Главная
страница 1страница 2страница 3


Мама не работала?

Нет. Нет. Папа зарабатывал хорошо. Очень хорошо зарабатывал. И у нас была 3комнатная квартира с печным отоплением, очень хорошая, тепленькая такая. У нас было так, что топили из спальни мамы, и в детскую выходила печка. Я помню, печки были такие, знаете, такие отшлифованные как зеркала. Коричневые такие. Как зеркало были вот эти кирпичи. И тепло было так. А из кухни была в большую комнату, в столовую. Там когда плиту топили, она грела эту комнату. У нас было так, что каждый день даже не топили. Так тепло было. И зима была, конечно, не такая, как теперь, знаете. Снегу было много, снег был чистый, белый. Не было этой копоти, не столько машин, сколько сейчас. Естественно, что жизнь была хорошая. И президент у нас был хороший, и антисемитизма у нас не было. И он всегда выступал и говорил: все люди равные, и будем жить в мире и в дружбе. Вот. Хороший был президент вот этот Петс. Я помню, как сейчас, вот когда был 1941 год, так его сослали. А потом когда он приехал, так эстонцы стали все навещать его, так КГБ наше, не понравилось им. И они его сослали обратно, куда-то в Россию, и там он умер. А его внук до сих пор здесь, Петс, выступает и он в Госдуме. Очень на него похож, на дедушку. Интеллигентный человек был Петс. С высшим образованием, юрист был, умница такой. Да. Ну, что делать, жизнь меняет свои коррективы, и не все бывает так гладко, как хочешь. Такие дела.



Вы говорили не было антисемитизма. Ни на каком уровне, ни на бытовом, ни на государственном?

Нет. Нет. На работу брали всех, несмотря еврей ты или не еврей. Бизнесом занимались евреи – пожалуйста. И вот дядя Соломон, он был коммивояжер, он ездил за границу, знаете. Там вот бижутерия из Чехословакии была, чудесная бижутерия, ах, какая прекрасная. У мамы были такие броши, что это просто загляденье одно.


1 кассета, 2 сторона
Я вот не помню, насколько недвижимость, потому что лично у нас никакой недвижимости не было. Папина, как говорится, недвижимость была его скрипка и его руки. Вот.

Квартира у вас была арендованная?

Да. У нас была у хозяина.



Может быть, это вас спасло.

Да, хозяин у нас был очень хороший. Пеньковский. И тоже трагически у него сын погиб и дочка, дочка и сын. Сын был известный яхтсмен, и выиграл соревнование, в Финляндии были на яхтах. И он простудился, и получил воспаление легких, и умер. Красавец-мужчина, высокий, 2 метра высоты. Красавец! И дочка у них, слушайте, вот судьба, дочка у них тоже получила чахотку, очевидно, у нее жених был, они должны были пожениться в Германии, и очевидно он тоже заразился от нее, и оба умерли. Да. И вот когда советская власть пришла сюда, мы отдыхали как раз в Альгвиду, была такая дачная местность. И вот туда как раз около железной дороги была, как раз эшелон, и моряки. На эти часы не смотрите, они неправильные. Они стоят. Вы знаете, они приехали, «Яблочко» танцевали, и все. В общем, моя мама была покорена, говорила: ой, хоть бы там был хоть один еврей. И командир. Стали говорить, кто вы и откуда вы. Короче говоря, все секреты он маме не рассказывал, но дал понять, что скоро будут базы в их руках все. Мама еще говорит: чего вы раньше не приехали? А потом она говорила: о, хорошо, что раньше не приехали. Конечно, я вам скажу честно, что в России больше антисемитизма, чем здесь. И даже сейчас тоже.



Сейчас в особенности, мне кажется.

Да, потому что как видно, все эти дела…



Блюма Яковлевна, вы в какой-то детской сионистской организации были?

Никогда, ни в жизнь. Нет. Единственное, что я была – в пионерах, когда русские приехали сюда, меня взяли в пионеры. И тоже это кончилось тем, что мы уехали, и с меня ни пионер, ни комсомол, ничего. И лучше, что ни в какой партии я не была.



Родители в синагогу ходили?

Да, да. Мама особенно ходила, а папа был занят всегда, ведь вечером были все эти трапезы. И собирались, мужчины были внизу, а женщины наверху. И мама ходила. Мама, конечно, была религиозная. Она свинины не ела, никогда у нас дома свинины не было. Телятина, говядина.



Кошерное?

Кошерное, да. А папа наедался в ресторанах свинины, говорит: закажу себе карбонад свиной, отбивную с картошкой, говорит, рюмочку 50 г. Знаете, все художники и артисты, я вам честно скажу, любят хорошую жизнь. Вот. А папа знал только зарабатывать деньги. Приносил деньги домой, а мама уже сама распоряжалась, как оно что и что нужно.



И дети тоже были целиком на маме?

Да, на маме. Да. Папа особенно воспитанием не занимался. Но у нас было дома строго очень. Нас никогда не били, не ругали. И только стоило посмотреть папе в глаза, уже поняли, чем это пахнет. Я любила всегда знаете что, во время еды болтать ногами. Так меня сажали в угол. Вот будешь стоять, пока мы не поедим, а ты будешь последняя. И боже упаси, чтобы не почтить родителей, или огрызнуться, или непослушание. Такого вообще не было. Это исключено было, это нельзя было вообще. Ну, вот, так что строгость была дома очень. Когда вот сказали, что ты должна быть дома вот в это время, и если ты на минуту опоздаешь, все, в следующий раз, ты уже знаешь, чем это пахнет – никуда не выпустят. Да. И потом папа, мама должна была знать, с кем я дружу, куда я хожу, вот, кто мои подруги. Все должны были знать дома.



В выборе подруг вас не ограничивали, то есть, это не обязательно должны были быть еврейские девочки?

Нет, нет.



К этому дома относились спокойно?

Это исключено. У меня были школьные подружки, и мы ходили на площади Победы, вот Томпиа, знаете? Идет наверх вот гора такая. Так мы ездили финскими санками туда, и спускались вниз. Да, потому что машин-то не было. Вообще не было ведь машин, автобусов не было. Народу-то было мало в эстонское время. А уже когда советские войска нахлынули сюда, и бабки, и детки – вот тогда уже было все. Тогда уже народу стало много, и все. Ну, что ж, мы ни в чем не были замешаны, и нам нечего было бояться. Папа работал честно, порядочно. Никого не грабили, и никого не обманывали. Нам было все равно. Потому что нас не обижали и раньше, и при советской власти не обижали. Папа занимал хорошее место очень, политикой не занимался.



Блюма Яковлевна, когда была война в Польше, помните, в 1939 году. Как-то это отразилось на вашей жизни, здесь же были польские беженцы. Вы знали тогда, что Гитлер уничтожает евреев?

Вы знаете, я не знаю. Может быть, родители и знали, но нас, детей, в политику не посвящали.



А когда начали здесь создавать военные советские базы, вот вы рассказывали, как мама познакомилась.

Да, они плясали «Яблочко», и маме так это понравилось. Да, но она ведь не знала суть дела, досконально.



А в 1940 году знали, наверное, только то, что вот эти лозунги «Мир, равенство, братство»?

Да, но это только на словах, да.



А в 1940, когда уже Эстония стала советской, как-то дома у вас это комментировали? Я понимаю, что вы тогда еще не понимали.

Во всяком случае, когда папа с мамой разговаривали, мы сидели у себя в комнате. Никакой политики, ничего. Даже когда гости были, день рождения или что, в 9 часов – все, поклонились и ушли в свою комнату, чтобы не слушать, что старшие говорят. Это был закон. Никаких таких разговоров при нас не говорили, и мы поэтому не знали ничего.



А у бабушки, когда началась национализация, ей оставили ресторан? У нее дом свой был?

Нет. Дом не был свой, только помещение ресторана. Бабушка уже тогда давно не работала. Бабушка была уже старая, ей уже было за 50, и руки тоже были уже, знаете, подагра, как у меня. Такие стали страшные, а какие были ручки у меня! Я работала на железной дороге, на машинке печатала. И мне моя подруга Рая говорит: Блюма, какие у тебя были ручки, Боже мой, всегда маникюр, чистенькие такие, пальчики… Да, но что делать… Мой муж всегда говорил: ты иногда в паспорт смотри. Да.



Подагра – это тяжело, но не худшее из того, что бывает…

Да. Если бы хоть у меня так ноги не болели, так страшно болят суставы. И мне надо было идти на операцию, но я не пошла. Потому что, знаете, мне врач сам сказал, вы знаете, я, конечно, как врач, не могу вам отсоветовать, но вы сами должны знать, что бывают случаи, когда ставят новый протез, и протез не усваивается. А что вы будете делать? Вы одна, кто будет за вами ухаживать? Будете на коляске передвигаться из комнаты в комнату. А так я хожу и на базар, я стираю, я убираю. Я сама даже окна мою. Я из еврейской общины, они всегда удивляются – почему вы не вызываете людей? Я говорю: пока я сама могу, вот витрину всю вымыла, стекла, все. Все я сама, и стираю, хотя мне это и не надо. У меня есть подруга, которой я оставила эту квартиру, когда я умру, у меня же ни родственников, никого нет. Я осталась совсем одна, у меня очень рано умерли все. Папе было 63 года, 4 инфаркта. Дядя Миша в 52 года умер, уж не говоря о бабушке, и тетя Марта, они умерли уже давно. У тети Марты был сын, вот этот Гера, Герочка, единственный сын. И вы знаете, как он трагически погиб. В Эстонском корпусе он воевал, и вы знаете, они заняли какой-то населенный пункт на Саремаа, и там он вообще на еврея не был похож, типичный немец, и фамилия Фридлендер. Герман. И как-то его волной с танка сбросило в сторону немцев, и его взяли в плен. Он говорил в совершенстве по-немецки, и все. И вот они решили, что он немец. А потом, когда было наступление, он остался там, как-то укрылся, и эстонцы сказали: ты, мол, шпион. Как это еврея они оставили в живых? Он говорит, да я не знаю. Я с ними по-немецки говорил, и я не знаю почему. И вот, его послали на линию фронта, на первую линию. И там он погиб. Вот так. Да, единственный сын тети Марты, она была так удручена, и ей было страшно обидно, что так вот. Да.



Спасся от одной вероятной гибели…

Да. Жалко, конечно. Высокий, красивый парень был, и нос был такой, не еврейский, знаете, типичный немец. Да, но что делать… От судьбы не уйдешь. И вот так вся наша семеечка ушла. Сестре было 59 лет, тоже вот умерла от рака. Да. Врачи наши хорошие… Маме было 59 лет. Да, и я осталась одна, без никого. Хорошо, что у меня есть много хороших друзей, вот эта подруга моя Хельке с Томасом. Они то картошку мне из деревни, яички свеженькие из-под курицы, и всем, чем могут, помогают мне. И еврейская община, спасибо ей тоже огромное. Они мне тоже пакеты каждую неделю, что-нибудь подкинут – или куриные ножки, или фарш, что-нибудь. Я им от души очень благодарна. Они всех еврейских бабушек, которые остались, тут еще есть одна, знаете, Мария…



Соркина?

Соркина, да. Ей 102 года.



Уже 104!

104 уже? Господи!



Она 1901 года, марта 1901, вот ей уже 105. Да, я в прошлом году брала у нее интервью, ей было 104.

А вы сами живете где?



В Киеве.

В Киеве? У меня туда уехала подруга, и там умерла. Светлана, тоже от рака умерла. Мы откуда познакомились, я жила ведь раньше, когда я замужем была, на Нарва манте, и вот там она жила тоже. Валуйская фамилия ее. И она интересная женщина была, еврейка, и она уехала. И зря она уехала, потом она жалела. Думала, что там ее счастье ожидает, но не тут-то было. Вот такие, миленькая, дела. А как у вас жизнь? У вас ведь новый президент?

………..

Ельцина все называли пьяницей, и благодаря этому пьянице мы получили свободу. И вот его хотели убить тут, вы не знаете? Его на самолете хотели отправить, и узнали, что его хотят сделать… Нападение на него, и его отправили через Ленинград на машине. Он же подписал не в трезвом виде, что он был пьяный, когда подписывал этот пакт.



Ну, и слава Б-гу, что подписал.

Да. Скажу честно, что, конечно, кто-то выиграл, а кто-то проиграл. Мы, пенсионеры, конечно, проиграли, наша жизнь уже, как говорится, закончена, нам все равно. Но я вам скажу, что сколько есть – столько есть, пенсия моя 2800 крон, вот благодаря тому, что я была в России.



И вы приравнены к репрессированным?

Да, да. 2814 крон.



Трудно судить, когда не знаешь, какие расходы, абсолютная цифра ничего не говорит.

Да. Вот квартира мне обходится каждый месяц, ну, это когда отопление зимнее, 1160, ну, это вода, канализация, уборки, всякие вот эти услуги. Вот. Ну, за электричество тут, за телевизор, у нас кабельное телевидение, это тоже я плачу, в общем, 2000. А что остается – 814. А лекарства? А смотрите, какой арсенал у нас в кухне лекарств, которые я каждый день принимаю. А это спросите у нашего правительства, как жить.



И никаких дотаций для малоимущих?

Еврейская община только вот иногда…



А государственных нет?

Нет. Только вот благодаря тому, что я в России была как репатриированная, так у меня есть карточка, и я эти рецепты отдаю туда Ларисе, в еврейскую общину. И они тоже уже дают с гулькин нос, что они дают. Я имею право на 1000 крон в год, 1000 крон, а сколько у меня уходит? 350 крон стоит одна Омега, это немножко больше, чем на месяц. Это 100 капсул, это чистый жир рыбий, лососинный жир в капсулах. Потом для суставов 350 крон стоит 100 капсул, и 3 раза в день я должна брать одну таблетку, 3 раза в день. А 120 стоит кларитин, который стоит 120 крон, и там 30 штук, от аллергии. Потому что у меня страшная аллергия, от чего, я не знаю. Иначе я ночью просыпаюсь. Я на себя в зеркало смотреть не хочу, мне противно смотреть.



Все мы, к сожалению, не молодеем.

В том-то и дело, это меня утешает только. Единственное это меня утешает. Так что лекарства очень дорогие. Вот такие дела, я не знаю, навряд ли будет что-то лучшее, потому что каждый смотрит, чтобы был свой карман полный, а на других наплевать. Ну, Б-г с ними.



Когда началась депортация, никто из вашей семьи не пострадал?

Пострадали. Да. Пострадали. Тут осталась папина двоюродная сестра со своей семьей, я не знаю, их в Клоога или…



Депортация советская, 14 июня 1941 года.

А, эта. Нет, это нас не коснулось. У мужа мать была сослана в Сибирь. В Красноярск. Так что в нашей семье никого не было. Мы не были богатыми, что с нас брать. Собственности не было. Магазинов не было, ресторанов не было. А бабушка, так она уже даже до советской власти, уже в эстонское время, закончила все, потому что была нездорова.



Если не трудно… А Михаил был старше вашего отца, младше?

Он младше был. Да.



Чем он занимался?

Скрипач.



А семья у него была?

Нет. У него была одна дама, с которой он жил 13 лет. Она владела 15 языками, она была переводчицей где-то в посольстве. И вот когда Гитлер призвал своих сыночков… А у нее был сын от первого брака, Отти. Фашист. И вот она только из-за этого, а дядя так переживал. Сказал бы одно слово: Ильзе, останься, и она бы его отправила одного и осталась бы. Она так его любила, 13 лет, интересная женщина была. Очень интересная, интеллигентная.



Дядя не захотел?

Вы знаете, из-за бабушки, честно говоря. Она была только за еврейку, чтобы он женился на еврейке. И так он не нашел никого, таскался с одной, как говорится, и с другой, и кончил так. Что ничего хорошего из этого не получилось. Не создалась семья. И Отти приезжал сюда, когда мы уезжали, вы знаете, когда мы приехали обратно, говорила хозяйка квартиры, где дядя жил перед тем, как он уехал в Россию, сказала, что к вам приходил, вас искал немецкий эсэсовский офицер. Это был Отти, он хотел его убить. Он бы его убил, если бы дядя остался. Это точно. Да.



А у родителей была традиционная еврейская свадьба?

А как же! Хупе, да.



Иначе не бывало?

Иначе не бывало. Да. Хупа была. Да. У нас были карточки тоже, но все это осталось во время войны тут. Мы уехали. И нас же обокрали на вокзале. Все вещи, которые были с собой. Всем были сделаны отдельные чемоданы. Вот детям один чемодан, сестре один чемодан, ее вещи все, мамины отдельно, и папины, туда положили все новые вещи, и рубашки, и белье нижнее. Вот за 25 лет, у них серебряная свадьба была уже тогда, и тогда все вот эти подарки были серебряные, сахарницы, и ложки, и вилки. Все, короче говоря. Украли этот чемодан на вокзале. И папины фотографии были там. И благодаря этим фотографиям мы узнали, кто это был. Который украл. Это были там Златкины одни. Он работал потом в КГБ, и мы не стали с ними связываться. И выяснять. Но жена Златкина, она показала нам фотографии папины. Дура такая, показала маме фотографии: вы знаете, у меня есть фотографии вашего мужа! Я не знаю, откуда Иван их достал, но есть его фотографии. И вот мама так и подумала, что это они. Они там и жили, припеваючи. А он потом работал в КГБ, и мама не захотела начинать ничего. Пусть подавятся! И Б-г наказал их, этот Ваня потом попал под поезд, и ему отрезало ногу. Нельзя радоваться, но нехорошо брать чужое. Не надо, это счастья не принесет. Мы остались, слава Б-гу, живы, и больше ничего не надо.



А о вашем дяде Соломоне. У него была семья?

Да, была.



А год рождения его вы не знаете? Он старше, младше мамы был?

Понятия не имею.



А у дяди Соломона…

Была жена. Да. Ида, и сын был Миша. Сын Миша. А Миша тоже умер недавно, в каком году он умер? Сестра умерла в 1982, и он умер тоже в 1982, месяц, по-моему, разницы.



Они благополучно пережили Холокост?

Да. Никто в Холокосте не был. Дядя умер во время войны, умер. В общем, там было что-то такое, что дядя на фронте не воевал, потому что у него было зрение плохое, он носил очки. И один польский еврей принес к нему пакет, и сказал: Соломон, можно оставить у тебя пакет? А дядя, дурак, не смыслил, и говорит, ну, оставь, конечно. А потом пошел и заявил, и арестовали дядю. Оказывается, это были краденые вещи. И должен был ответить вот этот польский еврей, его хотели засадить, но он выкрутился. И в общем, дядю послали потом в штрафную, и там он умер. Так что наша семья вся, как говорится, слава Б-гу, что мы не были ни в чем замешаны. Дядя тоже, но вот так попался. Да. Жена приехала, она эвакуировалась со своей родней. Эти были… Я уже не помню ничего, слушайте.



Да это не так и важно.

У нее, у тети Иды, был брат, и они уехали в Узбекистан, и тетя поступила там на ткацкую фабрику, и была стахановкой еще. Да. Тетя Ида. А Миша был в эстонском корпусе, воевал. Он был музыкантом. Да. И вот он приехал, и первый, который приехал и прислал нам весточку. Тетя Люба, говорит, твоя квартира… А он приехал первый, эстонский корпус же вернулся перед тем, как мы из Ярославля приехали. Они освобождали Таллинн. Так вот, тетя Люба, говорит, я был в вашей квартире, и ваша квартира цела. Вот. Цела. Приехали, и нас…



Цела, но не для вас.

Да. Юде, евреи, говорит, что вы здесь ищете? Да. Это уже после фашистов осталось, знаете. Ведь многие эстонцы были…



А это был русский дворник?

Эстонец. Эстонец, да. А потом они достали справку, якобы что у них сын в Красной армии, что их нельзя выселить. А оказывается, он был в немецкой армии, там наверху жила тоже фашистка одна, Кирстику. И она дала, она была судьей, и дала справку фальшивую им. А потом мы получили хорошую квартиру. И выменяли потом.



Это уже после коммуналки?

Да, после коммуналки. Мы выменяли очень хорошую, мы жили на Кунгари там, напротив телевизионной вышки. Там я и замуж вышла. Мама там умерла у нас. Так все связано одно с другим.



Вы говорили, вы в эвакуации поступили в медицинское училище.

Да.


Это уже в Ярославле?

В Ярославле, да.



Сколько классов вы до этого кончили? Вы уже тогда по-русски хорошо разговаривали?

Да, тогда уже хорошо. Я тогда 7летку кончила, там же только 7летка была. 3 года мы прожили в Чувашии, и потом уже уехали в Ярославль. Я там окончила, да, эти курсы я окончила. И потом приехала сюда, и поступила в военно-морской флот. Был в морском флоте, был госпиталь военно-морского флота. В Кадриорге. А потом я вышла замуж, и мой муж очень ревнивый был, Ватис, и сказал – нечего тут с морячками.



А как вы познакомились с вашим мужем?

В доме офицеров.



Местный?

Приезжий. Из Одессы приехали. Он был одессит самый настоящий, причем, жулик. Вы знаете, когда я с ним познакомилась, так мама сказала – а, вы из Одессы, одесские жулики известные! Ну, мама же знала, она же в России жила. Он говорит – нет, я одессит, но не жулик. Вот это бабушка моя.



Бабушка папина?

Папина мать. Да. У меня бабушки другой нету даже фотографии. Это моя сестра. Моя сестра работала всю жизнь маникюршей. У нее были все такие клиенты, такие знатные дамы. Уже свой, выбранный, как говорится… Это папа мой.



У вашей сестры, мне кажется, совершенно арийская внешность.

Арийская?



Да, на фотографии.

Это папа. А это я и сестра. Сестра на 5 лет меня старше была. А это я в школе, видите, вот тут. Это наш класс. Вот это тоже моя бабушка, папина мать.



Но тут она совсем юная, а тут уже постарше.

Да. Вот это у них, когда она уже работала в ресторане. Это моя сестра с нянечкой, вот эта которая Женя, она всегда говорила по-немецки с нами. Это мы в Пярну, когда мы были маленькими детьми, мы отдыхали в Пярну. Потому что папа там работал, в оркестре играл летом. Так мы были тоже там.



Это вы с гувернанткой?

Это с мамой, да. Мама очень плохо у нас выходила. Это бабушка в цыганском костюме. А это моя мама, я всегда когда на кладбище не могу пойти, так я зажигаю свечку тут, и мамочку вспоминаю. И цветочки. Да, ушли все… Я вам хочу показать. А вас как зовут?



Элла.

Эллочка, вот это я. Похожа?



Похожа.

Да, когда-то и мы были… Вот это мой первый муж, одессит. Вы знаете, он на Мишку-аристократа, вот фильм был. Видели когда-нибудь, вот он на артиста этого похож.



А вы просто красавица.

Ну, прямо. А это в Крыму, я и Крым объездила весь, и весь Советский Союз, все курорты. Мы с мужем были железнодорожники. И мы ездили везде. Вот у меня волосы были роскошные. А теперь я и стригусь сама, вот я и вчера подстриглась. Вот я, вот мой муж.



Это второй муж?

Второй, да. Да. Везде улыбаюсь, зубы красивые. А теперь ни одного зуба нет во рту, все вывалились. А что делать? Волосы у меня были роскошные. Вот это мы на Кару жили, там внизу магазин был. Помните, Комтранс? Вы не помните этого, внизу на Кару, на Туукри Пик? Да. Внизу был магазин. А это моя сестра и мама, напротив театра «Эстония» скверик такой был. Да, вот там вот все. И все мы маленькие были ростом. Это дядя Миша, да. И вот не женился.



Наверное, слишком красивый был, много было претенденток?

Наверное. Это я и сестра, а это на свадьбе с мужем у подружки. Это папа, вот у него брови черные были. И посмотрит вот так, знаете – аж мурашки по телу! Строгий был! Это сестра моя. Вот хочу вам показать, это мы с мужем, день рождения был, это мы за столом. А я хочу вам показать из Америки. Родственники, американцы. Это в Закарпатье я была, Джермук. Нет, не Джермук, там Нафтуся.



Трускавец?

Вот-вот, в Трускавце я пила вот эту знаменитую воду. Да. А это Сочи, 1955 год. Да. Это моя мама, вот бабушка, папина мать, и мамина мать не дружили. Они были как на ножах. Почему – не знаю. И эту карточку отрезали, там мама со своей матерью, и эта карточка была кому-то не в угод. Это наша семейная фотография. А тут папа. Я сейчас посмотрю. А, американцы. Вот это мамина сестра, тетя Фанни с мужем, и это ее дети. И одна из этих детей, не знаю, чья дочка, вышла замуж за американца. Смотрите, какая пара! Высокие, длинные такие. Это нам прислали, видите, уже по-еврейски написано.



Это уже после войны?

Уже после войны нам прислала тетя Феня, она так обрадовалась, что мы живы остались. И стали посылки нам посылать. Они фактически нас одели с головы до ног. Мы приехали же, знаете, мама оставила каждому по платью и по паре туфель, чтобы хоть не стыдно было приехать. 2 кассета, 1 сторона


<< предыдущая страница   следующая страница >>
Смотрите также:
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: март 2006 Интервьюер: Элла Левицкая
381.1kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
563.55kb.
2 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: октябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
373.94kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
569.91kb.
4 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
408.64kb.
3 стр.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона
594.49kb.
5 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета 1 сторона
839.68kb.
6 стр.
Интервью Киев Украина Интервьюер: Элла Левицкая Дата интервью: июль 2003 1 кассета, 1 дорожка
564.32kb.
3 стр.
Интервью Киев Украина Дата интервью: октябрь 2003 Интервьюер: Элла Левицкая 1-я кассета, 1-я сторона
430.04kb.
3 стр.
Интервью Киев Украина Дата интервью: июль 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона
724.88kb.
4 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая
554.85kb.
4 стр.
Интервью Москва Россия Дата интервью: январь 2005 Интервьюер: Элла Левицкая
548.81kb.
4 стр.