, когда оба подхода

уже развились в самостоятельные, обособленные системы взглядов, но еще не

осложнились разнообразными позднейшими наслоениями, пребывая как бы в

первозданной чистоте. В русской поэзии славянофильство этого периода

отобразилось, наверное, только в творчестве Лермонтова, который одно время

был довольно близок к кругам московских славянофилов. В стихотворении

"Умирающий гладиатор", написанном в 1836 году, поэт, со вкусом описав агонию

сраженного гладиатора, после этого несколько неожиданно прибавляет:


Не так ли ты, о европейский мир,

Когда-то пламенных мечтателей кумир,

К могиле клонишься бесславной головою,

Измученный в борьбе сомнений и страстей,

Без веры, без надежд - игралище детей,

Осмеянный ликующей толпою!


Приводится здесь у Лермонтова и объяснение причин этого падения. Их

упомянуто две: "язва просвещенья" и "гордая роскошь". Что касается

последней, то это было вполне в духе славянофилов - укорять Запад в том, что

он предал забвению духовные начала и сосредоточился на одном материальном

накоплении. А вот постоянное третирование "просвещения" в русской поэзии

выглядит уже довольно любопытно. В более ранней поэме "Измаил-Бей" Лермонтов

говорит о своем герое-черкесе:
Он, сколько мог, привычек, правил

Своей отчизны не оставил...

Но горе, горе, если он,

Храня людей суровых мненья,

Развратом, ядом просвещенья

В Европе душной заражен!


Выше я разбирал уже своеобразное отношение Тютчева к этому вопросу.

Припомним также строфу из известного пушкинского стихотворения "К морю":


Судьба людей повсюду та же:

Где капля блага, там на страже

Уж просвещенье иль тиран.
Под "просвещением" и здесь понимается порочная европейская цивилизация;

"тиран" же - это, несомненно, русский император (недаром эта строфа по

цензурным соображениям заменялась точками, уж конечно, не из-за инвективы на

западное просвещение). В устах Ломоносова такие выпады, разумеется, были еще

немыслимы. Никто из деятелей русской культуры не ценил больше его

европейское просвещение. Но ни Петр, ни Ломоносов не могли предвидеть, к

каким странным последствиям приведут их героические усилия по внедрению в

России западной культуры. На протяжении всего XVIII столетия движение России

к Западу идет еще как бы по инерции; "ничтожные наследники северного

исполина", как сказал Пушкин, "изумленные блеском его величия, с суеверной

точностию подражали ему во всем, что только не требовало нового

вдохновения". Но в начале XIX века, под действием грандиозных исторических

потрясений, в России разом обнажился весь запутанный узел накопившихся

противоречий.



следующая страница >>
Смотрите также:
М. В. Ломоносов Первые трофеи Иоанна III, чрез преславную над шведами победу августа
5315.17kb.
31 стр.
От Иоанна святое благовествование
549.92kb.
10 стр.
-
1466.36kb.
9 стр.
334 г до н э. Александр Великий одержал победу над персидским войском под предводительством Дария III
12.01kb.
1 стр.
Росиийские праздники и памятные дни
35.98kb.
1 стр.
Информация о ветеранах Великой Отечественной войны, ветеранах педагогического труда моу-сош №13
94.55kb.
1 стр.
Приложение коливо
60.01kb.
1 стр.
Польско-Шведская интервенция. Конец смуты
28.72kb.
1 стр.
Где даются первые сведения о Мидии ?
17.41kb.
1 стр.
Александр Невский
54.72kb.
1 стр.
Шереметевский дворец (Фонтанный дом)
39.57kb.
1 стр.
Хроника чемпионатов мира I – 1974, 17. 07 – 31. 07., Гавана /Куба
48.87kb.
1 стр.