Главная
страница 1
Осенью 1862 г. Толстой женился на Софье Андреевне Берс. Для него началась полоса сравнительно спокойной, почти безвыездной жизни в Ясной Поляне, заполненной сельскохозяйственными занятиями, воспитанием детей, а главное - интенсивной творческой работой. Но если и писать, считает Толстой, то совсем не так, как раньше. Дружинин просит прислать что-нибудь для журнала, и Толстой отказывается, потому что «совестно» сочинять «милые и приятные для чтения повести». Он объявляет, что надеется вообще больше не писать. Толстой пишет статью «Прогресс и определение образования» – это настоящий разгром литературы. Толстой объявляет, что «безостановочный и громадный прогресс книгопечатания был выгоден для писателей, редакторов, издателей, корректоров и наборщиков… Число литературных работников увеличивается с каждым днем. Мелочность и ничтожество литературы увеличивается соразмерно увеличению ее органов… Есть «Современник», есть «Современное слово», есть «Современная летопись», есть «Русское слово», «Русский мир», «Русский вестник», есть «Время», есть «Наше время»… есть «Орел», «Звездочка», «Гирлянда», есть «Грамотей», «Народное чтение» и «Чтение для народа», – есть известные слова в известных перемещениях, как заглавия журналов и газет, но все эти журналы твердо верят, что они проводят какие-то мысли и направления. Есть сочинения Пушкина, Гоголя, Тургенева, Державина, Филарета. И все эти журналы и сочинения, несмотря на давность существования, неизвестны, не нужны для народа и не приносят ему никакой выгоды» (8, 339–340). Итак, это полное отрицание ценности литературы. Это бунт. Толстой в это время ищет литературные таланты в народе и находит их. Он публикует статью «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». В этой статье он называет шедеврами рассказы, написанные Федькой и Семкой – учениками Яснополянской школы: «Ничего подобного этим страницам я не встречал в русской литературе», – говорит Толстой о повести Федьки «Солдаткино житье» (8, 315). И в это же время он начинает работу над романом «Война и мир»! Одна из важнейших для Толстого тем – тема семейной жизни, появляется именно в этот период. В 1863-1869 гг. Толстой создал и опубликовал по частям в «Русском вестнике» «Войну и мир», величайшее свое произведение – под заглавием «1805 год». Это произведение занимает в мировой литературе место наравне с «Фаустом» Гёте, трагедиями Шекспира, «Человеческой комедией» Бальзака.

Толстой создает новый тип повествования. В изначальном варианте не было широких батальных сцен, не было Наполеона и Кутузова, других исторических лиц, поскольку предметом внимания писателя являлась лишь частная жизнь Ростовых и Болконских. Не предполагалось также и пространных философских отступлений, не было и связанных с философской стороной романа персонажей, в частности Платона Каратаева. Роман в одном из вариантов назывался «Все хорошо, что хорошо кончается»: в этом варианте Андрей Болконский и Петя Ростов должны были остаться в живых. Замысел неудержимо разрастался. Отдельные частные судьбы переплетаются с масштабными историческими событиями, с судьбами народа, философские размышления автора включаются в семейную хронику, картины природы, картины сражений – все многообразие охватывается, по замыслу Толстого, «мыслью народной». Первоначальный замысел был связан с декабристом, возвращающимся в 1856 г. из ссылки. Он возвращается стариком и примеряет «свой строгий и несколько идеальный взгляд к новой России». Действительно, когда стали возвращаться из Сибири амнистированные декабристы, Толстой встречался с некоторыми из них. В трех первых главах задуманного им романа «Декабристы», написанных в 1860 г., речь идет о возвращении в Москву одного из ссыльных, Петра Лабазова, вместе с женой Натальей, последовавшей когда-то за ним в Сибирь, и взрослыми детьми. Идейная позиция Петра Лабазова выражена краткой формулой: «Сила России не в нас, а в народе». Возобновив прерванную работу над «Декабристами» в 1878 г., Толстой был намерен показать судьбу декабриста Чернышева и, с другой стороны, судьбу государственных крестьян, которые вели тяжбу с помещиками Чернышевыми из-за земли, пытались присвоить спорную землю и были за это сосланы. Так намечался сложный узел конфликта, в который были вовлечены дворяне.

Весь этот труднейший, остропроблемный замысел был оставлен главным образом, видимо, потому, что собственное отношение Толстого к декабристам становилось по мере назревавшего в нем перелома все более противоречивым. Однако именно этот замысел, желание исследовать предысторию декабристского движения, и шире того - размышления над исторической ролью, ответственностью, судьбами русских просвещенных дворян, их взаимоотношениями с крестьянским народом - все это в конечном счете вызывало к жизни грандиозное по размаху повествование, включившее не только историю войны 1812 г., но и события, ей предшествовавшие, начиная с 1805 г. В сущности, повествование о судьбах России. Вот, что говорил сам Толстой о развитии своего замысла: «Невольно от настоящего (т.е. 1856 г.) я перешел к 1825 году, эпохе заблуждений и несчастий моего героя, и оставил начатое. Но и в 1825 году мой герой был уже возмужалым, семейным человеком. Чтобы понять его, мне нужно было перенестись к его молодости, и молодость его совпадала со славной для России эпохой 1812 года. Я другой раз бросил начатое и стал писать со времени 1812 года, которого еще запах и звук слышны и милы нам… Между теми полуисторическими, полуобщественными, полувымышленными великими характерами и лицами великой эпохи личность моего героя отступила на задний план, а на первый план стали, с равным интересом для меня, и молодые и старые люди, и мужчины и женщины того времени. В третий раз я вернулся назад по чувству, которое, может быть, покажется странным… Мне совестно было писать о нашем торжестве в борьбе с бонапартовской Францией, не описав наших неудач и нашего срама… Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений.

Итак, от 1856 года возвратившись к 1805 году, я с этого времени намерен провести уже не одного, а многих моих героинь и героев через исторические события 1805, 1807, 1812, 1825 и 1856 годов». Намерение писателя отразить полувековую историю народа также не было осуществлено. Исторические рамки романа сужались, но глубже становилось содержание. Текст романа переписывался семь раз.

Толстой утверждал, что «Война и мир» - не роман, не поэма, не историческая хроника. Ссылаясь на весь опыт русской прозы, не раз отступавшей от общепринятой «европейской формы», он хотел создать - и создал - литературное произведение совершенно необычного типа. «Война и мир», безусловно, и не историческая хроника, хотя истории Толстой уделяет огромное внимание. Подсчитано: «Эпизоды из истории и рассуждения, в которых разработаны исторические вопросы, занимают 186 глав из 333 глав книги», в то время как к линии Андрея Болконского имеют отношение только 70 глав. Особенно много исторических глав в третьем и четвертом томах. Так, во второй части четвертого тома четыре главы из девятнадцати связаны с Пьером Безуховым, остальные целиком военно-исторические. Философско-публицистические и исторические рассуждения занимают четыре главы в начале первой части эпилога и всю вторую его часть. Однако рассуждения — не признак хроники, хроника — это прежде всего изложение событий.

Признаки хроники в «Войне и мире» есть, но не столько исторической, сколько семейной. Персонажи редко бывают представлены в литературе целыми семьями. Толстой же рассказывает о семьях Болконских, Безуховых, Ростовых, Курагиных, Друбецких, упоминает семью Долохова (хотя вне семьи этот герой ведет себя как индивидуалист и эгоист). Три первые семьи, верные семейному духу, оказываются, наконец, в родстве, что очень важно, а официальное родство Пьера, по слабоволию женившегося на Элен, с бездушными Курагиными самой жизнью ликвидируется. Но и к семейной хронике «Войну и мир» никак свести нельзя.

Известно, что Толстой в зрелые годы с восхищением перечитывал Гомера (раньше в русском, немецком переводах, а потом и в оригинале), «Илиада» была для него одним из ориентиров в работе над «Войной и миром». О гомеровской силе и размахе «Войны и мира» говорили не раз и Гончаров, и Ромен Роллан, и Томас Манн, и многочисленные литературоведы. В советском литературоведении укоренилось определение «Войны и мира» как романа-эпопеи. Это новый жанр прозы, получивший после Толстого широкое распространение в разных модификациях в русской и мировой литературе. Исследователи относят к нему, в частности, «Тихий Дон» М. Шолохова, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Жан-Кристофа» Ромена Роллана, «Семью Тибо» Р. Мартен дю Гара, романы-трилогии М. Пуймановой, Я. Ивашкевича.

Специфика романа-эпопеи определяется, разумеется, не количественными параметрами, не обилием персонажей или пространственной и временной протяженностью, а прежде всего смыслом и структурой. Основу эпического действия образуют события общенационального или глобального значения - частные судьбы персонажей развертываются внутри широкого потока народной жизни и являются ее выражением (или противоречат ей). Здесь ставятся коренные проблемы жизни народа и человека, и возникает новое качество историзма: люди раскрываются как субъекты истории, отдельные личности, со своей сложностью, подвижностью их индивидуальных характеристик, они включены в то национальное целое, которое определяет исход исторических конфликтов. По Толстому, индивидуальное самоутверждение человека губительно для его личности, т.е., по идее, роман и эпопея приходят к конфликту. Только в единении с другими, с «жизнью общей» герой может развивать и совершенствовать себя, получать истинно достойное воздаяние за свои усилия и поиски в этом направлении. «Заинтересованность друг в друге личности и народа» – у Толстого это и означает синтез романного и эпопейного начал. Отсюда вытекает в романе-эпопее и необходимость углубленного психологического анализа, исследование «пружин действия» - и особое значение интеллектуального начала, обретающего прямые выходы не только в авторских отступлениях, но и в размышлениях и философских диалогах персонажей. Тяготея к широте и народности старинного эпоса, роман-эпопея опирается на богатую культуру реалистического романа Нового времени.

Толстой синтезировал и переосмыслил в «Войне и мире» разнообразные художественные традиции - прежде всего национальные, восходящие к древнерусскому эпосу и к классике XIX в. В стремлении дать энциклопедию русской жизни он продолжил «Евгения Онегина»; в воссоздании исторического прошлого без эпической дистанции, приближенно, с включением «подробностей жизни», он мог опереться и на пушкинские «Капитанскую дочку» и «Бориса Годунова». Трезвое аналитическое видение русской действительности в «Войне и мире» смыкается с поэтическим образом России - так по-своему переосмыслен здесь художественный опыт гоголевского романа-поэмы «Мертвые души».

В отношении Толстого к традициям западноевропейской прозы сочетались преемственность и полемика. Известно его свидетельство о том, что безупречно правдиво обрисованный эпизод сражения в «Пармском монастыре» Стендаля поддержал его в работе над военными сценами «Войны и мира». Он любил роман Гюго «Отверженные», прощая автору и риторику, и сюжетные натяжки. А вот к Бальзаку Толстой относился холодно, даже с оттенком антипатии.

Отход русской классической прозы от «европейской формы» наиболее непосредственно сказался в том, что в русской литературе, за немногими исключениями, не смог привиться ни «роман карьеры» бальзаковского образца, ни «роман воспитания», классическим прообразом которого стал «Вильгельм Мейстер» Гёте. Герой русского романа, как правило, не добивался для себя места под солнцем на манер Растиньяка. В судьбе центральных персонажей романов Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Гончарова, Достоевского доминирует не самоутверждение личности, не борьба за личное счастье, а поиски осмысленного, достойного существования, отвечающего высокому нравственному идеалу. На этой национальной основе и вырастали толстовские искатели истины. Главные действующие лица «Войны и мира» - Андрей Болконский и Пьер Безухов - заметно выделяются среди героев не только европейской, но и русской литературы XIX в. нравственной незаурядностью, интеллектуальным богатством. Кроме того, Толстой обладал своим видением романного сюжета, который в традиционном виде представлялся ему искусственным: «...я никак не могу и не умею положить вымышленным мною лицам известные границы — как то женитьба или смерть, после которых интерес повествования бы уничтожился. Мне невольно представлялось, что смерть одного лица только возбуждала интерес к другим лицам, и брак представлялся большей частью завязкой, а не развязкой интереса». По складу характера Болконский и Безухов резко различны, почти что полярно противоположны. Но в путях их идейных исканий есть общее.

Как и многие мыслящие люди в первые годы XIX в., и не только в России, Пьер Безухов и Андрей Болконский заворожены комплексом «наполеонизма». Бонапарт, только что провозгласивший себя императором, перекраивающий по собственной прихоти карту Европы, по инерции еще сохраняет ореол великого человека, расшатывающего устои старого феодально-монархического мира. Болконский едет на войну, мечтая о славе, о подвиге, но его мечтания менее эгоистичны, чем карьеристские устремления Друбецкого или Берга: «Ведь что же слава? – говорит Болконский. – Та же любовь к другим, желание сделать для них что-нибудь, желание их похвалы». Во время Аустерлицкого сражения Болконский увлекает за собой солдат со знаменем в руках. Этот эпизод очень динамичен: «схватил», «обогнал», «дрались», «падали», «бежал» – Толстой увеличивает быстроту и напряженность событий, чтобы по контрасту наступила спокойное «вдруг»: тишина и небо: «Над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба, неясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками». «Высокое, справедливое и доброе небо» – эти эпитеты слишком субъективны, чтобы быть частью пейзажной зарисовки. Не пейзаж интересует Толстого и не его он показывает читателю. Главное в этом эпизоде – что происходит в Болконском. А он приходит к первому на своем пути открытию, явленному в его знаменитом внутреннем монологе: «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал… не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому, бесконечному небу. Как же я не видел прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба». Все его прежние мечты о славе кажутся ему ничтожными; ничтожным и мелким кажется ему и его кумир, Наполеон, объезжающий поле боя после того, как французы наголову разбили союзников. «Вот прекрасная смерть», — говорит Наполеон, глядя на Болконского. Князь Андрей и раньше чувствовал несоответствие своих мечтаний истинному положению дел, например когда увидел Тушина. Во время Шенграбенского сражения Болконский замечает капитана Тушина — «небольшого сутуловатого офицера» с негероической внешностью, командующего батареей. Успешные дей­ствия батареи Тушина обеспечили успех сражения, но когда капитан докладывал Багратиону о действиях своих артиллеристов, он робел больше, чем во время боя. Князь Андрей разочарован — его пред­ставление о героическом не вяжутся ни с поведением Тушина, ни с поведением самого Багратиона, ничего по сути не приказывавшего, а лишь соглашавшегося с тем, что предлагали ему подъезжавшие адъютанты и начальники.



Был и еще один знак для Болконского, что его мечтания ложны. Накануне Аустерлицкого сражения состоялся военный совет, на котором австрийский генерал Вейротер читал диспозицию предстоящего сражения. Во время совета Кутузов откровенно спал, не видя никакого прока ни в какой диспозиции и предчувствуя, что завтрашнее сражение будет проиграно. Князь Андрей хотел высказать свои соображения и свой план, но Кутузов прервал совет и предложил всем разойтись. Ночью Болконский думает о завтрашнем сражении и о своем решающем участии в нем. Он хочет славы и готов отдать за нее все: «Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно». И уже на следующий день небо над Аустерлицем заставляет князя Андрея изменить своим мечтаниям.

Дальнейшие события – рождение ребенка и смерть жены Лизы – потрясли князя Андрея. Он приходит к выводу, что просто жизнь, для себя, для своих близких, это то, что ему остается. Перед умершей женой он чувствует вину. (На ее лице в предсмертный миг запечатлелось выражение, словно говорившее: «Что вы со мной сделали?».) Он отделяется от мира. Князь Андрей после Аустерлица твердо решил нигде не служить (чтобы отделаться от действитель­ной службы, он принял должность по сбору ополчения под началом своего отца). Все его заботы замыкаются на сыне. Пьер замечает «потухший, мертвый взгляд» своего друга, его отрешенность. Энтузиазм Пьера, его новые взгляды (он только что вступил в масоны, пытался проводить реформы в своем имении, но оказался обманут управляющим) резко контрастируют с скептическим настроением Болконского; князь Андрей полагает, что ни школы, ни больницы для крестьян не нужны, а отменить крепостное право нужно не для крестьян — они привыкли к нему, — а для помещиков, которых развращает неограниченная власть над другими людьми. Когда друзья отправляются в Лысые Горы, к отцу и сестре князя Андрея, между ними происходит разговор (на пароме во время переправы): Пьер излагает князю Андрею свои новые взгляды («мы живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там, во всем»), и Болконский впервые после Аустерлица видит «высокое, вечное небо»; «что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно проснулось в его душе». Для Болконского со встречи с Пьером началась (внутренне) новая жизнь. «Надо жить, надо любить, надо верить» – эти слова Пьера глубоко проникли в душу князя Андрея. Затем следует встреча с Наташей – и Болконский окончательно возвращается к жизни. Но начинает он с преобразований в деревне. Те предприятия, которые затеял у себя Пьер и не смог довести ни до какого результата, были исполнены князем Андреем. Он перевел триста душ в вольные хлебопашцы (т.е. освободил от крепостной за­висимости); заменил барщину оброком в других имениях; крестьян­ских детей начали учить грамоте и т.д. Весной 1809 г. Болконский поехал по делам в рязанские имения. По дороге он замечает, как все вокруг зелено и солнечно; только огромный старый дуб «не хотел подчиняться обаянию весны» — князю Андрею в лад с видом этого корявого дуба кажется, что жизнь его кончена. По опекунским делам Болконскому нужно увидеться с Ильей Рос­товым — уездным предводителем дворянства, и князь Андрей едет в Отрадное, имение Ростовых. Ночью князь Андрей слышит разговор Наташи и Сони: Наташа полна восторга от прелести ночи, и в душе князя Андрея «поднялась неожиданная путаница молодых мыслей и надежд». Когда — уже в июле — он проезжал ту самую рощу, где видел старый корявый дуб, тот преобразился: «сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные молодые листья». «Нет, жизнь не кончена в тридцать один год», — решает князь Андрей; он едет в Петербург, чтобы «принять деятельное участие в жизни». В Петербурге Болконский сближается со Сперанским — государ­ственным секретарем, близким к императору энергичным реформа­тором. Это реальный исторический персонаж. К Сперанскому князь Андрей испытывает чувство восхищения, «похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бона­парте». Князь становится членом комиссии составления воинского ус­тава. Но это приводит к новым разочарованиям. Вспоминая своих мужиков, их заботы, князь Андрей признает работу комиссии «праздной», далекой от интересов народа. Разочаровался князь и в самом Сперанском. А понять несоответствие своего идеала и конкретной личности помогла Наташа. Ее естественность, простота обнаружили фальшь Сперанского. Теперь Болонскому кажется, что в любви к Наташе – подлинное счастье. Но и этот светлый период был кратким. Наташа увлекается Анатолем Курагиным. И снова Толстой использует образ неба как символ счастья, предела исканий Болконского. Ему казалось, «как будто тот бесконечный, удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором все было ясно, но ничего не было вечного и таинственного». Жизнь представляется ему жестокой, ненужной, нелепой. Но события 1812 г. заставляют отступить его личную трагедию. Князь Андрей возвращается в армию. «Он весь был предан делам своего полка, он был заботлив о своих людях и офицерах и ласков с ними. В полку его называли наш князь, им гордились и его любили». Жить с людьми, с их простой жизнью – новый идеал Болконского. После смерти отца князь Андрей встречается с Кутузовым, прося назначения в полк. «Он понимает, — думает Болконский о Кутузове, — что есть что-то сильнее и значительнее его воли, — это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение <...> А главное — это то, что он русский». Это же. он говорит перед Бородинским сражением Пьеру, при­ехавшему, чтобы видеть сражение. «Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой и был прекрасный министр, но как только она в опасности, нужен свой, родной человек», — объясняет Болконский назначение Кутузова главнокомандующим вместо Барклая. В разговоре с Пьером накануне Бородинского сражения подчеркнуто, что мыслит князь Андрей сейчас так же, как и народ. Он говорит: «И так же думает Тимохин и вся армия». Во время сражения князь Андрей смертельно ранен; его приносят в палатку на перевязочный пункт, где он на соседнем столе видит Анатоля Курагина — тому ампутируют ногу. Болконский охвачен новым чувством — чувством сострадания и любви ко всем, в том числе и к врагам своим. Его жизненный путь завершается в единении с общей, народной жизнью. В эпилоге много внимания автор уделяет сыну Болконского – Николеньке. В нем продолжает жизнь душа отца, а значит, продолжается поиск истины. «Отец! Отец! Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен…» – таковы мечты Николеньки. Известно, что, вернувшись в 1870-е гг. к работе над романом «Декабристы», Толстой хотел сделать одним из героев Николеньку Болконского.

Итак, путь поисков Андрея Болконского – путь поисков истины. Набоков пишет об исканиях самого Толстого: «…мучительный поиск истины, правдоискательство было для него дороже, чем легкая, красочная, блистательная иллюзия правды. Старая русская правда с ее неистовством и тяжелой поступью никогда не была приятной собеседницей. Не будничная правда, но бессмертная Истина, не просто правда, но озаряющий собой весь мир свет правды… Истина – одно из немногих русских слов, которое ни с чем не рифмуется. У него нет пары, в русском языке оно стоит одиноко, особняком от других слов, незыблемое, как скала, и лишь смутное сходство с корнем слова «стоять» мерцает в густом блеске этой предвечной громады. Большинство русских писателей страшно занимали ее точный адрес и опознавательные знаки. Пушкин мыслил ее как благородный мрамор в лучах величавого солнца. Достоевский, сильно уступавший ему как художник, видел в ней нечто ужасное, состоящее из крови и слез, истерики и пота. Чехов не сводил с нее мнимо-загадочного взгляда, хотя чудилось, что он очарован блеклыми декорациями жизни. Толстой шел к истине напролом, склонив голову и сжав кулаки, и приходил то к подножию креста, то к собственному своему подножию».1



Так и Пьер Безухов ищет эту бессмертную сияющую Истину. Вопросы, которые он пытается разрешить для себя, не просты: «Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Какая сила управляет всем?». В салоне Анны Павловны Шерер он превозносил идеи французской революции и так же, как и Болконский, восхищался Наполеоном. Князю Андрею он говорит, что пошел бы на войну, если бы это была война за свободу. Его стремления и желания неопределенны: «…Он всею душою желал то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона», – пишет Толстой об устремлениях молодого Пьера. Он мечется, совершает ошибки, прожигает жизнь в компании Долохова и Курагина. Пьер, получив наследство, став графом Безуховым, становится и мишенью светских львов. Наивный, он не в силах разобраться в хитросплетениях, кознях, интригах, которыми теперь окружен. Тогда как светские люди живут этими хитросплетениями. Таков князь Василий, который, пишет Толстой, «не обдумывал своих планов, он еще менее думал сделать людям зло для того, чтобы приобрести выгоду. Он был только светский человек, успевший в свете и сделавший привычку из этого успеха… Он не говорил себе, например: «Вот этот человек теперь в силе, я должен приобрести его доверие и дружбу и через него устроить себе выдачу единовременного пособия», или он не говорил себе: «Вот Пьер богат, я должен заманить его жениться на дочери и занять нужные мне сорок тысяч»; но человек в силе встречался ему, и в ту же минуту инстинкт подсказывал ему, что этот человек может быть полезен…». Так все вокруг Пьера, вдруг ставшего «светским», происходит словно само собой. Получая приглашение Шерер, в котором и сказано то всего, что у нее будет красавица Элен, которой никогда не устанешь любоваться (причем сказано по-французски, что для Толстого немаловажно), Пьер «в первый раз почувствовал, что между ним и Элен образовалась какая-то связь, признаваемая другими людьми… как будто на него накладывалось обязательство…». Он умен, и, рассуждая об Элен, о возможности любви, он прежде всего отмечает про себя, что она глупа, затем приходит мысль, что это не любовь, «напротив, что-то гадкое есть в том чувстве, которое она возбудила во мне, что-то запрещенное». Он сразу вспоминает историю о любви к Элен ее брата Анатоля, вспоминает он и ее брата Ипполита – он слабоумный, а все говорят, что Элен и Ипполит похожи. Его женят на красавице Элен, и он даже не понимает, как произносит это роковое «Je vous aime». Тут же ему становится стыдно за себя. Безусловно, такой брак не может быть счастливым. И вопросы нравственности, вернее безнравственности, человеческой подлости, лицемерия, мучают Пьера, доводя до вспышек гнева. Он окружен ложью. Пьера Безухова мучает вопрос о связи его жены с Долоховым: намеки знакомых и анонимное письмо постоянно возбуждают этот вопрос. На обеде в московском Английском клубе, устроенном в честь Багратиона, между Безуховым и Долоховым вспыхивает ссора; Пьер вызывает Долохова на дуэль, на которой он (не умеющий стрелять и никогда не державший прежде пистолета в руках) ранит своего противника. После тяжелого объяснения с Элен Пьер уезжает из Москвы в Петербург, оставив ей доверенность на управление своими великорусскими имениями (что составляет большую часть его состояния).

По дороге в Петербург Безухов останавливается на почтовой станции в Торжке, где знакомится с известным масоном Осипом Алексеевичем Баздеевым, который наставляет его — разочарованного, растерянного, не знающего, как и зачем жить дальше, — и дает ему рекомендательное письмо к одному из петербургских масонов. По приезде Пьер вступает в масонскую ложу: он в восторге от открывшейся ему истины, хотя сам ритуал посвящения в масоны его несколько смущает. Масоны ставили основной целью навственное самосовершенствование – это и привлекло к ним Пьера, для которого главными вопросами в этот период были именно нравственные. Однако вскоре он разочаровывается в масонстве, поскольку и здесь видит то же: «братья» по ордену используют свое участие в ложах в личных целях, чтобы сблизиться с влиятельными людьми. Неудивительно, что призывы Пьера более активно участвовать в жизни, помогать страждущему человечеству не находят отклика и приводят к разрыву с масонами. Однако в начале, преисполненный желания делать добро ближним, в частности своим крестьянам, Пьер едет в свои имения в Киевской губернии. Там он очень рьяно приступает к реформам, но, не имея «практической цепкости», оказывается обманутым своим управляющим.



Пьер Безухов, разочаровавшись в масонстве, примирившись (внешне) со своей женой Элен, живет в Петербурге; в глазах света он — чудак и добрый малый, но в душе его продолжается «трудная работа внутреннего развития». Как и для князя Андрея, для него новый подъем связан с чувством к Наташе. Это настоящая любовь – нежная, бережная, дружеская, однако он связан узами брака с Элен. Невозможность личного счастья приводит Пьера к новому кризису – он разочарован теперь во всем, и в высоких стремлениях улучшить общество, и в освобождении крестьян. Вопросы, встающие перед ним теперь, мучительны: «К чему? Зачем? Что такое творится на свете?». Он жаждет распутать «запутанный, страшный узел жизни», но не видит никакого исхода. Новый подъем в нем происходит также в соприкосновении с народом в дни войны 1812 г. – на Бородинском поле, после битвы, в занятой неприятелем Москве, в плену. Однако далеко не сразу он приходит к пониманию истины. Толстой проводит своего героя через ряд испытаний, не всегда прямо ведущих к истине. С началом войны Пьер чувствует особенное радостное «жертвенное» чувство: «все вздор в сравнении с чем-то», чего Пьер не мог уяснить себе. По дороге к Бородину он встречает ополченцев и раненых солдат, один из которых говорит: «Всем народом навалиться хотят». На поле Бороди­на Безухов видит молебен перед Смоленской чудотворной иконой, встречает некоторых своих знакомых, в том числе Долохова, который просит прощения у Пьера. Во время сражения Безухов оказался на батарее Раевского. Солдаты вскоре привыкают к нему, называют его «наш барин»; когда кончаются заряды, Пьер вызывается принести новых, но не успел он дойти до зарядных ящиков, как раздался оглушительный взрыв. Пьер бежит на батарею, где уже хозяйничают французы; французский офицер и Пьер одновременно хватают друг друга, но пролетавшее ядро заставляет их разжать руки, а подбежавшие русские солдаты прогоняют французов. Пьера ужасает вид мертвых и раненых; он уходит с поля сражения и три версты идет по Можайской дороге. «Солдатом быть, просто солдатом!.. Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими», – решает Пьер. Он ужинает с солдатами, а затем на постоялому дворе ночью Пьер видит сон, в котором с ним говорит благодетель (так он называет Баздеева); голос говорит, что надо уметь соединять в своей душе «значение всего». «Нет, — слышит Пьер во сне, — не соединять, а сопрягать надо». Пьер возвращается в Москву, уходит из своего дома и живет в доме вдовы Баздеева. Еще до поездки в Бородино он узнал от одного из братьев-масонов, что в Апокалипсисе предсказано нашествие Наполеона; он стал вычислять значение имени Наполеона («зверя» из Апокалипсиса), и число это было равно 666; та же сумма получалась из числового значения его имени. Так Пьеру открылось его предназначение — убить Наполеона. Он остается в Москве и готовится к великому подвигу. Здесь Толстой словно возвращает Пьера к начальному пункту исканий. Казалось бы, он уже близок к тому, чтобы найти истину в единении с общей правдой и общей жизнью, но желание убить Наполеона, т.е. решить исход великой войны единолично, приравнивает Пьера Наполеону. Антинаполеонизм – лишь вид наполеонизма. Когда французы вступают в Москву, в дом Баздеева приходит офицер Рамбаль со своим денщиком. Безумный брат Баздеева, живший в том же доме, стреляет в Рамбаля, но Пьер вырывает у него пистолет. Во время обеда Рамбаль откровенно рассказывает Пьеру о себе, о своих любовных похождениях; Пьер рассказывает французу историю своей любви к Наташе. Наутро он отправляется в город, уже не очень веря своему намерению убить Наполеона, спасает девочку, вступается за армянское семейство, которое грабят французы; его арестовывает отряд французских улан.

Месяц в плену стал главной вехой на пути исканий Пьера. Он обменивается взглядами с маршалом Даву, известным своей жестокостью, и они понимают, что они братья. Это спасает Пьера от смерти. Французы расстреляли пятерых. Зрелище казни страшно подействовало на Безухова, в душе его «все завалилось в кучу бессмысленного сора». Солдатик Апшеронского полка Платон Каратаев помогает Пьеру упорядочить мир и открывает великую истину: отдельная человеческая личность не имеет значения. «…жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал». Терпение, смирение, любовь, доброта – вот истина, казалось бы, нехитрая, но постигнуть которую и, более того, жить в соответствии с которой, очень нелегко. Прийти к ней можно, только проделав большой и сложный путь, ошибаясь, поднимаясь и падая. «Не нашим умом, а божьим судом», «Рок головы ищет», «Час терпеть, а век жить» – эти и другие пословицы (по сути, готовые формулы, бери – и пользуйся) составляют основу великого смирения. По Каратаеву, лучше «безвинно напрасно пострадать», чем ненавидеть или какой-либо деятельностью стремиться преобразовать мир. В эпилоге, когда Пьер становится членом тайного общества, Наташа задает вопрос: одобрил бы Каратаев новую деятельность Пьера, и получает отрицательный ответ: «Нет, не одобрил бы». Каратаев остается для Безухова олицетворением «всего русского, доброго и круглого». Платон шьет французам рубахи и несколько раз замечает, что и среди французов разные люди бывают. Партию пленных выводят из Москвы, и вместе с отступающей армией они идут по Смоленской дороге. Во время одного из переходов Каратаев заболевает и его убивают французы. После этого Безухову на привале снится сон, в котором он видит шар, поверхность которого состоит из капель. Капли движутся, перемещаются; «вот он, Каратаев, разлился и исчез», — снится Пьеру.

Образ Наполеона в «Войне и мире» - одно из гениальных художественных открытий Толстого. Литераторы и критики, особенно французские, не раз упрекали его в предвзятости: Наполеон - личность, как бы то ни было, очень значительная, - дан здесь в резко сатирическом аспекте. В «Войне и мире» император французов действует в тот период, когда он, превратившись из буржуазного революционера в деспота и завоевателя, резко деградировал как человек. Толстовский Наполеон очерчен не столь однолинейно, как это может показаться на поверхностный взгляд. В нем отмечено не только самообожание, доходящее до абсурда, но и особого рода лицемерие, побуждающее его лгать даже самому себе. Иллюзорные, идеализирующие представления о Наполеоне, насаждавшиеся прежде всего им самим, оказались крайне живучими - наполеоновской легенде по-разному отдали дань виднейшие писатели XIX в.: Стендаль, Бальзак, Байрон, Гейне, Беранже, Мицкевич. Дневниковые записи Толстого в период работы над «Войной и миром» показывают, что он следовал сознательному намерению - совлечь с Наполеона ореол ложного величия («Дрожание моей левой икры есть великий признак»). Наполеон был для писателя не только агрессор, палач народов, но и «представитель жадного буржуа-эгоиста» - и уже в силу этого заслуживал безоговорочного осуждения.

В отличие от Бальзака Толстой был противником художественного преувеличения как в изображении добра, так и в изображении зла. И его Наполеон не Антихрист, не чудовище порока, в нем нет ничего демонического. Развенчание мнимого сверхчеловека совершается без нарушения житейской достоверности: император просто снят с пьедестала, показан в свой нормальный человеческий рост.

В последних частях романа-эпопеи вырастает грандиозная картина народного сопротивления захватчику. В нем участвуют и солдаты и офицеры, героически отдающие свою жизнь во имя победы, и рядовые жители Москвы, которые, несмотря на демагогические призывы Ростопчина, покидают столицу, и мужики Карп и Влас, не продающие сена неприятелю. Но одновременно в «жадной толпе, стоящей у трона» идет обычная игра интриг. Да и сам Александр I, лишенный тех дарований, какими обладает его французский антагонист, по-своему поддается безумию самообожания. Русский император, который с балкона Кремля кидает бисквиты восторженно приветствующим его москвичам, не менее смешон, нежели император французов, который в виде особой милости дергает за ухо своих приближенных. Толстовский принцип снятия ореола направлен, по сути дела, против всех носителей неограниченной власти. Принцип этот выражен автором и в энергично-парадоксальной формуле, навлекшей на него гневные нападки критики: «Царь - есть раб истории».

В «Войне и мире» - в соответствии с величием общего замысла - уровень нравственной требовательности художника к своим персонажам резко повышается. О защитниках Севастополя молодой Толстой еще мог писать: тут нет героев и нет злодеев, «все хороши, и все дурны». В романе-эпопее психологические характеристики отдельных персонажей - при всей гибкости, подвижности, при всем обилии оттенков - отличаются строгой определенностью нравственных оценок. Карьеристы, стяжатели, придворные, живущие призрачной, ненастоящей жизнью, в дни мира еще могут выходить на авансцену, вовлекать в орбиту своего влияния людей наивно-благородных (как князь Василий - Пьера), могут, как Анатоль Курагин, очаровывать и обманывать доверчивых женщин. Но в дни всенародного испытания типы, подобные князю Василию, или офицеры-карьеристы, подобные Бергу, стушевываются и незаметно выбывают из круга действия: они не нужны повествователю, как не нужны России. Исключение составляет лишь повеса Долохов, чья холодная жестокость и безоглядная отвага оказываются кстати в экстремальных условиях партизанской борьбы.

Толстовская концепция войны, сложившаяся в дни Севастополя, развертывается теперь на просторном историческом полотне. Война сама по себе для писателя как была, так и есть «противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие». Но в определенных исторических условиях война в защиту родной страны становится суровой необходимостью и может содействовать проявлению лучших качеств, заложенных в людях. Так, невзрачный капитан Тушин своей храбростью решает исход крупного сражения; так, женственно-обаятельная, щедрая душою Наташа Ростова совершает подлинно патриотическое дело, уговаривая родителей пожертвовать имуществом семьи и спасти раненых.

Новаторское, беспощадно откровенное, начисто отвергающее батальную романтику изображение жестокостей и ужасов войны в «Войне и мире» остается образцом для всех серьезных писателей XX в., обращающихся к военной теме. Первым в мировой литературе он показал посредством художественного слова важность морального фактора в войне. Бородинское сражение стало победой русских потому, что на империю Наполеона впервые «была наложена рука сильнейшего духом противника». Сила Кутузова как полководца основана на умении чувствовать дух войска, поступать в согласии с ним - Кутузов, этот дремлющий старик, жующий куриную ногу, побеждает, потому что понимает это. Чувство общности определяет образ его действий.



С Кутузовым прямо связаны философско-исторические размышления Толстого, кристаллизующиеся в многочисленных авторских отступлениях и во второй части эпилога. Полемически отталкиваясь от официальной историографии, сводящей события жизни народов к воле царей, королей, министров, писатель склонен выдвигать на первый план инстинкт в противовес интеллекту, стихийное, «роевое» движение масс - в противовес осознанным действиям отдельных лиц. Он утверждает: «Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, то уничтожится возможность жизни». Однако в его Кутузове раскрывается с полной ясностью и разум, и воля испытанного полководца, который не поддается стихии, мудро учитывает и такие факторы, как терпение и время. Сила воли Кутузова, трезвость его ума проявляются особо ярко в сцене совета в Филях: где он - наперекор всему генералитету - принимает ответственное решение оставить Москву.

Философский смысл романа-эпопеи не замыкается рамками России. Противоположность войны и мира - это, в сущности, одна из центральных проблем всей истории человечества. «Мир» для Толстого понятие многозначное: не только отсутствие войны, но и, в более широком смысле, отсутствие вражды между людьми и народами, согласие, содружество - та норма бытия, к которой надлежит стремиться. Это толстовское понятие мира принципиально противоположно той картине атомизированного, разъединенного общества, которое раскрывается в «Человеческой комедии» Бальзака, в «Ругон-Маккарах» Золя. Хотя во времена Толстого слово «мир» печаталось в заглавии его книги как «миръ», а не «мiръ», тем самым означая только отсутствие войны, фактически в романе-эпопее значения этого слова, восходящие к одному изначальному, многочисленны и разнообразны [с. 230-233, 235, 237-241, 245].2 Это и весь свет (мироздание), и человечество, и национальный мир, и крестьянская община, и другие формы объединения людей, и то, что за пределами той или иной общности, — так, для Николая Ростова после проигрыша 43 тысяч Долохову «весь мир был разделен на два неровные отдела: один — наш Павлоградский полк, и другой — все остальное». Для него всегда важна определенность. Она есть в полку. Он решил «служить хорошо и быть вполне отличным товарищем и офицером, то есть прекрасным человеком, что представлялось столь трудным в миру, а в полку столь возможным» (т. 2, ч. 2, гл. XV). Наташу в начале войны 1812 г. в церкви глубоко волнуют слова «Миром Господу помолимся», она понимает это и как отсутствие вражды, как единение людей всех сословий. «Мир» может означать и образ жизни, и мировоззрение, тип восприятия, состояние сознания. Княжну Марью, накануне смерти отца вынужденную жить и поступать самостоятельно, «охватил другой мир житейской, трудной и свободной деятельности, совершенно противоположный тому нравственному миру, в котором она была заключена прежде и в котором лучшее утешение была — молитва» (т. 3, ч. 2, гл. VIII). Раненый князь Андрей «хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область» (т. 3, ч. 3, гл. XXXII). Княжне Марье в словах, тоне, взгляде умирающего брата «чувствовалась страшная для живого человека отчужденность от всего мирского» (т. 4, ч. 1, гл. XV). В эпилоге графиня Марья ревнует мужа к его хозяйственным занятиям, поскольку не может «понять радостей и огорчений, доставляемых ему этим отдельным, чуждым для нее миром» (ч. 1, гл. VII). И далее говорится: «Как в каждой настоящей семье, в лысогорском доме жило вместе несколько совершенно различных миров, которые, каждый удерживая свою особенность и делая уступки один другому, сливались в одно гармоническое целое. Каждое событие, случившееся в доме, было одинаково — радостно или печально — важно для всех этих миров; но каждый мир имел совершенно свои, независимые от других, причины радоваться или печалиться какому-либо событию» (гл. XII). Таким образом, диапазон значений слова «мир» в «Войне и мире» — от мироздания, космоса до внутреннего состояния отдельного героя. Макромир и микромир у Толстого нерасторжимы. Не только в лысогорском доме Марьи и Николая Ростовых — во всей книге многие и разнообразнейшие миры сливаются «в одно гармоническое целое» соответственно небывалому жанру.

Толстовское человековедение вмещает в себя не просто исследование каждой отдельной личности в ее своеобразии, развитии, нередко в единстве противоположностей, но и особое внимание к различным формам межличностных связей, включая и высокоразвитое искусство семейно-группового портрета, и оценку каждого человека в зависимости от его отношения к общественному и национальному целому. В системе образов «Войны и мира» преломляется мысль, гораздо позже сформулированная Толстым в дневнике: «Жизнь - тем более жизнь, чем теснее ее связь с жизнью других, с общей жизнью. Вот эта-то связь и устанавливается искусством в самом широком его смысле». В этом - та особая, глубоко гуманистическая природа толстовского искусства, которая отозвалась в душевном строе основных героев «Войны и мира» и обусловила притягательную силу романа для читателей многих стран и поколений. Толстого упрекали в модернизации психологии персонажей, в приписывании людям начала XIX в. мыслей, чувств и переживаний, свойственных духовно более развитым современникам писателя. Любимые герои Толстого действительно изображаются психологически углубленно. Хотя Николай Ростов далеко не интеллектуал, сентиментальная песенка, которую он поет (т. 1,ч. 1, гл. XVII), кажется слишком примитивной для него. Но она признак исторического времени. В духе этого времени и письмо Николая к Соне (т. 3, ч. 1, гл. XII), рассуждения Долохова о женщинах (т. 2, ч. 1, гл. X), масонский дневник Пьера (т. 2, ч. 3, гл. VIII, X). Когда же будто бы непосредственно воспроизводится внутренний мир персонажей, не следует воспринимать это буквально. Умному и тонкому Болконскому понятно: мысль, чувство и их выражение не совпадают. «Видно было, что никогда Сперанскому не могла прийти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя все-таки выразить всего того, что думаешь...» (т. 2, ч. 3, гл. VI).

Внутренняя речь, тем более неосознанные ощущения и переживания, не поддаются буквальному логическому оформлению. И все же условно Толстой это делает, как бы переводит язык переживаний на язык понятий. Внутренние монологи в кавычках — именно такой перевод, иногда внешне противоречащий логике. Княжна Марья вдруг понимает, что скоро в Богучарово придут французы и что оставаться ей нельзя: «Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями!» (т. 3, ч. 2, гл. X). Внешне — прямая речь, но не думает же княжна Марья о себе в третьем лице. Подобная «внутренняя речь», понятая буквально, не была свойственна не только людям начала XIX в., но и никому впоследствии. Никакой человек никогда не мог успеть подумать о своей любви к жизни, траве, земле, воздуху, как князь Андрей в двух шагах от гранаты, которая вот-вот взорвется. Так передано обострившееся на грани жизни и смерти восприятие всего, что улавливает глаз.

Толстой пересказывает в своей авторской речи бред князя Андрея, описывает «мир» смертельно раненного: «И пити-пити-пити и ти-ти, и пити-пити — бум, ударилась муха... И внимание его вдруг перенеслось в другой мир действительности и бреда, в котором что-то происходило особенное. Все так же в этом мире все воздвигалось, не разрушаясь, здание, все так же тянулось что-то, так же с красным кругом горела свечка, та же рубашка-сфинкс лежала у двери; но, кроме всего этого, что-то скрипнуло, пахнуло свежим ветром, и новый белый сфинкс, стоячий, явился пред дверью. И в голове этого сфинкса было бледное лицо и блестящие глаза той самой Наташи, о которой он сейчас думал» (т. 3, ч. 3, гл. XXXII). Цепочка видений и ассоциаций замыкается на реальности, это действительно в дверь вошла Наташа, а князь Андрей и не подозревал, что она близко, совсем рядом. Пересказываются и философские размышления умирающего (оформленные подчас демонстративно логично), и его предсмертный символический сон. Даже неуправляемая психика предстает в конкретных, ясных образах. «Творчество Толстого — высшая точка аналитического, объясняющего психологизма XIX века...» — подчеркивает Л.Я. Гинзбург.



Толстовский психологизм распространяется только на близких, дорогих автору героев. Изнутри показан даже, казалось бы, абсолютно цельный Кутузов, которому истина известна заранее, но не Наполеон и не Курагины. Долохов может раскрыть свои переживания в словах, раненный на дуэли, но такой мир звуков и видений, который открыт внутреннему взору и слуху Пети Ростова в его последнюю ночь на партизанском биваке, недоступен по воле Толстого персонажам, занятым преимущественно самоутверждением.

Все приемы, использованные великим Толстым, значимы и связаны преимущественно с моральными исканиями. Так, он первым в литературе использует прием, который Шкловский назвал остранение. Толстой показывает оперу в восприятии Наташи Ростовой, которой «после деревни и в том серьезном настроении, в каком она находилась, все это было дико и удивительно»: «В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамейке, к которой был приклеен сзади белый картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою песнь, девица в белом подошла к будочке суфлера… мужчина с голыми ногами стал прыгоать очень высоко и семенить ногами. (Мужчина этот был Duport, получавший шестьдесят тысяч в год за это искусство.)…» (II, 5, IХ). А.К. Жолковский вслед за Шкловским видит в этом глубокую логику. Остранение оперы Толстой использует в морализаторских целях. «На протяжении одной короткой главы он заставляет Наташу перейти от естественного – «деревенского» – непонимания оперы к неохотному подчинению принятым в свете нормам («Должно быть это так надобно»),а затем и к полному и радостному приятию: «Наташа уже не находила это странным. Она с удовольствием…» – и более того, по-французски, соглашаясь с Элен, признает Дюпора admirable, что и знаменует степень моральной дезориентации, толкающей ее в сети Анатоля».3 Толстой непревзойденный мастер детали. Так, противопоставляя Элен и Наташу, он использует простые, очень понятные, но очень значимые детали. Глаз Элен мы не видим. Выражение глаз Наташи Толстой изображает в самых разнообразных оттенках: «сияющие», «любопытные», «вызывающие и несколько насмешливые», «отчаянно-оживленные», «остановившиеся», «умоляющие», «широко раскрытые, испуганные», «внимательные, добрые и печально-вопросительные» – в этих глазах все богатство духовного мира. Улыбка Элен – застывшая лицемерная маска. Улыбка Наташи – «улыбка радости и успокоения», «задумчивая», «торжественная», «детская». И, что примечательно, влияние Элен покзано как подражание Наташи улыбке холодной светской красавицы: «Голая Элен сидела подле нее и одинаково всем улыбалась: и точно так же улыбнулась Наташа Борису». Тем самым Толстой заставляет оглянуться на предыдущие улыбки Наташи, сравнить их, увидеть, какие перемены и под влиянием чего происходят в героине. Измена Наташи – лишь этап происходящих в ней движений, и они совсем не просты. Это спутанный клубок чувств, в которых она не может разобраться. «Все казалось ей темно, неясно и страшно…». Толстой подробно и стереоскопически анализирует состояние Наташи. Ее поступок показан с самых разных точек зрения: Анатоля, князя Андрея, Сони, Марьи Дмитриевны, Пьера. В этом разнообразии оценок нет места авторскому осуждению. Пьер пытается презирать Наташу, но в результате жалеет и понимает ее, а затем и любит. Именно на пике трагического витка в судьбе Наташи в Безухове просыпается истинное чувство к ней. Много критиковали Толстого за превращение Наташи в самку, чьей единственной заботой становится семья – жизнь мужа, детей, полное растворение в ней. Но, во-первых, способность чувствовать и любить Наташей не утрачена, во-вторых, понимание жизни мужа значит участие в ней духовно, т.е. ее развитие продолжается, а это очень много значит для Толстого, в-третьих, такая семья – идеал для писателя, и если в «Войне и мире» он показан лишь в эпилоге, то в «Анне Карениной» он будет явлен во всей полноте, во всех этапах – в семье Левина и Кити. Известны слова Толстого, записанные его женой, о том, что он в «Войне и мире» любил мысль народную, а в «Анне Карениной» - мысль семейную. Эти слова нельзя понимать буквально. В романе-эпопее о войне с Наполеоном «мысль семейная», конечно, тоже присутствует: тема мира-согласия, мира-единения непосредственно раскрывается прежде всего в эпизодах домашней жизни, объединяющей родителей и детей, братьев и сестер, в воссоздании той особой атмосферы, которая присуща каждому из изображаемых здесь семейств. К величайшим достижениям мировой литературы относится воссоздание особого мира семьи Ростовых, как бы озаренного поэтическим очарованием Наташи. Однако немаловажно и то, что Толстой, приступая к работе над «Анной Карениной» (1873–1877), в сильной степени находился во власти «мысли народной». По-своему выразилась эта мысль и в его работе над «Азбукой», выросшей из опыта занятий с деревенскими ребятами, и в его письмах начала 70-х годов, где он настойчиво возвращался к раздумьям о русском крестьянстве как источнике подлинной мудрости, правды, красоты и в искусстве, и в жизни.

В первые годы после своего появления «Война и мир» вызывала резкие столкновения «за» и «против» в русской критике и публицистике. Постепенно роман завоевал признание - не только в России, но и за рубежом. В конце 1879 г. вышло в Париже (в немалой степени благодаря хлопотам Тургенева) первое издание «Войны и мира» в переводе И.И. Паскевич. Перевод этот был дилетантским и неточным, но величие произведения Толстого сумели сразу же почувствовать просвещенные французские читатели: в их числе были Флобер и юный Ромен Роллан. 80-е годы отмечены взрывом международной популярности русской литературы. «Война и мир» проложила дорогу не только мировой славе Толстого, но и мировой славе русской реалистической прозы.




1 Набоков В. Лекции по русской литературе. С. 218–219.

2 Бочаров С.Г. «Мир» в «Войне и мире»//Бочаров С.Г. О художественных мирах. М., 1985. С. 229-248.

3 Жолковский А.К. Блуждающие сны и другие работы // Зеркало и зазеркалье: Лев Толстой и Михаил Зощенко. М., 1994. С. 123. Здесь же исследователь делает оговорку, что не касается более глубоких причин, что «измена Наташи носит характер аморального, но естественного бунта против рационализма отца и сына Болконских».Там же. С. 331.


Смотрите также:
Осенью 1862 г. Толстой женился на Софье Андреевне Берс
315.56kb.
1 стр.
Тема любви в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума»
25.53kb.
1 стр.
Л. Н. Толстой и оренбургский край
99.46kb.
1 стр.
Структурное подразделение гоу цо №1862 «Отдел туризма и экскурсий» объявляет предварительный набор желающих в группы по обучению в Англии
39.95kb.
1 стр.
Вопросы и ответы викторины «Лев Толстой и Тульский край»
145.54kb.
1 стр.
Лев Николаевич Толстой
118.27kb.
1 стр.
Лев Толстой
84.13kb.
1 стр.
Анализ отрывка из рассказа Т. Толстой
91.85kb.
1 стр.
Паразия Э. В. В поисках книги (по роману т. Толстой
39.9kb.
1 стр.
Урок по теме «Уж небо осенью дышало » Цель: обобщить и закрепить знания учащихся о произведениях, с которыми они познакомились в разделе «Уж небо осенью дышало »
141.19kb.
1 стр.
Урок литературы в 7 классе. «Л. Н. Толстой.
86.39kb.
1 стр.
Биография П. А. Столыпин Петр Аркадьевич (1862 1911)
11.33kb.
1 стр.